Текст книги "Я тебя не любил... (СИ)"

Автор книги: Даша Коэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)

Глава 23 – Мамонт

Аня

Следующая пара месяцев пролетела как фанера над Парижем.

Мы вернулись в Питер, и Паша сразу же даже не предложил, а потребовал, чтобы я перебралась к нему. Конечно, я начала артачиться и приводить кучу доводов, чтобы не делать этот шаг или хотя бы как-то отсрочить его, но Сенкевич был таким человеком…

В общем, на него, где залезешь, там и слезешь. Без вариантов!

Пришлось согласиться и теперь я почти на постоянной основе обитала в его квартире.

Заявление мы подали сразу же, как вернулись из отпуска. Отец, уж не знаю, каким способом, но тут же об этом пронюхал. Позвонил и наорал так, как никогда себе этого не позволял. Манипулировал, ссылаясь на то, что именно я, а не его болезнь доведет его до могилы.

– Кто бы мог подумать? Моя единственная дочь, плоть от плоти Миллеров и такое вытворила, а! Спуталась с жалким, никчемным нуворишем. Считай, что отбросом этого мира! Бывшим продажным пиздолизом! Да ты рехнулась, Аня!

– Пап, перестань, – легко отмахнулась я от его слов, почти даже не вслушиваясь в их смысл.

– Я лишу тебя наследства!

– Вперед и с песней, – фыркнула я и рассмеялась.

Старик же, шокированный таким моим ответом, вдруг на пару секунд замолчал, а затем вновь попер в лобовую атаку. Зря, конечно, но что поделать.

– Аня, прошу тебя, остановись! Я найду тебе другого мужчину, если уж тебе так приспичило снова выходить замуж – богатого, респектабельного, во всех аспектах положительного.

– Да, да, – потянула я, – и послушного, который за любой кипишь, кроме голодовки. Ванька, а ну, к ноге! Ванька, лежать. Ванька, сосать! Да, пап?

– Господи, в кого ты превратилась? – охнул он, а я вдруг внутренне возликовала.

Пока еще ни в кого, но я упорно двигалась к своей цели, чтобы впредь ни у кого не возникло желания поучать меня и диктовать правила, по которым я должна была жить.

Нет мои хорошие.

Я больше не кукла! Я теперь сама – кукловод!

– Я превратилась в ту, которая напомнит тебе, дорогой ты мой отец, что я не твоя послушная няша. Я твоя дочь, которая вполне себе может обидеться на то, что родитель меня отругал и лишил ништяков. А я ведь девушка нервная и импульсивная, знаешь ли. Могу уже прямо завтра пойти, к примеру, к какому-нибудь болтливому журналисту и выдать ему бомбический инфоповод про то, как меня родной отец, тот самый Артур Миллер, бросил еще тогда, когда я была у мамы в животике. И не просто бросил, а отвалил кругленькую сумму, дабы избавиться от меня навсегда. А спустя пару десятков лет, папка прозрел, но не до конца. Потому что продал меня на три года в рабство одному мудаку по имени Игнат Лисс.

– Ты чокнулась, Аня.

– Да, пап. Я чокнулась. А еще сохранила копию моего брачного контракта. Так что впредь, будь добр, не беси меня отеческими наставлениями. Я как-нибудь сама разберусь, с кем мне жить, как и насколько долго. Ясно тебе?

– Ясно... – тяжело выдохнул он.

– Супер! – весело отрапортовала я и добавила. – И помни, пап, это ты мне должен, а не я тебе. Так обычно и бывает, когда делаешь ребенка. Я как-то не просила, чтобы меня рожали только для того, чтобы мне стать твоей послушной марионеткой.

Старик фыркнул.

– какая же ты все-таки дура, Аня! Вся в мать! – выплюнул он и бросил трубку, а я откинулась на спинку стула и прикрыла веки, чувствуя за себя такую неописуемую гордость, что даже слезы на глаза навернулись.

Не выдержала и все-таки расплакалась. А затем горько пожалела о том, что раньше была такой податливой, словно глина, размазней. Из меня лепили все кому не лень кусок безвольного дерьма, а я радостно хлопала в ладоши и думала, что вот таки бывает в жизни. Что это и есть забота. Что это и есть любовь.

На адреналиновом откате затрясло. Я поняла, что больше не смогу сегодня работать и разгребать весь тот ворох проблем, хлопот и забот, которые накопились в клинике, пока я грела кости на заморских пляжах.

А там уж и Паша будто бы чувствовал, что мне нужна его поддержка. И не просто позвонил, а собственной персоной нарисовался у меня в кабинете, а затем без приветствия перешел к делу:

– Так, звезда моя, собирайся. Поехали!

– Куда? – вопросительно выгнула я бровь.

– Куда надо, – поторопил меня Сенкевич.

– Ладно.

А уже спустя полчаса мы входили в дом класса люкс на Крестовском острове.

Квартиру под номером тринадцать на первом этаже мой будущий муж открыл своим ключом, а затем улыбнулся мне и подмигнул:

– Ну, иди и смотри, а там уж скорее же говори мне, сгодиться ли этот шалаш для того, чтобы мы в нем устроили свой собственный рай.

Я тут же открыла рот и охнула

– Ты шутишь?

– Нет – рассмеялся Сенкевич, а затем крутанул меня на месте и подтолкнул в спину. – Давай, я куплю ее для нас, но только если тебе понравится.

– Погоди, а та твоя квартира куда?

– Она съемная, Анюта. Поближе к тебе искал же.

– А-а, ну да, – кивнула я и пошла, оглядываясь по сторонам.

Что ж…

Добротно!

Направо: огромная кухня-гостиная квадратов шестьдесят, если не все семьдесят.

Из нее выход на небольшую террасу и патио размером с сотку, которое было красиво засажено газоном, парой голубых елей, ползучим можжевельником и туями.

Налево же располагался небольшой кабинет, две ванные комнаты, одна из которых была с сауной, и единственная спальня, которая имела выход во внутренний дворик.

В квартире уже был выполнен стильный ремонт, осталось лишь расставить мебель и повесить шторы. А дальше только жить и радоваться тому, что есть.

– Наверное, она стоит баснословных денег да? – оглядывая гардеробную, задумчиво потянула я.

– Наверное, – пожал плечами Паша, а затем перевел тему. – Река Средняя Невка всего в ста метрах от нас. Также внутри дома есть СПА-центр с бассейном, хаммамом и сауной, а еще фитнес с тренажерами, зал для йоги и даже массажный кабинет.

– А вот последнее – это реально круто, – покивала я ему и провела рукой по стене, выкрашенной в благородный серый цвет а затем нахмурилась и спросила в лоб у Сенкевича. – Зачем ты все это делаешь?

– Что именно?

– Это! – обвела я рукой элитную недвижимость. – Мы могли бы жить у меня или еще что-то в этом роде. На худой конец всегда можно купить квартиру попроще и…

– Аня, замолчи, – ладонью сделал он мне знак закрыть рот, и я тут же осеклась.

– Что?

– Ничего, – пожал он плечами, а затем захохотал, да так заразительно, что я и сама начала улыбаться.

– Да что такое?

– Да просто ты..., – ржал он как конь, – женщина, блин! Я привез тебе показать квадратные метры, которые планирую прикупить, а ты уже вообразила себе, что я это сделал только потому, что твоя персона вдруг нарисовалась в моей жизни?

Реально, Аня!

– Но.., – закусила я губу и недоуменно захлопала ресницами, не зная даже, что на это и сказать.

– Моя же ты хорошая! Наивная чукотская девочка! Да о всех-то она заботится. 0бо всех печется. Чтобы не дай бог бедный Пашка чего лишнего на нее такую всю обычную и непримечательную не потратил, а не потому, что пахал, как черт и хочет жить пиздато. А то вдруг завтра жрать нечего будет и он с голоду помрет.

– Это не смешно, – сложила я руки на груди и недовольно поджала губы.

– Именно! – щелкнул он пальцами. – А теперь запоминай, как надо.

– И как же? – нервно облизнулась я.

– Зашла – восторженно заблестела глазами. Это вот все – мамонт! Понятно? Я его убил, я его тебе в зубах притащил. Смекаешь, насколько я молодец и до какой степени я жду от тебя похвалы? Потому что ты здесь сейчас, а не тогда, кода я тебя перед фактом поставил. По типу: вот – это хата. Я так решил, и ты теперь тут будешь гладить мои носки. Что-то не нравится? Насрать. На хуй – это там.

– мм…

– И не надо спрашивать, сколько стоило завалить этого конкретного «мамонта».

Просто погладь меня по головке и скажи, какой я молодец. Потому что все мужики – дети и нам, черт побери, по кайфу, когда нас хвалят и нами гордятся. А не вот это: ах, массажный кабинет – круто!

– Я поняла, – кивнула я.

– Кнут и пряник, Аня. Я должен всю жизнь таскать тебе «мамонтов». Ты должна всю жизнь меня на это мотивировать. Все! Другого алгоритма нет. И если мотивация для меня исчезает, значит, я тебя разлюбил.

– Какая-то странная у тебя любовь. Раз – и нету, да?

– Это у тебя она странная, Аня. Вообще, само это понятие придумано какой-то припизднутой на голову бабой, которая вдруг проснулась с утра пораньше и внезапно уверовала в то, что у нее волшебная вагина. А по сути, что мы имеем в сухом остатке без всей этой ванильной лабуды и романтических бредней? Любовь – это банальная химическая реакция, которая рано или поздно, но погаснет, если в нее бесконечно, день за днем и скрупулёзно не сыпать реагенты снова, снова и снова. А вы, бабы, в это все зачем-то вложили столько сакрального смысла.

Столько ценности. Столько обязательств.

– А разве всего этого нет?

– Нет. Ты просто реагируешь. Просто теряешь контроль. Просто слепнешь в сиянии своей очередной «любви» и все только для того, чтобы человеческий род продолжился. Чтобы люди продолжали трахаться. Продолжали мучительно рожать детей. Продолжали снова и снова искать все нового и нового партнера, переживая всего лишь эндорфиновый голод. Это нихрена не любовь, моя хорошая. Это просто природа нас дрочит, дабы мы шли у нее на поводу, плодились и размножались.

– Бред.., – фыркнула я, но Сенкевич стоял на своем.

– Если бы я был не прав, то ты не считала бы сейчас свою первую любовь конченым обсосом, а первого мужа – гребаным мудаком. И все почему? Потому что пелена любви спала с твоих глазок, детка, и ты наконец-то увидела этих мужиков такими, какие они есть.

– Я просто не любила по-настоящему! – рявкнула я. – Вот и все!

– О да! – захлопал Сенкевич в ладоши и снова рассмеялся. – Какая патетика!

Какая экспрессия! Настоящая любовь. Вау! А по факту ты просто находишь человека, с которым возникает химия и который бесит тебя меньше, чем все остальные люди на этой планете. И ты ссышься от счастья на перспективу, что будешь стареть не одна. Что тебе есть от кого рожать. Что у тебя есть тот, кто поддержит морально и материально. Ты, мать твою, чувствуешь себя не одиноко рядом с ним. Но пусть эта падла только попробует тебя бросить и тогда – пуф!

Твоя эта настоящая любовь внезапно лопнет, как мыльный пузырь. А все почему? А все потому, что ты любишь не человека, а свой комфорт рядом с ним. А если ему вдруг стало некомфортно рядом с тобой, то ему пизда! Вот и все, Анюта. Вот и все!

У меня задрожали руки. Я отвернулась от Сенкевича и стерла со щеки внезапно набежавшую слезинку. И грудь перехватило стальным обручем, ибо вдруг стало так до безумия страшно все это слышать. А плавное – понимать смысл.

Эгоистичный смыл любви.

– Паш, – тихо потянула я, – скажи, а ты сам когда-нибудь любил?

– Любил, – подошел он ближе и обнял меня со спины. – И каждый раз мой мозг, обкуренный гормонами, вещал мне, что это по-настоящему. И уже неважно, какой опыт у тебя за спиной. Сколько тебе лет и как сильно ты бит судьбой за свой неправильный выбор. Итог всегда один – ты проиграешь, если будешь выбирать не себя. Понятно?

– Понятно, – кивнула я, обнимая его в ответ.

– А теперь отвечай: хороший мамонт?

– Лучший, Паш, – рассмеялась я.

– Отлично. Тогда обставляем и переезжаем. Вместе.

– Хорошо.

– И да… еще кое-что.

– Да? – оглянулась я и всмотрелась в его лицо.

– Берешь с собой только документы и кошку.

– Что? – охнула я.

– Что слышала, – щелкнул он меня по носу, – пора переходить на новый гардероб.

– Но…

– Цыц!

Конечно, я не стала молчать, и что-то еще попыталась рьяно высказать Паше, но и он пёр, как танк. А потому уже спустя минуту припечатал меня грудью к стене и решительно задрал на мне юбку.

Я брыкнулась и протестующе зашипела:

– Не смей!

Но он только рассмеялся, прикусил мне мочку уха и выдал:

– Рот закрой, Аня. И получай удовольствие.

А в следующий момент он сдернул мои трусики вниз, быстро расстегнул свою ширинку, а там уж засадил мне на всю длину так, что я взвыла, приподнимаясь на носочки, до боли закусывая губу и зажмуриваясь.

О боже.

Это какое-то страшное ощущение! Когда тело визжало от голода и кайфа. А вот мозг – он до сих пор упорно гнул свою линию: ну как же так, сношаетесь, словно животные. Неприлично же! Стыдно! Грязно!

– Охуенно! – зашипел Сенкевич, вколачиваясь в меня. – Да ведь, Анют!

– Ох…

– Слышишь, как сладко я тебя трахаю? Ты же этого ждала и выпрашивала. Чтобы я вот так тебя заткнул, да?

– Нет.., – заскулила я, дрожа всем телом в преддверии подступающего оргазма.

Быстрого. Мощного. Запретного. Запредельного!

– Да, моя хорошая. Ты ведь течешь, как кошка только оттого, что тебя распяли у стены и жарко отымели. Потому что твоему телу плевать на нормы морали. На то, что подумают люди. На «можно» и «нельзя». Ему просто заебись вот так – когда я снова и снова в тебя врезаюсь.

– Боже…

Меня скрутило и порвало – это шаровая молния шибанула мне в позвоночник и растеклась по венам раскаленными электричеством. И я выгнулась дугой, чувствуя, насколько мощно сокращаюсь на Паше, пока он сам едва ли не рычал, догоняясь вслед за мной.

А затем мы сыто и сбито дышали, обнявшись прямо там же, пока мир замедлился вращаться в разноцветном калейдоскопе. И сердце перестало выпрыгивать из труди, опьяненное дозой сладкого дурмана.

Так хорошо.

И так стыдно.

– А я вот все думаю, сколько это будет продолжаться? – совершенно буднично спросил Сенкевич, все еще будучи во мне и плавно покачиваясь, отчего я чувствовала афтершоки от пережитого удовольствия.

– Что именно?

– Ну вот это твое самокопание. Не надо! Не смей! А вдруг нас увидит муха, пролетающая мимо, и сдохнет от ужаса!

– Перестань, – прикусила я губу, чтобы не улыбнуться.

– Нет серьезно, Ань. Я тебя уже где только не валял, а ты все никак не отпустишь себя. И самое главное – не научишься быть честной перед самой собой.

– Я честна! – повернулась я к нему, а он тут же прихватил мои губы своими и углубил поцелуй, языком выбивая из меня тихий, протяжный стон.

А потом снова перешел на менторский тон.

– Нихрена подобного, моя ты хорошая. Во всех добровольных людских «страданиях» есть какая-то выгода. Надо понять твою, чтобы ты наконец-то осознала, насколько она ничтожна.

– О чем ты говоришь? – нахмурилась я.

– Знаешь, есть такие человеческие особи, которые годами твердят, что, к чертям собачьим, уволятся с нелюбимой, опостылевшей работы уже вот прям завтра. Но годами не делают этого. А все почему? А потому, что эта сраная работа дает человеку хоть какую-то, но стабильность. Да, начальник – пидорас, но вроде бы платит неплохо. Да, коллектив – говно. Но, где гарантия, что на новом месте не будет хуже? Да и у меня ведь ипотека, автокредит, и вообще, я хотел в отпуск в Турцию съездить. Уволюсь сейчас, и все пойдет по пизде.

– Ну, допустим. Только, при чём здесь я?

– Не поняла? Еще пример: живешь с нелюбимым человеком. Позволяешь какому-то Пашке Сенкевичу сладко драть тебя у стены, как последнюю шлюху. Но не уходишь – терпишь Даешь. Прогибаешься. Ломаешься. А все почему? А все потому, что хочешь своему бывшему мужу с превосходством посмотреть в глаза и рассмеяться, мол, гляди, кого ты потерял. И увидеть в его взгляде голод, жадность и страсть на грани помешательства. Это твоя выгода.

– и?

– И я думаю, что ты прячешься за своим этим пуританским фасадом, потому что тебе больше нечем козырнуть.

Больно.

Прямо в сердце!

Я дернулась и зарычала.

– Пусти!

– Ах вот же! Мы и добрались до зарытой собаки.

– Паш, отвали! – рявкнула я, но парень вдруг резко дернулся, а я только сейчас поняла, что он снова возбужден.

По максимуму!

– Все бабы «страдают» ради дела, Аня. И ты не исключение. Ко-ко-ко! Ой, я растолстела, и муж меня бросил. А все почему? А потому, что в свое время на диване лежать и в носу ковыряться было удобнее, чем работать над собой. Ой, мой муж бухает, но как я его брошу? Мне же все-таки так удобно тратить его зарплату, а не самостоятельно зарабатывать себе на кусок хлеба с маслом. Ой, я не могу найти работу и взять ответственность за собственную жизнь на себя? Мне удобно, чтобы меня гладили по головке и говорили, какая я бедная и несчастная.

– Хватит!

– Перестань себя жалеть. Ничего не изменится, если ты сама себе не признаешься, что нынешняя твоя жизнь намного лучше той, что осталась за спиной.

А будет еще круче, когда ты наконец-то честно скажешь самой себе: мне нравится трахаться, мне по кайфу быть красивой, мне офигенно быть желанной!

– Нет.

– Да, Аня! Потому что твоя гребаная добродетель – это все, что ты видишь в себе хорошего. Ой, я стану никому ненужной шлюхой, если возьму в рот! Ой, я буду пропащей шалавой, если меня трахнут раком! Ой, я буду доступной блядью, если сама честно скажу, что хочу прямо сейчас внутривагинальный массаж членом.

– Не надо, – всхлипнула я, потому что Паша снова и снова бил меня по самому больному месту.

– Надо! Иначе ты так будешь думать и дальше, не замечая того, ты на самом деле замечательная и волшебная. Что тебя можно и нужно любить не за то, что ты даешь только в темноте и под одеялом, а за твои красивые глаза, за острый ум, за музыкальный смех и способность сопереживать. Что ты манящая. Что ты желанная, красивая. Смелая. Самая лучшая! Потому что ты – это ты, а не набор замшелых правил и ограничений. Ты – женщина, которую хочется добиваться! Ты – муза! Ты – мечта!

И все это он шептал мне, когда вновь накачивал собой. Под завязку, а я наконец-то не просто слушала его. Я слышала! Реагировала! И воспринимала не набор букв, а вбирала в себя смысл его слов. И вдруг четко увидела себя такой, какой лепила меня моя покойная мать: зашоренной тихоней, которая боится чувственности, как огня, и страшится быть брошенной, если сделает, что-то за гранью дозволенного.

Меня вырастили девушкой, мир которой был раскрашен только в черно-белые тона.

Вот это – хорошо и можно.

А вот это – плохо и нельзя.

И нет цветных красок. И даже серых нет. Потому что неприлично же!

И что я получила за то, что четко следовала правилам? Ничего! Меня точно так же кинули, как и мою маму. Использовали и дали пинка под зад.

Тогда в чем смысл? Может быть, все-таки в том, чтобы жить по своим правилам, а не по тем, что навалила мне в голову разочарованная своей судьбой родительница? Возможно.

А может и нет. Я уже не знаю.

Но сейчас я точно могла сказать одно: мне, черт возьми, нравилось быть женщиной, которую хочет мужчина везде и всегда. Пусть и вот так – стоя у стены со спущенными до колен трусами.

Каков итог?

Мы с Пашей за две недели обставили новое жилье. А потом одним днем собрались и переехали в наше общее гнездышко, где теперь было сразу две кошатины: моя Хурма и его Ватсон, который вымахал уже под восемь килограмм.

И да, из старой квартиры я ничего не забрала. Даже нижнее белье и то оставила. А затем взяла на буксир Сенкевича и снизошла:

– Ну давай, сенсей, веди меня по модным бутикам и покажи, как надо быть королевишной среди серого стада.

– Да моя же ты умничка! Вот это по-нашему! Вот это другое дело! – рассмеялся Паша и дальше повел меня по дороге, ведущей к новой Ане.

Глава 24 – Маскарад

Аня

– Итак, с чего начнем? – взмахнула я руками, обводя взглядом бесконечное множество вешалок с зашкаливающими ценниками. Без шуток, в том магазине готовой одежды, в который притащил меня Сенкевич, стоимость одних только самых простых труселей переваливала за среднестатистическую пенсию в нашей стране.

Что уж говорить об остальном?

Вот, к примеру, прямо сейчас мои пальцы проверяли на мягкость кашемировый свитер, на бирке которого значилась шестизначная сумма.

Ужас!

– Начнем с базы, Аня, – со знанием дела кивнул мне Паша. – И да – это не миф, а наши реалии. Соберешь свою капсулу и не будешь каждый день ломать голову над тем, как выглядеть идеально, сексуально и стильно.

– Так.

– В гардеробе каждой уважающей себя женщины должны быть вещи, без которых никуда. Это и вечная классика. И популярные в наше время модные хиты.

– Например? – насупилась я, стараясь внимать каждому слову своего учителя.

– итак, первое – маленькое черное платье.

– И как же я сразу не догадалась? – закатила я глаза.

– Вот и у меня такой же вопрос, – строго выговорил мне Сенкевич, а я тут же смутилась.

– Ладно. Тушет.

– Оно должно идеально сидеть по твоей фигуре, подчеркивать достоинства и скрывать недостатки. Хотя, признаться честно, последних у тебя нет, так что выбрать эту незаменимую тряпочку будет очень просто.

Отрапортовал мне все это парень и пошагал вперед, придирчиво разглядывая предложенный магазином ассортимент. Да только искомое все никак не находилось. Зато все остальное шло косяком в наши руки, а Паша довольно приговаривал:

– Это нам тоже надо, Анюта. Юбка-карандаш с разрезом сзади и ниже колена – это как красная тряпка для быка, только для мужика. По себе скажу – вижу подобное на девушке и у меня сразу встает. Пуф!

Я от такой подачи смутилась, но сделала вид, что все понимаю, и согласно кивнула.

– А вот и еще один кит на котором держится базовый гардероб настоящей женщины – белая и голубая рубашка. Нет моя хорошая, не та мужская, которую ты на себя наденешь на утро, после жаркой ночи у малознакомого любовника. А та, что сведет с ума любого мужика и заставит его мечтать о том, как он одним уверенным движением сорвет эту тряпочку с тебя, отрывая все пуговицы разом, как это бывает в фильмах.

– Угу.., – закусила я нижнюю губу.

– Она должна быть строгая, но в то же время развратная, как бы абсурдно это ни звучало. Идеально выглаженная, чтобы хотелось ее смять на тебе. Возможно, даже с галстуком.

Вау!

– Мне нравится вот эта, – рискнула я с энтузиазмом потянуть руку в вешалке, на которой висела яркая блуза света фуксии.

И тут же скисла, потому что Сенкевича натурально перекосило.

– Ты девушка-осень, Аня. Вообще, я против вот этого всего цветотипирования и считаю, что любая женщина может носить все, что захочет, если умеет Но! Ты не умеешь. Пока! И это факт. Поэтому мы начнем с базы и твоих цветов: ржавчина, спелая оливка, темная зелень, слоновая кость, спелая вишня, медно-красный и цвет морской волны.

– Мне нужен мануал, – устало потерла я виски.

– Я – твой мануал, Анюта, – подмигнул мне Сенкевич и принялся дальше перебирать вешалки.

А я лишь пыталась ничего не пропустить, стараясь быстрее познать упущенное, постичь необъятное, но нужное и, конечно же, стать той девушкой, которой я сама смогу гордиться.

Чтобы мне самой захотелось высоко держать голову перед равнодушной толпой.

Чтобы я, смотря на себя в зеркало, довольно выдыхала, наслаждаясь тем, какая я есть.

Лучшая!

Идеальная!

Самодостаточная!

И больше не боюсь того, что если поддамся собственным желаниям плоти, то мой мужчина посмотрит на меня как-то не так. Брезгливо!

Да пошел он! Значит, нам с ним банально не по пути. Я должна только себе и не более!

А между тем Паша уже вещал про обязательную правильную посадку вещей, что важно покупать одежду своего размера и не надеяться на то, что ты однажды похудеешь или поправишься. Что инвестиции в стиль должны быть, но обязательно своевременными – прошел год, прошла мода. Но женщина в этих изменениях не должна застревать, словно пробка в бутылке.

– Тренд сойдет на нет Аня. Но стиль – он останется с тобой навечно.

Пока мы выбирали белые футболки, классические синие джинсы и черно-белые водолазки, Сенкевич не прекращал разглагольствовать о том, как важно подобрать правильные аксессуары и обувь. Мол, неправильно подобранные туфли могут испортить весь образ, а перебор с украшениями и вовсе составить обо мне неверное впечатление и «убить» весь вау-эффект.

Разумеется, этот первый поход по магазинам меня утомил страшно. Кажется, что я целый день только и делала, что снимала с себя тряпки и напяливала новые. Затем снова, снова и снова, пока на лице Паши не появлялось одобрительное выражение.

А там уж и он заставлял меня увидеть в отражении зеркала нужные акценты и детали, которые могли украшать или, напротив, испортить, мой образ.

Хотите честно?

Я ничего не поняла ни в тот день, ни в последующие, когда Сенкевич с упрямством мула вкладывал в мою голову нужные знания. В последующие недели, планомерно заполняя свой новый гардероб, я старательно постигала новую для себя науку – быть стильной.

И нет – фурора Людмилы Прокофьевны у меня не получилось. Я поняла, что в данном вопросе с корабля на бал – это всего лишь красивая сказка.

Но я старалась. Хотя и сомневалась каждый божий день, спрашивая у Паши, идет ли мне та или иная вещь, которую я на себя напяливала.

Когда стало получаться? Примерно через месяц. Путем проб и ошибок я нашла свою новую комфортную базу, в которой мне было не просто комфортно. Нет. Но в которой я чувствовала себя женщиной.

Да быть может, не всегда мне нравилось вышагивать на каблуках.

Да быть может, не каждый раз джинсы в обтяжку я надевала со спокойной душой.

И уж тем более тяжело мне было носить платья-футляры.

Но!

Терпение и труд все перетрут. А еще – красота требовала жертв. И я ей свою принесла. Записалась на курсы визажа, а еще удалила все волосы со стратегически важных мест специальной и жутко болезненной процедурой.

Но эффект мне невероятно пришелся по душе, если не сказать больше.

И вот проснувшись в день «Х», тот самый, когда я должна была официально стать Анной Сенкевич, я не ударила в грязь лицом. Сама выбрала себе свадебное платье. Идеальное, простое, но стильное! Сама уложила волосы в изящную прическу. Сама нанесла на лицо легкий, но соответствующий случаю макияж.

И Паша одобрительно улыбнулся, когда увидел меня. А там уж без промедления поставил подпись в нашем брачном свидетельстве.

И да, у нас не было привычной пышной церемонии. И гостей не было. Были только мы, Питер и ЗАГС. Потом Нева. Разводные мосты и крики чаек на ветру. Был закат. И был рассвет. И бесконечные поцелуи на фоне Финского залива тоже были.

И что я хотела бы сказать? Вот эта свадьба была мне милее, чем то помпезное недоразумение, что мне устроил некогда Лис. Она была честнее. И я, по крайней мере, знала, на что именно подписалась. Меня никто не обманывал. Мне банально предложили выгодную сделку, а я согласилась.

А на утро после нашего бракосочетания Паша разбудил меня чашкой кофе в постель и плотным конвертом, внутри которого я обнаружила два, тисненных золотом, пригласительных билета на маскарад.

– Что это? – сонно потерла я глаза, не понимая, в какую еще авантюру меня хочет втянуть этот неугомонный мужик.

А он лишь улыбнулся мне и пояснил:

– В следующие выходные мы едем с тобой в Москву, Аня. Там будет благотворительное мероприятие. Богатеи станут покупать всякую преступно дорогую дребедень, чтобы выручить бабки на благо больных раком детишек.

– А причём тут мы? – прищурилась я на один глаз.

– Притом, что там будет твой папаша.

– И?

– Я не хочу! – запротестовала я горячо и решительно, но Сенкевичу мои печали были глубоко индифферентны. Он лишь поджал губы и резко меня осек.

– Не хоти себе на здоровье, дорогуша. Но делать ты будешь то, что я сказал.

– Паш... – закусила я нижнюю губу и заломила руки.

– Все, проехали. Считай, что это будет наш медовый месяц.

– Месяц? – в ужасе завопила я.

– Я утрирую, – отмахнулся мой теперь уже муж и прошел в гардеробную, натягивая на тугое, тренированное тело боксеры.

– Ты не понимаешь. Я еще не готова! Я упаду в обморок. Я, скорее всего, выставлю тебя дурой перед этим мужчиной! Я дам ему понять, что до сих пор что-то испытываю к нему! Ты слышишь меня, черт тебя дери? – едва ли не закричала я, глядя на то, как Сенкевич флегматично выбирает рубашку для предстоящего рабочего дня.

– Слышу, – потянул я.

– Блин, Паша! – подскочила я с постели и бросилась к парню абсолютно нагая, пытаясь хоть немного до него достучаться.

Вот только все, чего я добилась, было то, что меня распяли у стены и сладко трахнули, заставляя понять, что ведет в этой непростой партии именно мужчина, а не я– глупая женщина.

Пришлось смириться. А потом рефлексировать целый день.

Я представляла себе, как это все будет – моя первая встреча с Лиссом после нашего грязного и в высшей степени некрасивого развода. После того как я потеряла нашу дочь. После того как я наконец-то узнала, что никогда не была любимой девочкой, а лишь являлась надоедливой, но дорогой блохой, которая посмела ежедневно попадаться барину на глаза.

Ненавижу!

Мандраж терзал меня с каждым днем все сильнее. У меня капитально сбился режим дня, начала нещадно мучить нервная бессонница. И даже если все-таки удавалось уснуть, то я почти сразу же просыпалась в холодном поту, потому что ужасные кошмары натурально сводили меня с ума.

Я видела, как Лисс с пренебрежением смотрит на меня, а затем брезгливо поджимает губы, коротко цедя:

– Вот ты и стала шлюхой, Аня.

Или вот такое:

– Ты как была провинциальной дешевкой, так и осталась.

И самое ужасное:

– Как здорово, что у тебя случился выкидыш. Как говорится, повезло так повезло.

В ту ночь меня накрыл натуральный нервный срыв. Я рыдала белугой в ванной комнате, а потом пришел Паша, вытащил меня со дна, которое я пробила, отпоил чаем с ромашкой и как-то одним предложением прихлопнул меня, как надоедливую муху.

– Долго будешь давать прошлому иметь тебя во все щели, Анюта?

– я не знаю, – всхлипывая, процедила я, – но мне до сих пор так больно. Так чертовски больно! Ты понимаешь?

– Да, – спокойно кивнул он, – но так учит жизнь, моя хорошая. Иначе мы, люди, просто не понимаем.

– но…

– Ты так бы и осталась зашоренной, неуверенной в себе идиоткой, искренне верящей в то, что миром правит любовь и розовые пони. В то, что в постели нужно обязательно стесняться, а не отрываться на полную катушку, ибо все – трусы уже сняли. И в то, что люди тебе что-то должны, просто потому что ты так себе втемяшила, ибо у тебя красивые глаза и волшебная пися.

– Не сыпь мне соль на раны, – прихлебнула я из кружки чая и скривилась.

– Он просто человек.

– Да.

– Он сделал тебе больно, потому что ты позволила.

– Да.

– Он не уважал тебя потому, что ты сама себя не уважала.

– Я все это знаю, – стукнула я ладонью по столу, – окей? Но и ты пойми, уже неважно, какой дремучей и наивной дурой я была. Это никак не оправдывает Игната в том, что он со мной сделал. Не я вешалась ему на шею, умоляя взять меня в жены.

– Ты вешалась после, Аня, – жестко усмехнулся Сенкевич, а я фыркнул, но признала его правоту.

По всем, мать его, фронтам. Ведь я могла уйти сразу же, как только увидела член Игната глубоко в своей некогда лучшей подруге. Но нет, я хотела верить в то, что он ради меня изменится.

Что он не такой, как все. Что он другой.

– Ладно, – встал на ноги Паша и сонно потер глаза, – не буду тебя больше пилить, но напомню, что жалость к самой себе никак тебе не поможет Ненависть – вот двигатель прогресса, но не та, что опьяняет и подчиняет. А та, что делает тебя сильнее просто потому, что дает понять: с тобой так поступать нельзя. Ты этого банально больше не позволишь. И жить станет сразу проще и веселей.