Текст книги "Я тебя не любил... (СИ)"

Автор книги: Даша Коэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 25 страниц)

Глава 46 – Новое начало

Такая пустота была на душе.

Но она меня не тяготила. Напротив. Я наконец-то почувствовала вожделенную легкость.

И ни с чем не сравнимое облегчение.

Как объяснить?

Я все это время, после развода с Лиссом чувствовала себя оплёванной. Грязной – и внутри, и снаружи. Словно бы пустила себе в душу по доброте сердечной неправильного и подлого человека, а он высрался посреди комнаты и ушел, на прощание громко хлопнув дверью.

Мол, ну такое…

И вроде бы каждый божий день я пыталась убрать все это дерьмо. Заливала пятно отбеливателем. Драила. Скоблила. А оно все равно воняло, отравляя мне жизнь.

А я все никак не могла понять: за что?

Где эта тонкая грань, когда человек имеет право поставить на одну чашу весов свои писечные дела, а на другую – жизнь человека, его гордость и чувство собственного достоинства?

Получается, что ее нет?

Если у тебя есть деньги, власть и минимум ответственности, то ты просто делаешь, что в голову взбредет, а люди должны взять и найти тебе за это оправдания.

На моря же возил.

Машины дарил.

Шубы покупал.

Вот только вопрос: а я об этом просила?

Все равно, что подарить жизнь ребенку, а потом загнобить его за то, что он стал музыкантом, а ты хотел, чтобы менеджером среднего звена. Парадокс человеческой наглости.

М-да.

Нет я, разумеется, тоже не без греха. Но давайте честно, я Игнату никогда не врала, что меня все устраивает. Не изменяла. Не стреляла равнодушно в спину, зная, что он любит меня и ему обязательно будет невыносимо больно от моего предательства. Я, в конце-то концов, просто была неудобной.

А еще полюбила того мужчину, каким Лисс мне представился с самого начала.

Вот и вся моя ошибка.

Милый. Нежный. заботливый.

Это ведь потом выяснилось, что ему нужно активно сосать глубоким горловым двадцать четыре часа в сутки и по щелчку пальцев принимать коленно-локтевую.

Несложно догадаться, чтобы у нас с ним получилось, если бы та прошлая Аня на берегу знала обо всех этих подводных камнях.

А я скажу, что – аж целое ничего.

Три с лишним года лжи. И все это только во имя того, чтобы один человек стал еще более богатым, чем был прежде.

Какая бы я ни была на тот момент непроходимая дура, я ничем не заслужила, чтобы меня купили, как вещь. А потом бы еще и обвинили в том, что во мне не хватает каких-то жизненно важных функций. А требовать имеют право, ведь меня, оказывается, с социального дна выдернули, отряхнули и в сытую жизнь поселили.

Но что по факту?

Да ни хрена! Можно подумать, я одна такая горемыка по белому свету ходила.

Обычная провинциальная девчонка. Да, зашоренная. Да, свято верящая в волшебных принцев и единорогов. Ну и что? Не я первая, не я последняя.

Но я ведь в институт сама поступила. И место в общаге получила. И подработку нашла без чужой помощи. Чай, не сдохла бы точно без Свет Ясно Солнышко благодетеля Игната Лисса. Да и отец за волосы в брак не потащил бы меня, кто бы и что не говорил. Да продал бы в очередной раз, но через мою голову точно прыгать бы не стал.

А иначе он бы меня и у Лисса забрал, не гнушаясь никакими средствами, верно?

Кусок дерьма под удобоваримым, типа как благородным соусом – вот что мне подсунули в свое время. А затем еще и обвинили в том, что я не слопала его с превеликим удовольствием, благодаря за изысканный вкус.

Что ж…

Теперь же в душу Игната нагадила я. А свою поставила на проветривание.

Как это было?

Как проглотить горькую пилюлю. Противно, но знаешь, что так надо, и потом тебе станет легче.

Меня ведь никто никогда не лечил. Меня просто ломали, кому и как было нужно, а потом равнодушно ждали, когда кости сами собой срастутся. Вот так всегда: каждый поступал со мной так, как считал, что проще. А удобной и покладистой обязана была быть лишь я.

И я научилась молча терпеть.

И упорно двигаться к цели, четко понимая только одно: в этом мире каждый сам за себя.

И если я не отстою свою поруганную честь сама, то это никто за меня не сделает.

Но и жить дальше, корча вид, что я все забыла и простила, я тоже не могла себе позволить.

Потому что тогда бы знала не только я, что со мной так можно. Я уже один раз позволила себя опустить. Значит, буду делать это снова.

И снова.

И снова.

Но провинциальная девочка Аня изменилась. И решила, что она больше не терпила. Что с ней так нельзя. И дала сдачи, показывая всем и каждому, что со мной надо считаться. что я не просто симпатичное приложение к своему мужчине.

А женщина, которую надо ценить!

Разве я многого хотела?

Разве многого просила?

Но ни Игнат, ни Паша не дали мне главного в браке – уважения.

Игнат макнул меня головой в парашу – чтобы я ушла.

Паша сделал это – чтобы я осталась.

И теперь я не знала, что хуже и страшнее. Когда с тобой это делает человек, которому на тебя откровенно наплевать. Или тот, кто тебя любит.

А я…

Я, душевно совершенно опустошенная, сердцем все равно к нему тянулась – к Паше. К своему создателю. И день за днем вдали от него гнила от тоски.

Беспросветной. Неосознанной. Дикой.

Лисс же только сильнее подливал в костер моей разгорающейся агонии керосина.

Душил своими опостылевшими и мне ненужными чувствами. Пока не начал откровенно раздражать.

Банально вышло. Но да – уж так устроен человек. Чтобы научиться что-то ценить, это что-то нужно потерять. Желательно навсегда. Так случилось и со мной. И я могла бы допустить, что когда-то еще все можно было спасти, но нет.

Нельзя было.

Во-первых, мне нужна была моя горькая пилюля.

Во-вторых, невозможно строить дом и рожать детей на пепелище.

Ибо я эту убогую философию Сенкевича никак не могла принять, сколько бы он меня ни муштровал. да, я все понимала. И да, я ничего не отрицала. Но для себя выбрала вот так – где я не буду размениваться на меньшее.

Больше никогда.

Потому что я до сих пор свято верила в то, что если ты связал себя с человеком узами брака и обещаниями любить его и уважать, то вместе со всем этим еще и принял на себя обязательство: что, несмотря ни на что, кот твоего родного человека будет жить.

Если надо, то вечно.

И я не хотела его проверять. Не хотела переживать за него.

Я хотела просто быть уверенной, что мой любимый человек не даст его в обиду.

Что он будет рядом.

И мой кот, купаясь в нежности и заботе, будет тихо мурчать и счастливо жмуриться в своей коробке. Пока я точно также буду кутать в свою любовь его кота.

Именно поэтому я и ушла – потому что люди не меняются для другого человека.

Они меняются только для самого себя. И не мне было заставлять кого бы то ни было перекраивать себя по моим лекалам. Ибо человек должен был захотеть это сделать сам.

Только так.

Я ведь себя изменила. А толку?

Потому-то я сидела сейчас на могиле своей матери с початой бутылкой шампанского в одной руке и снимком моей нерожденной дочери в другой.

И мне бы праздновать начало своей новой, свободной жизни. Но я не могу.

Потому что, выиграв это сражение с тенью прошлого, войну я все же проиграла.

Эпилог

Почти семь месяцев спустя.

Двадцать восьмое декабря.

Ночной рейс Санкт-Петербург – Мале, Мальдивы.

Бизнес-класс. Воздух в салоне пропитался лёгким ароматом свежесваренного кофе, игристого и мандаринов. Соседка через ряд, женщина бальзаковского возраста, взошла на борт в костюме Снегурочки, которая уже успела прилично налакаться увеселительными коктейлями. Рядом с ней, лет на двадцать ее моложе, терся больно слащавый Дед Мороз.

Сердце резко и почти навынос прострелило тоской.

Нет, этот мальчик совсем не был похож на того, кого я мысленно задела по касательной. Он был светленький, почти белокурый, с серыми глазами и щенячьей нежностью в них же. Невысокого роста и раскачанный чересчур сильно для своего, еще совсем юного возраста.

Короче – не Он.

А меня все равно почти убило.

Вздохнула тягостно и снова слепо уставилась в иллюминатор, за которым наблюдалась типичная Питерская погода для этого времени года: шел дождь, плюс пять, ветрено. Почти отражение моей души: холодно и зябко.

И некому согреть.

Но я ведь целенаправленно выбрала одиночество, верно?

Хотя в городе на Неве осталась осознанно. Сначала еще по возвращении из Москвы порывалась все бросить и уехать куда-нибудь во Владивосток или Петропавловск Камчатский. Чтобы подальше от Него. Чтобы сердце наконец-то перестало бесноваться за ребрами, надеясь на то, что уже в принципе невозможно.

Но я осталась.

Металась загнанным зверем. Рычала. Уговаривала себя сделать последний шаг чтобы все начать с чистого листа, но все равно слепо смотрела на тот замызганный клочок бумаги, где мы вместе с Пашей поставили уродливую жирную кляксу.

И тосковала. Отчаянно.

И в этом городе на Неве оставалась только потому, что знала – Он тоже все еще живет здесь. И дышать сразу становилось легче, потому что мы с Ним это делали одним на двоих воздухом. Как допинг. И появлялись силы жить дальше. вставать по утрам, кормить Хурму и ехать на работу. Вечером – на тренировку. А потом снова домой, где я выла в голос.

Потому что так отчаянно хотелось быть нужной. И любимой. И родной.

А не просто красивой картинкой, которая надоест и отправится на полку, кода молодость пройдет и яркие краски потускнеют и дадут трещины. Когда пройдет химия и останется что-то большее – уважение и духовная ценность. Когда уже важно не телесное, а то, что делает людей двумя половинками единого целого.

И никто не нужен.

Потому что есть нечто, что важнее, чем просто любовь.

Есть один мир на двоих. И два сердца, которые бьются в унисон.

Вот как я хотела. И никак иначе.

А сама жила прошлым. И до икоты страшилась настоящего. Нет. я знала, что Паша один. Через Юльку, к которой я до сих пор ходила на стрип-пластику и тренера по боксу. Они вскользь упоминали, что Сенкевич пока не обзавелся парой, а я жадно впитывала эту информацию и выдыхала с облегчением.

Но уже дома, уткнувшись в подушку, я ревела белугой, понимая, что это на самом деле значит Паша не одинок. Он просто один для всех. Ведь он сам так сказал: свято место пусто не бывает.

А теперь вот я не выдержала. Представила себе, что буду в Новый год одна и мне стало физически больно. Мой максимум такой, что под бой курантов, мне вновь позвонит пьяный Лисс, умоляя дать ему шанс неведомо на что. А я побегу к телефону с замершим сердцем, надеясь, что там Сенкевич.

А затем снова разобьюсь от разочарования.

Но это все равно того стоило. Потому что, если бы я отказалась от своей мести, то рано или поздно, в побеге за мечтой, сделала бы больно не только себе, но и Паше.

А так– страдала лишь я, с горечью понимая, что мечта оказалась пустышкой.

Но былого уже не воротишь, судорожно вздохнула, устроилась в кресле у иллюминатора поудобнее, накинув на плечи мягкий шерстяной плед, и прикрыла веки, пытаясь погрузиться хотя бы в дрему. Последние семь месяцев со сном у меня была капитальная напряженка.

Днем – вечный бой с тенью. Ночью – сплошная адская полоса с препятствиями, где снился он. И мы…

Еще тогда, когда были счастливы вместе.

Боже!

Мне плохо!

Опять приглючило. А как иначе? ведь я так отчетливо почувствовала прямо сейчас легкое дуновение до боли знакомого запаха – древесный аромат с нотками сандала и пряностей. Так пах только Он. Я повела носом и с жадностью им потянула, а затем задышала полными легкими, стараясь накачать себя под завязку хотя бы иллюзией, что Паша здесь.

Стоит рядом.

И смотрит на меня

– Посадка окончена. Двери в положение «Автомат».

Вздрогнула от голоса бортпроводника. А затем распахнула глаза, слепо уставившись прямо перед собой и непонимающе хлопая ресницами. Всего пара секунд ушла на то, чтобы мозг из блаженного дрейфующего состояния перешел в рабочий режим и начал сводить очевидное с невероятным.

А там уж я полетела в глубокую кроличью нору, слушая, как сердце сначала сжалось в сладкой, почти болезненной истоме узнавания. А потом затарахтело и заметалось за ребрами так неистово, что я едва им не подавилась.

Паша.

Это ведь действительно был он.

Это его силуэт стоял в проходе – высокий, поджарый, широкоплечий и тугой. В черном пальто поверх голубого кашемирового свитера. И он смотрел прямо на меня. В упор. Будто бы не верил, что я – это я. И в глазах его – темная глубина океана перед бурей, с лёгкой тенью тотальной усталости, которая делала его взгляд ещё более пронзительным.

– Это моё место, – сказал он низким, вибрирующим голосом, кивая на кресло, где лежал мой телефон и планшет, на котором я в полете собиралась посмотреть какой-нибудь дурацкий фильм.

Но сначала я даже не поняла, что он от меня хочет. Просто таращилась на него во все глаза и до сих пор не верила, что он здесь. И говорит со мной.

Открыла рот, но слова застряли. Снова закрыла.

А затем кивнула, сгребая на колени свои манатки. И затряслась, словно трансформаторная будка. От нервяка дикого. И от неуверенности в себе, которую не помнила, когда вообще последний раз испытывала. Кажется, то было в прошлой жизни. А в этой рядом со мной садился мужчина, и огромный борт вдруг уменьшился до размеров коморки, где был только он и только я.

Ох…

Сразу тесно стало. И душно. И жарко. И все на свете. И плакать опять захотелось непонятно по какой причине. Просто потому, что он даже не поздоровался со мной.

Будто бы мы никогда и не были вместе.

Боже.

– Привет Ань, – прошептал Сенкевич, наклоняясь чуть ближе, так что его дыхание коснулось моего уха.

– Привет Паш, – выдохнула я, рассовывая свои вещи по местам, дабы занять руки и мозги.

И в этот момент самолет начал руление, а сердце мое глупое – биться чаще, словно в унисон с гулом двигателей.

И снова молчание.

Вот уже на борту погасили основное освещение. Вот уже мы взмыли в небо. Вот, как на ладони пред нами предстал хмурый предновогодний Питер и тут же потонул в облаках. Вот перестало гореть предупреждение «пристегните ремни», а стюардесса любезно принесла нам два бокала шампанского.

Сенкевич протянул ко мне свой, и я ему ответила. Чокнулись. Выпили. Снова замолчали.

Я смотрела прямо перед собой, не понимая, как вообще выдержу и переживу почти девять часов рядом с этим человеком. Сойду с ума? Скорее всего.

Или опозорюсь, и сама заведу с ним разговор. Узнаю все-таки, как он? Что нового происходит в его жизни? А затем, наверное, просто сдохну.

– Я не знаю, с чего начать, Анюта, – как-то обреченно прохрипел Паша, а я резко повернулась к нему и отрицательно затрясла головой.

Это он со мной?

Что происходит вообще?

Какого, мать его, черта он такое говорит?

А тем временем Паша продолжал крошить меня до состояния фарша.

– Я пытался без тебя. Честно пытался. Но уже не выходит. Не получается просто.

Я будто бы мертвый. Нет сердца. И души нет. И человека, который был любимый, а должен был стать родным, тоже нет. И это невыносимо просто, Аня.

Снова пригубил из бокала, коротко на меня глянул и вновь уперся глазами впереди стоящее кресло.

– Да и я не хочу больше без тебя. И я подумал, что куплю билет и целых девять часов буду дышать тобой. Вот тут – рядом. И, быть может, заведу какой-то разговор ни о чем, а ты мне ответишь. И мы проболтаем с тобой весь полет, как раньше. Когда я еще тебя не потерял. И я снова вспомню, какого это, просто не чувствовать себя полуразложившимся от тоски трупом.

Господи…

Я смахнула с глаз набежавшую слезинку, но слушать не перестала. Лишь отчаянно хваталась за эту умопомрачительную реальность, где Паша был рядом. И мне больше не было больно.

– Потом я уже по прилету, если бы ты позволила, пригласил тебя поехать вместе на экскурсию. Конечно, прицел бы у меня был далекоидущий и исключительно матримониальный. А дальше, я бы собрал всю волю в кулак и все-таки рискнул пригласить тебя на свидание. А ты бы…

Все. Подбородок у меня задрожал. И из груди вырвался всхлип. И так грустно стало оттого, что его голос звучал сейчас так надломлено. Будто бы он уже проиграл, но все равно упрямо пёр вперед, как танк.

К своей цели. Ко мне!

– И что бы я сделала, Паш? – просипела я, а он дернулся как от выстрела, а затем склонил голову.

– мне уже все равно, Анюта. Не любишь? Не нужен? Ты во мне разочаровалась?

Ладно, пусть так. Пусть! Я ведь тебя уже терял и, наверное, переживу это снова.

Но, пожалуйста, можно же хотя бы как-то общаться, что ли? Просто иногда созваниваться? Или изредка ходить на обед?

– А ты как хочешь? – прошептала я.

– Честно? – вскинул он на меня свои воспалившиеся глаза.

– Да.

– Я бы хотел, чтобы ты послала меня куда подальше, потому что я феерически облажался.

– Пф-Ф-ф, – вскинула я голову выше и часто заморгала, пытаясь прогнать слезы.

Но тщетно.

– Нет правда. Но я хочу, чтобы ты знала, пока еще не отфутболила меня окончательно: я тогда за тебя сражался, как мог. И как умел. И нет, мне не стыдно, что я использовал запрещенные приемы, потому что ты того стоила. Чтобы вот так – за тебя глотку рвали. Возможно, надо было просто тебя отпустить. Или утащить в берлогу и держать тебя там, пока бы ты не передумала от меня уходить. А потом бы заделать тебе штук десять детишек, чтобы точно не было уже никаких мстительных планов в твоей голове и сердце. Но нет Анюта. Врать я тебе не буду – мне не стыдно. Я не опустил руки и, насколько у меня хватило мозгов на тот момент, пытался тебя себе вернуть. Врал твоему Лиссу, врал тебе, врал себе. Но больше я так жить не хочу.

– Почему? – просипела я, отчаянно тиская бахрому своего пледа.

– Потому что это бег в никуда, Аня. И я мечтаю теперь лишь об одном – чтобы у меня была надежда на то, что я могу построить что-то настоящее для нас двоих.

Что-то, где не будет отдельно моих эгоистических желаний и уродливого прошлого, мешающего нам двигаться вперед. Что-то, что мы будем одинаково с тобой ценить, уважать и любить. Вместе.

– И… – голос все же меня подвел и пропал.

– Что? – с надеждой всмотрелся в меня Паша.

– С чего бы ты начал, если бы я вдруг согласилась снова начать с тобой общаться? – у меня зуб на зуб не попадал от расшалившихся нервов и какой-то зашкаливающей радости. Но мне было плевать.

Тут какое-то предновогоднее чудо происходило. А, может, я просто давно спятила и загремела в психушку.

Пофиг.

Дайте еще!

– Ну, – нерешительно улыбнулся мне Сенкевич, а затем едва ли на месте не подпрыгнул, – я, вообще-то, много чего приготовил.

И потянулся к своей сумке, что убрал на багажную полку.

– Тут вот гляди.., – принялся демонстрировать он мне ее содержимое, а у меня душа выла, так как я отчетливо видела, как подрагивают его пальцы.

Он волновался.

И так хотел мне понравиться. Он ведь еще не знал, что я любила его всем сердцем.

– Я накачал на планшет штук сто-пятьсот фильмов на любой вкус. А еще захватил карты. И вот – мини-нарды тоже. И кешью в шоколаде – ты же любишь. И еще составил план, какие темы мы могли бы с тобой обсудить, пока летим. Черт, а где он? Был же где-то здесь. Ах, вот же, – и Паша потряс в воздухе сложенным листом, а я рассмеялась.

А затем внезапно расплакалась.

А Сенкевич тут же сгреб меня в охапку и прижал к себе, кутая в свои объятия. Такие нужные мне и такие любимые. Такие бесценные в этой жизни, которую мы оба так критически усложнили.

А теперь вот – рискнули избавиться от всего мусора и грязи, что мешала нам быть вместе.

– Прости меня, Анюта. Прости!

– И ты меня тоже, Паша.

– Не за что прощать, малышка. Это жизнь.

– Так было нужно, да? Вот так, чтобы все потерять, Паш? Чтобы настолько больно?

– Да. Иначе бы снова ничего не вышло. Теперь все будет правильно. Ты только позволь мне это сделать. И я тебя не подведу. Обещаю.

И был девятичасовой полет. И фильмы были. И игристое лилось рекой.

А потом была посадка. И каким-то магическим образом один на двоих трансфер до отеля тоже был, где нас с Пашей поселили в соседние бунгало. Я качала головой, а он смотрел на меня заворожено и нежно. Пожимал плечами и немного стеснительно отвечал, что «чуть шизанулся от любви, но это лечится».

Дальше было все, как он и сказал.

Совместные экскурсии. Прогулки вдоль бесконечной пляжной полосы. Купание вместе. Ужины под луной. Бесконечные разговоры. И Новый год, который мы отмечали тоже вместе.

– что ты загадала? – спросил меня Паша.

– А ты? – улыбнулась я ему.

– Чтобы ты согласилась сходить завтра со мной на свидание.

– Ну это сильно.

– А ты?

– чтобы ты наконец-то меня уже поцеловал, – рубанула я и замерла, а потом увидела, как изменился Сенкевич.

Подобрался весь. Потемнел. Черты лица заострились.

Но уже спустя пару секунд он лишь встряхнул сам себя и будто бы стыдливо опустил глаза. А у меня внутри все оплавилось от тягучего и горячего сахарного сиропа, которым я была, будто бы заполнена под завязку.

И сердце пело.

И душа нараспашку.

И жить хотелось. Господи, как же хотелось жить. Рядом с правильным человеком все чувства на максимум. Все ощущения на пределе! И тело накачано не кровью, а концентрированным адреналином только потому, что Паша просто переплел наши пальцы.

– Я для тебя стану самым лучшим, Анюта. Я уже не тот циничный Паша, который верил только в химическую любовь и ответственность лишь перед самим собой. Я изменился. Ради тебя. И ради нас! Веришь?

Он сгрёб меня в охапку – крепко, до хруста в косточках и моего счастливого тихого писка. А я слушала, как гулко и в унисон с моим стучит его сильнее сердце – и млела. Уткнулась ему в шею носом, вдохнула его запах – терпкий, мужской, родной – и прошептала:

– Верю, Паша. Теперь да. И в тебя верю. И в себя. И в нас.

А дальше дни полетели разноцветными фейерверками. Мы ходили на свое первое настоящее свидание. Смущались. И даже переживали, будет ли после него второе.

На третьем я «разрешила» себя поцеловать.

На пятом мы, как порядочные согрешили. Дважды.

На шестом я едва не согласилась переехать к Паше в бунгало, но вовремя вспомнила, что я, вообще-то, порядочная девушка и без предложения руки и сердца на такие вещи никогда не соглашаюсь. И в последний вечер на волшебном атолле Сенкевич все же встал передо мной на одно колено и протянул кольцо, а затем под мои слезы задвинул речь:

– Анюта, возможно, я тороплю события, но я не могу больше ждать, молчать и мучиться.

Прокашлялся и продолжил.

– Я люблю тебя! И я хочу прожить с тобой всю жизнь до самой старости, пока чертова смерть не разлучит нас. Но и потом, я предупреждаю, что буду вечность стремиться к тебе. Чтобы беречь, то чистое и светлое, что ты ко мне, надеюсь, испытываешь. А еще, чтобы заботиться о твоем коте. Чтобы ему в его коробке было тепло, сыто и уютно. Всегда! И, быть может тогда ты тоже захочешь приглядеть и за моим кошаком. А там уж, однажды, ты согласишься подарить мне, маленькое чудо – новую жизнь. И еще одну причину чтобы любить тебя еще сильнее. Если это, конечно, возможно.

– Я тоже тебя люблю, Паш, – не выдержала я и все же порывисто обняла его, а затем наши губы впечатались друг в друга, запуская по венам килотонны опьяняющего счастья.

– Это значит «да», малышка? – оторвался он от меня всего на секунду.

– Это значит "быстрее" – боднула я его головой и рассмеялась, не в силах держать внутри себя свою сокрушительную любовь к этому потрясающему человеку.

– Я вас понял, госпожа Сенкевич, – надел он мне на палец кольцо, а затем подхватил на руки и закружил в воздухе, одновременно с тем даря крышесносный, влажный и такой развратный поцелуй.

И как будто не было между нами ничего плохого.

Как будто мы с ним никогда и не расставались.

Просто искали друг к другу правильную дорогу, чтобы наконец-то идти по ней вместе. Рука об руку.

Конец…

Не наступит никогда!