Текст книги "Порочная преданность (ЛП)"

Автор книги: Бриджес Морган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

– Откуда ты…

– Скажем так, я умею замечать детали. И я вижу закономерности, Малыш. А закономерность здесь следующая: кто-то над тобой издевается.

Он тяжело сглатывает, его пальцы снова дергаются, когда он отводит взгляд.

– Я не понимаю, о чем ты.

– Не прикидывайся идиотом, – говорю я, мой тон становится резче, чтобы пробиться сквозь его отрицание. – Ты чувствуешь это. Взгляды. Шепот. Они становятся навязчивей, и твоё время на исходе.

Я отступаю на шаг, давая ему пространство, чтобы переварить услышанное. Важно не давить на него. Пока нет.

– Почему ты мне это говоришь? – он оглядывается по сторонам, его глаза расширяются. – Ты пытаешься мне помочь?

Я фыркаю.

– Черта с два. Я эгоистичный мудак.

– Тогда почему?

– Потому что я не хочу, чтобы Дженнингс получил то, чего добивается.

– Дженнингс? – повторяет он, в его голосе сквозит растущее беспокойство.

Я медленно киваю.

– Да, Дженнингс. Ты правда думаешь, что он из тех, кто заботится только о службе и плевать хотел на побочные выгоды? Открой глаза, Малыш. Он выделил тебя с первого дня. Все эти «случайные» проверки. Дополнительные смены в прачечной. То, как он на тебя смотрит. Это не совпадение.

Его дыхание учащается.

– Почему?

– Потому что он видит в тебе слабость. А слабость легко использовать. Дженнингс ничем не отличается от ублюдков здесь, во дворе. Просто он носит форму и прячется за значком. Поверь мне, он хочет, чтобы ты был напуган и изолирован – чтобы потом делать с тобой всё, что заблагорассудится.

Взгляд Малыша устремляется в дальний конец двора, где стоит Дженнингс. Его поза расслабленная, но глаза непрерывно скользят по площадке. Словно по сигналу, охранник поворачивает голову в нашу сторону. Когда его взгляд на мгновение задерживается на Малыше, тот напрягается рядом со мной.

– Видишь? – шепчу я. – Он смотрит прямо на тебя. Снова. Гребаный извращенец.

Малыш тяжело сглатывает, кадык дергается, когда его взгляд возвращается ко мне. Паранойя – невероятно податливая вещь. Настоящий шедевр в руках того, кто умеет её лепить.

– Видишь? – повторяю, не повышая голоса. – Он даже не пытается быть осторожным.

– Я… я никогда этого не замечал, – заикается Малыш.

– В этом-то и суть. Ты и не должен был замечать. Ты должен был думать, что тебе всё кажется.

Я раскачиваюсь на пятках и опускаю взгляд, заметив, как что-то блестит на солнце. У края бетонной площадки лежит пенни – тусклый и затертый, до странности неуместный в пустом дворе. Я наклоняюсь, поднимаю его и тихо усмехаюсь. Малыш вздрагивает от звука, его нервы уже на пределе.

– Забавная штука с монетами, – размышляю я, переворачивая её в руке. – Они повсюду, но большинство людей даже не утруждаются поднять их. Слишком незначительные. Слишком бесполезные.

Малыш хмурится, его беспокойство ненадолго сменяется недоумением.

– При чем тут это?

Я поднимаю пенни, давая свету на секунду зацепиться за металл, после чего убираю монету в карман.

– Люди недооценивают мелочи, Малыш. Те, которые считают неважными. А ведь именно они способны изменить всё.

Он морщит лоб, но я не даю ему времени ответить. Отхожу в сторону, разворачиваясь к другой части двора, и небрежно машу ему рукой.

– Смотри в оба, – бросаю через плечо. – И не роняй мыло.

27. Призрак

Я сдерживаю смех, уходя от Малыша.

Манипулировать им оказалось слишком легко. Отсутствие хоть какого-то сопротивления могло бы оттолкнуть, если бы он мне не был нужен. Этот парень – сплошной клубок тревоги и психоза, туго обмотанный паранойей. По сути, он – бомба с часовым механизмом, ждущая взрыва… а я уже поджег фитиль.

С улыбкой я направляюсь к скамейкам, засунув руки в карманы. Пальцы натыкаются на пенни, прохладный металл напоминает о других предстоящих задачах. Все они ведут к тому, чтобы заполучить Женеву.

За спиной слышатся тяжелые шаги; трава под ботинками приглушает их лишь отчасти. Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь навстречу тому, кто идет за мной. Это не только демонстративное пренебрежение – это еще и знак, что я не считаю его угрозой, достойной моего внимания.

– Чего тебе, Скиннер?

Фрэнк «Скиннер» Бернс останавливается, и его голос сочится насмешкой, такой же жирной, как его волосы.

– Хотел познакомиться с легендарным Призраком.

– Если под «познакомиться» ты имеешь в виду засунуть мне член в задницу – забудь, – я бросаю на него взгляд через плечо, приподняв брови. – Входа нет, только выход, бро.

Его лицо перекашивается, глаза темнеют от злобы. Он подается ко мне, но не нападает. Я недостаточно разозлил его. И он еще не закончил доносить своё послание.

Но, несмотря ни на что, он боится меня.

Я бы тоже боялся. Я же долбаный псих. Не говоря уже о том, что мой интеллект в разы превосходит его. Стыдно даже сравнивать.

– Заткнись нахуй, – бросает Скиннер.

– Серьезно? Это всё, на что тебя хватило? – я закатываю глаза и поворачиваюсь к нему лицом. – Ты же насильник, ублюдок, привыкший брать то, что хочет. Бесишься потому, что теперь тебя трахают без согласия? Это довольно лицемерно.

Скиннер сжимает кулаки, вены на его шее вздуваются, быстро проступая под кожей.

Хм… Похоже, я попал в точку.

Я быстро пробегаю по нему взглядом, отмечая каждую деталь, каждый нюанс языка тела. Моё внимание цепляется за татуировку на его предплечье – именно она дает мне больше всего информации о противнике. Виноградная лоза, обвивающая руку, с шипами, которые будто пронзают кожу, пуская кровь.

Любопытно.

– Мне не нужно согласие, – говорит он. – Все давали мне добровольно.

– Конечно, Скиннер. Вешай эту лапшу кому-нибудь другому, потому что я на неё не куплюсь, – я разворачиваюсь, собираясь уйти, но замираю, услышав его следующие слова.

– Она будет следующей, кто станет умолять меня её трахнуть.

Всё моё тело напрягается от ярости. Словно каждый дюйм кожи натягивается, наполняясь потребностью действовать, стереть этого ублюдка с лица земли. Одна мысль о том, что Скиннер может прикоснуться к Женеве, вызывает такую тошнотворную злость, что у меня едва хватает сил, чтобы, блядь, говорить.

– Не надо. – Слова звучат тихо, но в них – прямое предупреждение.

– Слышал, доктор Эндрюс теперь работает с тобой. Знаю, она часто здесь бывает, видится с тобой, – Скиннер криво улыбается. – Может, и я с ней увижусь.

Я делаю глубокий вдох, борясь с испепеляющей яростью, которая накрывает меня. Взвешиваю плюсы и минусы того, чтобы прикончить его прямо сейчас. К сожалению, его смерть может лишить меня возможности увидеть Женеву при следующем визите. Но пусть пока я не могу наброситься на него, это не значит, что я не могу уничтожить его другим способом.

А позже убить.

– Она упоминала меня на ваших сеансах? – спрашивает Скиннер. – У нас с ней, знаешь ли, есть история.

Когда я медленно выдыхаю, контроль возвращается ко мне полностью. Я держу свои убийственные порывы на поводке. И теперь готов поиграть с ним.

Я улыбаюсь. Его взгляд задерживается на моем шраме, отмечая, как сильно натягивается кожа там, делая его почти уродливым. Потом он смотрит мне в глаза. И то, что он там видит, заставляет его зрачки сузиться.

– Нет, доктор Эндрюс тебя не упоминала, – я снисходительно отмахиваюсь от него. – Мы всегда слишком заняты разговорами о вещах, которые действительно важны.

– Она еще заговорит обо мне.

Я продолжаю улыбаться, скрипя зубами.

– Тебе бы самому пройти с ней сеанс. Разобрать, как ты подавляешь свою гомосексуальность, насилуя женщин, чтобы не сталкиваться с правдой.

Он отшатывается, и его темные волосы рассыпаются по плечам.

– Ты, блядь, о чем вообще?

– О твоей татуировке. Она отражает твои проблемы.

– Нет, это не…

– Лозы ассоциируются с ловушкой. С ощущением скованности и беспомощности – ровно тем, что ты чувствуешь по отношению к своим влечениям. – Я задумчиво поджимаю губы. – Шипы – это глубоко укоренившаяся боль, которую ты пережил и психологически, и эмоционально. Кто-то, должно быть, узнал обо всем и высмеял тебя. А кровь… Моя любимая деталь. Это стыд. Ты хочешь истекать ею на своих жертв, чтобы запачкать их тоже, и ты не был одинок в своем унижении. – Я наклоняюсь к нему, в моём голосе звучит та же тьма, что живет в нем самом. – На самом деле, Скиннер, эта татуировка – не предупреждение держаться подальше. Это фреска, показывающая, насколько ты, блядь, сломан.

Он дышит рвано и тяжело, будто только что пробежал марафон. Белки глаз резко выделяются, зрачки расширились от ужаса и ярости.

Я выпрямляюсь и снова улыбаюсь. Способов поиздеваться над человеком масса, и этот – один из самых приятных.

Скиннер рвется вперед в вспышке злобы, размахивая кулаками, сокращая дистанцию между нами. Я отступаю и без труда ухожу в сторону от первого удара, мои движения плавные и контролируемые. В нем одна энергия и ноль стратегии.

– И это всё, на что ты способен, Скиннер? – бросаю, когда его костяшки со свистом пролетают мимо моего лица. – Драться с тем, кого нельзя задавить грубой силой, куда сложнее, правда?

Он глухо рычит и снова бросается вперед. Кулак задевает мои ребра – неприятно, но не больше. Я быстрее, легче двигаюсь и отлично знаю, как обернуть его эмоции против него самого.

Блеск металла привлекает мой взгляд, когда его рука ныряет к поясу. Грубый, зазубренный кусок стали, обмотанный грязной тряпкой, нацелен мне в торс. Заточка.

Ну охренеть.

Я резко разворачиваюсь, лезвие не попадает в цель, но рассекает бицепс. Я рычу от боли, кровь тут же пропитывает ткань рукава. Скиннер оскаливается, воодушевленный попаданием, и снова бросается на меня, беспорядочно размахивая лезвием. Со всех концов двора к нам устремляются зрители – и заключенные, и охрана.

– Полегче, полегче, – напеваю я насмешливо, продолжая ухмыляться, несмотря на жжение в руке. Я ныряю под очередной взмах. Вокруг нас уже ревет толпа – смесь улюлюканья и одобрительных криков, их энергия только подпитывает безумие Скиннера.

Я сохраняю дистанцию, легко смещаясь и уворачиваясь. Удары Скиннера становятся всё более рваными, движения – беспорядочными, подпитанными чистой яростью и увядающей энергией.

– Они в курсе? – спрашиваю, уклоняясь от очередного удара. – Твоя банда знает, что тебя привлекают мужчины? Что ты выбираешь женщин только потому, что тебе не хватает сил изнасиловать парня?

Он издает первобытный крик и всем телом бросается в атаку. Я ухожу в сторону, и он летит вперед, потеряв равновесие.

– Хватит! – голос Дженнингса перекрывает хаос, и двор взрывается шумом: к нам бегут больше охранников. Толпа рассеивается, когда они приближаются с поднятым оружием.

Скиннер, всё еще захлебываясь злостью, делает шаг ко мне, но охранник хватает его за ворот и дергает назад.

– На землю! Сейчас же! – рявкает он, швыряя Скиннера лицом в землю.

Дженнингс появляется рядом, его глаза сужаются, когда он замечает мою кровь, проступившую сквозь рукав.

– Ты в порядке?

Я киваю.

– Бывало и хуже.

– Кто начал это дерьмо?

– Точно не я. Ловить заточку в мои планы не входило.

Дженнингс бросает взгляд в сторону, лицо каменеет от раздражения.

– Скиннер, ты доигрался. В одиночку. Живо.

Скиннер брыкается, когда его поднимают на ноги, и впивается в меня взглядом, полным чистой ненависти.

– Это еще не конец, Призрак! – выплевывает он хрипло. – Слышишь меня? Я доберусь до неё.

Я перебиваю его с ленивой ухмылкой, за которой прячу собственную ярость.

– Надеюсь на это.

Охранники утаскивают его прочь, крики постепенно затихают на заднем плане, и двор медленно возвращается к своему беспокойному ритму. Я опускаю взгляд на кровь на руке – рана неглубокая, но выглядит паршиво – и медленно выдыхаю.

Дженнингс подходит ближе, на его лице смесь подозрения и раздражения.

– Не хочешь объяснить, что это вообще было?

Я пожимаю плечами.

– Ему не пришлась по вкусу моя ослепительная личность.

– Вот в это я могу поверить.

– Грубо.

Дженнингс дергает подбородком в сторону главного корпуса.

– В медчасть.

– Как скажешь, босс.

Я сажусь на скамью, пытаясь утихомирить бурю в голове, прежде чем зайти внутрь, чтобы никого «случайно» не убить. Кровь размеренно капает из пореза, окрашивая землю подо мной, но я почти не замечаю этого. Не тогда, когда в голове эхом звучат слова Скиннера…

Я доберусь до неё.

Мышцы напрягаются, и на мгновение края зрения плывут от гнева. Скиннер решил использовать Женеву против меня. Одна эта наглость заставляет руки дрожать. Я скрещиваю их на груди, пытаясь скрыть тремор.

Я чуть не потерял контроль.

Впервые за многие годы я был в шаге от полного срыва. Мысль о том, что Скиннер даже думает о том, чтобы причинить вред Женеве, не говоря уже о том, чтобы добраться до неё, выбила меня из колеи. Он хотел меня спровоцировать, и ему это удалось.

Вот только Скиннер не понимает, что он натворил. Он сам занес себя в мой список убийств, и пути назад нет. В ту секунду, когда он втянул в это Женеву, он был обречен.

Я рад, что его отправили в одиночку. То, как Дженнингс утащил его прочь, – лучший исход, на который я мог рассчитывать. Там Скиннер будет вариться в собственном соку: разум начнет пожирать сам себя, снова и снова прокручивая сегодняшнее унижение, пока оно не поглотит его целиком.

А мне это даст время подготовиться. И провести кое-какие исследования.

Всё началось с показаний Женевы. Я знал об этом еще тогда, когда следил за ней, но теперь мне нужна каждая деталь того судебного процесса, каждое сказанное ею слово, которое помогло упрятать Скиннера за решетку. Я хочу разобрать дело досконально – это позволит выявить его триггеры, а значит, и уязвимые места. Полезная информация, если планируете чье-то убийство.

Потому что одиночка – не навсегда.

Когда Скиннер выйдет, он снова полезет ко мне. Или, что хуже, попытается выполнить свою угрозу и добраться до Женевы. Это не вариант.

Я бросаю взгляд в сторону ворот двора. Мир вокруг постепенно возвращается к привычному ритму, зрение проясняется. Толпа разошлась, напряженные охранники вернулись на свои посты. Рука ноет, но боль – сущая ерунда.

Я встаю, стряхиваю пыль со штанов и направляюсь в медицинское крыло. Кровь на рукаве – напоминание не только о драке, но и о том, что произойдет дальше. Скиннер хотел оставить на мне метку, но в итоге пометил только себя – как приговоренного к смерти.

В отличие от Мэйсона, со Скиннером я торопиться не собираюсь.

Эта мысль вызывает у меня улыбку, и я насвистываю всю дорогу до медчасти.

28. Женева

Последнюю неделю я без конца думаю о «подарке» Призрака, и мне стыдно признавать это, но я им пользуюсь. Запах магнолии, к лучшему или к худшему, понравился мне.

Свеча горит на прикроватной тумбочке, а я сижу на кровати, поджав ноги, и смотрю на пламя. Мягкий свет заливает комнату, тени тянутся и меняются с каждым колебанием огня. Его присутствие одновременно навязчиво и знакомо. Почти как сам Призрак.

Я крепче сжимаю плюшевого слоника. Он передвинул его. Намеренно. От воспоминания мои руки становятся липкими, и я заставляю себя сделать ровный вдох. Если бы этот психопат хотел мне навредить, он бы уже навредил. Как бы жутко ни звучало, это факт.

Тогда почему он положил слоника рядом с коробкой и свечой? Чтобы соединить вещи из моего прошлого и настоящего, заставить меня понять, что они связаны? Или это был акт доминирования – его способ дать мне понять, что он способен дотянуться до самых уязвимых, самых сокровенных уголков моей души?

И то и другое.

Но это лишь часть послания. Свеча с ароматом магнолии, бордовая лента на белой коробке, записка со скрытым акростихом… каждая деталь указывает на что-то. Кажется, я наконец начинаю понимать.

Осталось только подтвердить всё, отправившись к источнику. Вот только я больше не хочу видеть Призрака. Никогда.

Но он не отпустит меня.

Блокировка номера Призрака и игнорирование его сообщений привели к тому, что он вломился ко мне домой и нарушил моё личное пространство. Если я продолжу отказывать ему в контакте со мной, кто знает, что он сделает дальше? Поэтому (и чтобы получить ответы о моих родителях) я возвращаюсь в тюрьму.

Только поэтому. Не потому, что я все еще очарована им или мне любопытно, чего он хочет от меня. Не потому, что меня физически влечет к нему и восхищает его блестящий ум. И уж точно не потому, что он не похож ни на одного мужчину – или преступника – из всех, кого я когда-либо встречала.

Этого не может быть.

Потому что тогда я спятила.

Соскользнув с кровати, я подхожу к зеркалу и внимательно осматриваю себя. Объемный свитер и леггинсы, в которых я хожу весь день, – полная противоположность моему обычному стилю. Профессиональный, аккуратный, отутюженный костюм – это броня, которую я всегда надеваю при встрече с Призраком.

Но сегодня она кажется бесполезной. Этот мужчина уже нашел каждую щель в моей защите и без колебаний ею воспользовался. Так какой смысл переодеваться?

Со вздохом я подхожу, чтобы задуть свечу. Пламя упрямо танцует, словно сопротивляясь, и я делаю глубокий вдох, наклоняясь ближе. Но в тот момент, когда мои губы приоткрываются, я замечаю нечто под поверхностью расплавленного воска.

Буквы. Слова.

Твоё время вышло, Док.

Лоб мгновенно покрывается потом, и я с раздражением смахиваю его ладонью. Он всё рассчитал. Каждый шаг, каждое предложение – вплоть до момента, когда я обнаружу это послание.

Моё время вышло? Время для чего? Двусмысленность душит, но именно в этом и суть. Пытка разума больнее телесной, потому что ей нет конца.

Я резко выдыхаю и задуваю свечу, наблюдая, как воск из полупрозрачного становится мутным. Только когда угрожающие слова исчезают, я двигаюсь с места. Запах магнолии остается – тяжелый и приторный, обволакивая меня, пока я иду к двери.

Если Призрак хочет поговорить – что ж, мы поговорим, черт возьми.

Охранник сопровождает меня в комнату для допросов, пока мой пульс ускоряется с каждым шагом. Я не могу понять разум Призрака настолько, чтобы предсказать его поведение, а это значит...

Я не могу защититься от него.

Признать это, даже про себя, почти парализует. Но поворачивать назад уже поздно. Призрак мне этого не позволит.

У двери охранник жестом предлагает войти. Я мешкаю – рука замирает над ручкой на долю секунды, прежде чем я всё-таки толкаю дверь. И в тот же миг, как переступаю порог, я чувствую это. Его присутствие.

Призрак стоит.

От его высокой, внушительной фигуры в полный рост перехватывает дыхание. Его поза расслабленная, но властная: одна рука небрежно засунута в карман тюремных штанов, другая покоится на животе. Он склоняет голову набок, наблюдая, как я вхожу. Выражение его лица непроницаемо, но в глазах горит тот самый хищный блеск, с которым я сталкивалась уже больше раз, чем могу сосчитать.

Я резко останавливаюсь, пульс колотится о ребра, пока я смотрю на него. Его взгляд впивается в мой. Он не двигается и не говорит, но само его присутствие заполняет пространство, будто сжимая комнату.

Я заставляю себя сделать шаг. Потом еще один – и останавливаюсь у своей стороны стекла. Стул передо мной кажется одновременно барьером и ловушкой. Я хватаюсь за его спинку, чтобы скрыть волнение.

– Доктор Эндрюс, – говорит Призрак, его голос низкий и бархатистый, словно шелк, скользящий по лезвию. Кожа мгновенно покрывается мурашками – от осознания собственного возбуждения, и я ненавижу эту реакцию. Ненавижу то, как моё тело предает меня.

Я остаюсь стоять, отражая его позу, чтобы мы были на одном уровне.

– Ты проник в мой дом.

Он не вздрагивает, даже не моргает. Вместо этого его губы растягиваются в игривой улыбке.

– И? – спрашивает он с ленивым весельем. – Тебе понравился подарок?

– Нет.

Его низкий, опасный смех эхом отдается в замкнутом пространстве.

– Магнолия. Открытка. Даже послание, скрытое под воском. Я всё продумал. Скажи, сколько времени тебе понадобилось, чтобы разгадать всё?

– Некоторые моменты были очевиднее других.

Он кивает.

– Акростих был довольно легким.

– М.О.Я. Магнолий цвет прячет запах гнилья. Огонь между нами не гаснет, маня. Я каждый твой вдох забираю – моя. – Я закатываю глаза. – Очень романтично.

– Я тоже так считаю, – улыбается он. – Расскажи, что еще ты выяснила?

– Магнолии часто высаживали на кладбищах, чтобы перебить запах разложения. Ты выбрал этот аромат как отсылку к тому, что мои родители мертвы и похоронены. Тем, что проник в квартиру в моё отсутствие, ты показал, что предпочитаешь действовать в тени. «Огонь между нами», – я задумчиво поджимаю губы. – Ты уверен, что между нами есть связь, и постоянно называешь её огнем внутри меня.

Он подается вперед.

– И последнее?

– «Я каждый твой вдох забираю – моя…» Эта строка звучит так, будто тебе нужно от меня всё: от несущественного до жизненно важного.

– Очень хорошо, доктор Эндрюс. Пять с плюсом.

– И что дальше?

Он приподнимает бровь.

– Мм?

– Ты сказал, что моё время вышло. Так чего ты, черт возьми, от меня хочешь, Призрак?

Он одаривает меня хищной улыбкой.

– Чего я хочу от тебя? – нарочито медленно качает головой, не отрывая от меня взгляд. – Думаю, ты и так знаешь ответ, доктор Эндрюс. Я уже говорил тебе.

Я сильнее сжимаю спинку стула.

– Нет, не знаю. Поэтому и спрашиваю.

Он делает шаг вперед, сокращая дистанцию, пока его лицо не оказывается в паре сантиметрах от стекла. Воздух вокруг него словно сгущается, как перед грозой. Карие глаза горят расплавленным золотом.

– Я хочу тебя.

Эти слова отзываются во мне резкой волной жара. Я втягиваю воздух, не в силах отвернуться.

Призрак улыбается, его зубы блестят в холодном флуоресцентном свете.

– Я хочу тебя. Всю тебя.

– Забудь об этом.

Его взгляд скользит к моим губам, задерживается на мгновение и возвращается к глазам.

– Я предоставлю тебе выбор.

Я хмурюсь.

– О чем ты вообще говоришь?

– Отдай мне свой рассудок… или своё желание.