Текст книги "Порочная преданность (ЛП)"

Автор книги: Бриджес Морган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

20. Женева

Неизвестный:

Действия имеют последствия.

Я смотрю на экран, крепко сжимая телефон, пока перечитываю сообщение Призрака. Что, черт возьми, это должно означать?

Встаю и начинаю мерить шагами комнату, шлепая босыми ногами по паркету. Кажется, что каждый нерв в моем теле горит, заряженный гневом. Я могла бы позвонить боссу. И я обязана позвонить Аллену и сообщить ему, что Призрак отправлял мне сообщения, а теперь угрожает. Но тогда пришлось бы объяснять, почему я ничего не сказала, когда сообщения только начали приходить, а это… кроличья нора, в которую я пока не готова лезть.

Да и какой смысл? Призрак не может на самом деле ничего сделать. Он заперт, за решеткой, там, где ему и место. Какую бы власть он ни воображал за собой, какую бы игру ни пытался вести, всё это начинается и заканчивается экраном телефона.

Я марширую в спальню, хватаю спортивную сумку, затем обувь и куртку. Если Призрак думает, что может залезть мне в голову, заставить сомневаться в себе или напугать настолько, что я побоюсь выйти из собственной квартиры, он ошибается. Чертовски сильно ошибается.

Когда выхожу на улицу, прохладный вечерний воздух бьет в лицо, немного проясняя мысли. Огни города расплываются перед глазами, пока я иду быстрым шагом. Мне нужно двигаться, дышать, выбраться из собственной головы.

Я достаю телефон, с трудом подавляя желание ответить ему и высказать всё, что думаю о его угрозах. Но останавливаюсь. Именно этого он и добивается.

Поэтому убираю телефон обратно в карман и иду дальше, хотя тень угрозы Призрака всё еще давит где-то на задворках сознания. Он просто пытается меня напугать. Он ничего не может сделать. Он в тюрьме. Он не доберется до меня.

Неоновая вывеска «Круглосуточный спортзал» мерцает на фоне черного неба, тихо гудя, когда я толкаю дверь. В это время зал почти пуст: лишь несколько упрямцев изматывают себя на беговых дорожках или поднимают железо в дальних углах. Здесь тихо. Именно то, что мне сейчас нужно.

Я иду в раздевалку и переодеваюсь в спортивную форму. Знакомая рутина – натягивание леггинсов, завязывание кроссовок, затягивание волос в хвост – успокаивает.

Дисциплина. Порядок. Эффективность.

Это единственный способ не дать моей жизни развалиться. Каждое действие понемногу уводит меня дальше от хаоса, кружащегося в голове. Подальше от слов Призрака, его угроз, его мрачных обещаний. Я не могу контролировать Призрака, но я могу контролировать это.

Я выхожу в зал, воздух пропитан запахом резиновых матов и дезинфицирующего средства. Направляюсь прямо к боксерской груше в углу, той, что давно видела лучшие времена, с потертой, растрескавшейся кожей.

Я обматываю пальцы, туго затягивая полосы ткани вокруг костяшек. Ощущение защищенных и готовых к бою рук успокаивает.

Первый удар с глухим, приятным звуком врезается в грушу. Волна прокатывается по телу, и я со свистом выдыхаю. Бью снова, на этот раз сильнее; отдача уходит вверх по руке. С каждым ударом напряжение в теле понемногу отпускает.

Голос Призрака продолжает звучать в глубине разума, насмехаясь надо мной. Я снова вгоняю кулак в грушу, представляя его лицо – его ухмылку, его невыносимый взгляд, будто он всегда знает больше, чем я. Удар отзывается резкой, приятной вибрацией в руках.

Костяшки пульсируют, тупая боль усиливается с каждым жестким ударом, но я не останавливаюсь. Это приятная боль. Она заземляет, дает что-то осязаемое, на чем можно сосредоточиться.

Бью сильнее. Дыхание сбивается, становится частым и поверхностным, пока я продолжаю. Пот стекает по лицу, а ритмичный звук ударов о потертую кожу эхом разносится вокруг. В голове больше нет места ни для чего, кроме боксерской груши, жжения в мышцах и ровной пульсации в руках.

На мгновение я делаю паузу, опираюсь о стену, тяжело дыша, пока вытираю пот со лба. Зал тихо гудит – где-то на фоне работают тренажеры, но в целом здесь почти пусто. Лишь несколько запоздалых посетителей на беговых дорожках изредка бросают на меня настороженные взгляды.

Видят ли они демона, который меня преследует? Слышат ли его голос?

Я снова бью грушу, затем еще, и еще – пока руки не начинают кричать от усталости, а ноги дрожать. Только когда едва держусь на ногах, я наконец останавливаюсь, дыхание рваное, тело полностью выжато.

Я медленно разматываю бинты с рук, морщась, когда ткань отлипает от кожи. Смотрю на костяшки – кожа потрескалась и кровоточит. Моё тело приняло на себя наказание, чтобы разум смог обрести покой.

Когда я выхожу на улицу, город кажется тише, словно он постепенно засыпает. По дороге домой я тянусь к телефону, наполовину ожидая увидеть новое сообщение от Призрака. Но экран пуст. Ни насмешек. Ни угроз. Ничего.

Краткий миг тишины? Или затишье перед бурей?

Я направляюсь домой, замедляясь с каждым шагом, поскольку усталость подбирается всё ближе. Добравшись до квартиры, я отпираю дверь, захожу внутрь и запираю её за собой с чувством облегчения.

Редкий случай, когда одиночество – не худшее, что может быть.

Я бросаю ключи на стойку, стягиваю куртку и отправляюсь в душ. Потом надеваю спортивные штаны и футболку и с тихим стоном падаю на кровать. Усталость желанна, она притупляет мысли. Постепенно глухой шум ночного города за окном убаюкивает меня, и я засыпаю…

Сигнал уведомления вырывает меня из сна. Я стону и вслепую тянусь к телефону на матрасе. Когда нахожу его, щурюсь от яркого экрана и неуклюже снимаю блокировку.

Свет слишком яркий, слишком резкий после темноты спальни, и мне требуется несколько секунд, чтобы разобрать текст.

Неизвестный:

Доброе утро, доктор Эндрюс. Включи новости.

Я резко сажусь, сердце колотится о ребра, пока я перечитываю сообщение, пытаясь понять его смысл. Тревога медленно оплетает меня, пальцы зависают над экраном. Мне страшно подчиняться, но я должна знать, что происходит.

Схватив пульт, включаю телевизор и выбираю новостной канал. Голос репортерши звучит серьезно, тяжело, под стать её сообщению.

Полиция подтвердила, что мужчина был найден мертвым в своей квартире в центре города ранним утром, сразу после рассвета. Его опознали как Мэйсона Риверса…

Я застываю.

Власти рассматривают дело как убийство.

Нет. Я качаю головой, неверие накрывает ледяной волной. Нет. Нет. Нет.

Картинка на экране меняется: дом Мэйсона, вход перетянут полицейской лентой, на фоне мигают красно-синие огни. Голос репортерши продолжает звучать, но я почти не слышу слов. Мысли мечутся, пульс грохочет в ушах.

Мэйсон мертв.

Я смотрю, оцепенев, пока появляются новые подробности. Сочувствие в голосе репортерши ничуть не смягчает жестокость того, что с ним сделали. Звучит слово «пытки», и я вздрагиваю, когда до меня доходит весь ужас происходящего. В детали она не вдается, но намек висит в воздухе, тяжелый и удушающий.

Тошнота накрывает так резко, что я оседаю на матрас, комната кружится. Я хотела, чтобы он исчез из моей жизни. Но не так. Мэйсон не заслуживал такого конца.

Это было не просто убийство. Кто-то заставил его страдать.

Холодная мысль проскальзывает в сознание, и желудок болезненно сводит. Призрак. Это должен быть он. Но как? Он в тюрьме. Он не мог сделать это сам.

Или мог?

Призрак удивительно находчив. Он вполне мог нанять киллера. У него есть влияние. Власть, которая тянется далеко за пределы тюремных стен.

Я цепляюсь за эту версию, потому что альтернатива – что Призрак физически вырвался на свободу и сделал всё собственными руками – слишком страшна, чтобы её допустить. Если он способен организовать такое, оставаясь за решеткой, тогда остается определенная дистанция между нами. Если он не убил Мэйсона сам, тогда это менее лично.

Но мысль не утешает. Мэйсон мертв, потому что Призрак этого захотел. Он сказал мне об этом прямо в лицо. Тогда я не хотела верить, но теперь, черт возьми, верю.

Резкий стук в дверь разрывает тишину. Я едва не подпрыгиваю на кровати, когда по телу прокатывается ледяная волна страха. Стук повторяется, на этот раз настойчивее. Слишком рано для гостей. И это точно не Призрак.

Он бы не стал стучать.

Тело действует на автопилоте, пока я поднимаюсь на ноги и бреду к двери. Дрожащими пальцами отпираю замок и открываю. В коридоре стоят двое полицейских, лица у обоих мрачные.

– Доктор Женева Эндрюс?

– Да, – отвечаю с пересохшим горлом.

Второй офицер делает шаг вперед, его ладонь покоится на поясе.

– Я офицер Кван. Это офицер Джейкоб. Мы... мы соболезнуем вашей утрате, мэм. Мэйсон Риверс был найден мертвым в своей квартире сегодня утром.

– Я только что видела в новостях. – Тяжело сглатываю. – Спасибо.

Офицер кивает.

– Мы понимаем, что это может быть нелегко, но нам нужно, чтобы Вы проехали с нами в участок. Всего несколько вопросов, чтобы помочь расследованию, поскольку Вы были одной из последних, кто с ним связывался. Мы хотим как можно скорее найти того, кто это сделал.

– Хорошо. Дайте мне секунду.

Я хватаю куртку и телефон, быстро пишу Аллену, что опоздаю. Полицейские отступают в сторону, позволяя мне закрыть дверь, после чего ведут меня по коридору. Мысли мечутся, превращаясь в хаотичный клубок противоречий.

Призрак причастен к этому.

Но как мне объяснить это, не звуча при этом сумасшедшей?

21. Женева

Комната для допросов устроена так, чтобы лишить человека любого ощущения контроля и даже намека на комфорт. Стены – тусклые, безжизненно-серого цвета, словно клетка, призванная вызывать уязвимость и чувство загнанности. Над головой гудят люминесцентные лампы, отбрасывая резкие тени, искажающие всё вокруг и заставляющие разум играть с самим собой. Холодный металлический стол слишком широкий, чтобы располагать к диалогу, и в то же время слишком узкий, чтобы избавиться от давления разговора. Здесь нет ни часов, ни окон – только удушающая тишина. Каждый сантиметр комнаты предназначен для того, чтобы сломать подозреваемого. Я хорошо знакома с психологическими играми, которые здесь ведутся.

Вот только я впервые сижу по другую сторону стола.

И всё же я здесь не как подозреваемая. Я здесь, чтобы помочь. Им нужны ответы.

А мне – чувство завершенности.

Дверь со скрипом открывается, и в комнату входит детектив. Его шаги размеренны, будто он нарочно показывает, что никуда не спешит и полностью контролирует ситуацию. Высокий, широкоплечий, со спокойным, проницательным взглядом… профессионал, который проходил через это сотни раз.

– Доктор Женева Эндрюс, – произносит он низким, ровным голосом, садясь напротив меня и кладя на стол папку.

Его взгляд скользит к моей щеке и на долю секунды задерживается на бледнеющем синяке. Пауза едва заметна, но я её улавливаю. Он уже делает выводы.

Я наклоняю голову и чуть округляю глаза – жест уязвимости, мимолетный намек на неловкость. Хотя мне и не нужно притворяться.

– Я детектив Брукс. Насколько я понимаю, у вас были отношения с Мэйсоном Риверсом. – Он наклоняется вперед, сцепляя руки на столе между нами. Доминирующая поза.

Я выдерживаю его взгляд.

– Всё верно.

– Как долго длились ваши отношения? – спрашивает он.

– Чуть меньше года.

– И чем всё закончилось?

– Я разорвала их две недели назад, – говорю спокойно. – Мы оба понимали, что они не работали.

– Не работали – в каком смысле?

Я наклоняюсь вперед, зеркаля его позу. Просчитанный ход. Зеркальное отражение создает взаимопонимание.

– Были разногласия. – Я делаю паузу, затем добавляю: – У него был вспыльчивый характер.

Брукс сужает глаза.

– Доходило до физического насилия?

Я слегка киваю и поворачиваю голову так, чтобы ему было лучше видно синяк. Мне нечего скрывать.

– Да. Он ударил меня в тот вечер, когда я порвала с ним.

Детектив постукивает пальцами по столу.

– Что Вы сделали после этого?

– Я не хотела обострять ситуацию, поэтому не стала отвечать.

Хотя если бы Мэйсон снова ударил меня, я бы выбила из него всё дерьмо.

– Когда Вы видели Мэйсона в последний раз?

– В ту ночь, когда я с ним рассталась, – отвечаю, глядя ему прямо в глаза. – После этого я больше с ним не связывалась.

Детектив раскрывает папку и пробегается взглядом по страницам. Когда он снова поднимает голову, возвращая внимание ко мне, его взгляд уже холодный. Я напрягаюсь, уловив резкую перемену в поведении.

– Где Вы были прошлой ночью, доктор Женева Эндрюс?

Теперь он давит, притворное любопытство отброшено. Это уже не беседа.

Это допрос.

Я приподнимаю бровь.

– Я подозреваемая?

– Вы не арестованы. Мы просто уточняем местонахождение всех его близких знакомых, чтобы восстановить полную картину, – говорит он.

Заготовленная фраза. Уклончивая. Юридически безупречная.

Он так и не отвечает на мой вопрос, лишь уводит разговор в формальную плоскость. Детектив подозревает меня в убийстве, но доказательств недостаточно, чтобы установить вероятную причину для ареста.

Иначе я бы уже сидела в наручниках.

– Я была в спортзале, – говорю я.

– Поздно ночью? Одна?

– Я хожу в круглосуточный зал. Это помогает мне прочистить голову. – Я не отвожу от него взгляда, замечая, как напрягается его челюсть, когда мой голос не дрожит. – Там есть камеры. Они подтвердят.

Он медленно кивает и что-то записывает.

– Мы это проверим. Но скажите, доктор Эндрюс… Вы когда-нибудь хотели причинить вред Мэйсону? После того как он Вас ударил?

– Нет, – отвечаю я ровно. – Мне не нужна была месть. Я просто хотела двигаться дальше.

Детектив Брукс подается вперед.

– То есть Вы утверждаете, что Мэйсон ударил Вас достаточно сильно, чтобы синяк держался несколько дней, и Вам ни разу не пришло в голову заставить его страдать в ответ? Ни разу?

– Нет. Я просто хотела закончить наши отношения.

Брукс фыркает и разводит руками.

– Вы правда ждете, что я в это поверю? Мужчина проявлял к Вам агрессию, а Вы говорите, что не чувствовали ничего? Ни злости? Ни обиды? Да бросьте, доктор Эндрюс, Вы же психолог. Вы лучше всех знаете, что так не бывает.

Я не моргаю.

– Я понимаю человеческое поведение. И я умею контролировать свои эмоции.

Он с хлопком захлопывает папку, и впервые сквозь трещину в его профессиональной маске прорывается раздражение.

– Чушь.

Я напрягаюсь.

– Чушь, – повторяет он, теперь громче, жестче. – Вы хотите, чтобы я поверил, будто Вы просто ушли от парня, который Вас ударил, унизил, заставил почувствовать себя ничтожеством, и ни разу не подумали о том, чтобы свести счеты?

Я выдерживаю его взгляд, не позволяя себе дрогнуть.

– Я его не убивала.

Детектив Брукс улыбается, но в этой улыбке нет ни капли юмора.

– Вы его не убивали? Правда? Потому что со стороны всё выглядит именно так.

Не дав мне ответить, он тянется к папке, вынимает стопку фотографий и с силой швыряет их на стол передо мной, одну за другой. От резкого удара я вздрагиваю и опускаю взгляд на снимки, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел.

Тело Мэйсона. Искалеченное. Окровавленное. И изрезанное.

Действия имеют последствия.

Слова вырезаны глубоко, бороздами по его груди. Послание. Для меня.

Дыхание застревает в горле, и я заставляю себя не отводить взгляд, не реагировать. Я видела такие снимки и раньше, но никогда – человека, которого знала. Никогда – того, кто был частью моей жизни.

Детектив Брукс смотрит на меня с такой пристальной внимательностью, что по коже ползут мурашки.

– Вам знакома эта фраза? – спрашивает он. Когда я качаю головой, его руки сжимаются в кулаки. – «Действия имеют последствия». И Вы хотите сказать, что это мстительное заявление – простое совпадение?

Я сглатываю, отводя взгляд от жутких изображений, от ужаса, запечатленного на каждом снимке. Когда я наконец отвечаю, мой голос звучит невозмутимо, хотя в нем присутствует напряжение.

– Я понимаю, почему Вы считаете, что это сделала я, но повторяю – я невиновна.

– Посмотрите на него еще раз! – Брукс тычет указательным пальцем в одну из фотографий, голос резкий. – Посмотрите, что с ним сделали. А потом скажите мне еще раз, что Вы даже не думали о мести.

Я тяжело сглатываю, пульс учащается, но мне удается сохранить на лице пустое выражение – ничего, кроме шока.

– Я не думала о мести.

Он наклоняется ближе, его взгляд впивается в мой, выискивая каждую вспышку эмоций, каждое микровыражение.

– Что ж, кто бы это ни сделал, он не спешил. Он наслаждался процессом, доктор Эндрюс. Это было не просто убийство. Это было личное.

Я сжимаю руки под столом, тяжесть его слов давит на меня. Но я заставляю себя дышать ровно, сохранять спокойствие.

– Я согласна с Вами, но я не убивала его.

Брукс швыряет еще одну фотографию, на этот раз худшую из всех. Это крупный план лица Мэйсона. Его глаза широко раскрыты, застыли в искаженной маске чистого ужаса, зрачки расширены от страха, из которого нет выхода. Его рот насильно растянут, и свеча, наполовину сгоревшая, засунута между губ, воск уродливо размазан по подбородку. Фитиль обуглен, почерневшие края рта указывают на мучительную боль.

– Раз уж это Ваша специализация, доктор, не хотите объяснить, почему у Мэйсона во рту свеча? И почему она была зажжена?

Я смотрю на изображение, желчь поднимается в горле. Потом закрываю рот ладонью и на мгновение зажмуриваюсь, делая вдох за вдохом, пока не убеждаюсь, что меня не вырвет. Детектив Брукс ухмыляется, словно одержал победу, которая, впрочем, будет недолгой. Моя реакция не отправит меня за решетку, хотя я и стану пленницей этого образа до конца жизни.

Призрак. Наверняка это его рук дело. Но как объяснить это детективу, не выглядя сумасшедшей? Как убедить его, что это не моя месть, когда всё выглядит именно так?

Я делаю медленный, успокаивающий вдох, заставляя себя сосредоточиться на деталях, позволяя клинической отстраненности, которую оттачивала годами, взять верх. Снова смотрю на изображение Мэйсона – гротескную свечу, зажатую у него во рту, вырезанные на груди слова – и начинаю анализировать увиденное. Когда я открываю рот, во мне говорит профессионал.

Женева – бывшая девушка, уступает место доктору Эндрюс – эксперту.

– Свеча символична. Засунув её в рот Мэйсону, убийца лишил его голоса в последние минуты жизни. При этом размер свечи позволял слышать приглушенные крики, чтобы убийца мог ими наслаждаться. А зажигание свечи… – Я делаю паузу, мельком взглянув на Брукса. – Зажигание указывает на уровень садизма. Убийца хотел, чтобы воск капал, медленно обжигая рот и горло до самой смерти.

Брукс наблюдает за мной, его выражение нечитаемо, но я продолжаю, мне нужно завершить анализ.

– Это не спонтанное преступление. Всё было методично, почти ритуально. Надпись «Действия имеют последствия», вырезанная на его груди, – это послание.

Я чуть не запинаюсь на словах, не в силах игнорировать, что послание предназначалось не только Мэйсону. Оно было для меня. Весь этот ужасный акт был сделан для меня.

– Убийца считает, что Мэйсон провинился перед ним, – говорю я. – Проступок был серьезным, о чем говорит глубина каждой буквы, вырезанной в коже. Тот, кто это сделал, хотел убедиться, что Мэйсон понимает: его поведение не останется безнаказанным. Вот почему Мейсон был еще жив, когда убийца резал его кожу.

Брукс скрещивает руки на груди, его взгляд неумолим.

– Продолжайте, доктор. Похоже, Вы много об этом думали.

Я игнорирую его провокацию, не отвлекаясь от психологического анализа.

– Такого рода инсценировка рассчитана на то, чтобы вызвать у жертвы ужас и ощущение полной беспомощности. Свеча, вырезанная надпись на теле – всё это преднамеренно. Его не просто хотели убить, хотя смерть была конечной целью. Тот, кто сделал это, хотел сломать Мэйсона, унизить его и заставить замолчать перед смертью.

Я смотрю Бруксу прямо в глаза, мой голос твердый.

– Так что да, детектив, убийство было глубоко личным. Но понимание того, как и почему это произошло, не делает меня виновной.

Брукс изучает меня, поджимая губы.

– Ваши наблюдения могут быть полезны, доктор, но не думайте ни на секунду, что это снимает с Вас подозрения. Возможно, Вы просто хорошо умеете скрывать свои действия.

– Я не убивала его.

Губы детектива кривятся в горькой усмешке.

– Если Вы невиновны, тогда назовите мне подозреваемого.

Мысли мчатся вскачь, и мне приходится изо всех сил удерживать контроль, за который я цеплялась на протяжении всего этого жестокого допроса.

– У меня нет имени. Всё, что я могу Вам дать, – это адрес спортзала. Там есть камеры. Проверьте их.

Детектив Брукс не сводит с меня глаз. Фотографии лежат между нами, разбросанные по столу, как куски головоломки, которую он во что бы то ни стало пытается запихнуть мне в горло. Он постукивает пальцами по столу, его взгляд острый и расчетливый.

– Вы умная женщина, доктор Эндрюс. Вы прекрасно знаете, как себя подать, чтобы избежать подозрений. Большинство людей под таким давлением сломались бы, но не Вы. – Он склоняет голову набок. – У Вас есть подготовка, опыт. Вы знаете, как управлять ситуацией, верно? Как использовать ответы и язык тела, чтобы выглядеть определенным образом?

Его слова рассекают воздух, но я не вздрагиваю. Моя работа – изучать реакции людей и читать язык их тела. Но он прав насчет меня. Это не первый раз, когда я использую свои знания в своих интересах.

Уголки его рта подергиваются, как будто он сдерживается. Он ненавидит это. Ненавидит, что я не сломалась. Но за холодом в его взгляде мелькает уважение. Он понимает, что я не такая, как все, с кем ему приходилось иметь дело.

Как и Призрак, этот мужчина – один из немногих, кто не стал недооценивать меня.

Брукс откидывается на стуле, его плечи опускаются.

– Я видел гениальные умы вроде Вашего раньше. Людей, которые считают себя неприкасаемыми. Которые думают, что могут перехитрить всех вокруг, потому что слишком умны для собственного блага. – Он делает паузу, его глаза впиваются в мои. – Но вот в чем дело, доктор Эндрюс. Гениальные умы? Они допускают ошибки. Рано или поздно. И когда это происходит, я всегда рядом.

Я вскидываю подбородок.

– Я знаю свои права. Либо Вы меня арестовываете, и я требую адвоката, либо я ухожу.

Повисает тишина, густая от невысказанных обвинений. Затем Брукс криво усмехается – сдержанно, зло, с явным раздражением – и медленно поднимается.

– Вы свободны, но не стройте планов на поездки.

Он отступает в сторону и с нарочитой медлительностью открывает дверь, демонстрируя власть.

– И не думайте, что всё кончено. Я буду за Вами следить, доктор Эндрюс. Я всегда ловлю своих убийц.

– Удачи с этим.

Ведь он уже в тюрьме.

Я собираю свои вещи и встаю так спокойно, как только могу, хотя сердце колотится в груди, а ноги предательски дрожат. Не сказав больше ни слова, выхожу из комнаты, оставляя за спиной холодную допросную и фотографии изуродованного тела Мэйсона.