Текст книги "Порочная преданность (ЛП)"

Автор книги: Бриджес Морган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

8. Женева

Я толкаю тяжелую дверь и выхожу в коридор. Поток воздуха проносится мимо, но напряжение, стянувшее желудок, никуда не исчезает.

Голос Призрака всё еще звучит у меня в голове, крадется по закоулкам сознания. Его ядовитый шепот полон сомнений, страхов и тревожных истин, с которыми я пока не готова столкнуться.

Я успеваю сделать всего несколько шагов, когда рядом появляется детектив Харрис, его глаза прикованы к моим, а губы поджаты от беспокойства. Привычное спокойствие и собранность окрашены глубокой озабоченностью. Он видел всё, что произошло в той комнате, и тяжесть его внимания почти невыносима.

– Ты в порядке? – его голос мягкий, тщательно выверенный.

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают в горле, спутанные с эмоциями, которые я изо всех сил пытаюсь подавить. Я заставляю себя вдохнуть, унять дрожь в голосе.

– Я получила то, что нам было нужно. Анна Ли жива.

Детектив медленно кивает, внимательно изучая меня.

– Я уже передал информацию. Если данные верны, её найдут. Надеюсь, с ней всё в порядке. – В его словах слышится вес, тонкий акцент, который дает понять: он говорит не только о девочке. – Там было тяжело.

Все видели, как Призрак играл со мной, как он давил и нащупывал, пока не нашел трещины в моей броне. Стыд разливается по щекам, и я отвожу взгляд. Мне требуется мгновение, но, восстановив самообладание, я смотрю на детектива.

– Ничего такого, с чем я не могла бы справиться, – пожимаю плечами, пытаясь отмахнуться от заботы Аллена. – Призрак действительно умеет манипулировать людьми, признаю. Но это не имеет значения, потому что главное – спасти Анну Ли.

Детектив хмурится еще сильнее. Он подходит ближе, и отвечает мягким тоном.

– Призрак сделал всё личным, чтобы выбить тебя из колеи. И он знал о тебе вещи, которые не должен был знать. Он опаснее, чем я изначально думал.

Его слова задевают сильнее, чем я ожидала, и на мгновение я не знаю, как реагировать. Мне хочется сказать Аллену, что со мной всё в порядке, что я держу ситуацию под контролем. Но даже пытаясь подобрать слова, я знаю, что они не правдивы. По крайней мере, не до конца.

– Ты отлично справилась, – продолжает Аллен. – Лучше, чем справилось бы большинство. Не позволяй ему залезть тебе в голову. Он всего лишь очередной преступник, жаждущий внимания, и тебе больше никогда не придется его видеть.

Я киваю, хотя ожидаемого облегчения не приходит. Вместо этого лишь пустота, гложущая изнутри, чувство, что что-то ускользает от меня, что-то важное. Я хочу отмахнуться от этого, сосредоточиться на работе, но тяжесть слов Призрака висит, как тень, темная и неизбежная.

– Со мной всё будет в порядке. – Слова звучат как ложь. – Сейчас мне нужно вернуться к работе.

– Тебе необязательно притворяться, что всё нормально. В том, чтобы сделать перерыв, нет ничего постыдного. Уверена, что не хочешь взять выходной на остаток дня?

Я качаю головой.

– Остаться наедине со своими мыслями – худшее, что я могу представить.

Детектив долго смотрит на меня, его выражение нечитаемо, будто он решает, стоит ли настаивать. Но затем он кивает.

– Хорошо. Давай проверим, как там команда и на каком они этапе.

Мы выходим на улицу, и холодный воздух обжигает щеки, даря короткую передышку от гнетущей атмосферы тюрьмы. Аллен снова смотрит на меня.

– Я знаю, что уже говорил, но ты правда хорошо справилась. Я бы долго не продержался, прежде чем сорваться к чертям.

На кладбище тихо.

Это та тишина, которая просачивается в кровь и разливается по венам, пока не накрывает либо горем, либо покоем. С первым я знакома слишком хорошо, со вторым не имею опыта.

Пробки после работы, как всегда, были адскими, но облегчения от того, что я наконец добралась, не приходит. Я отпускаю такси, и водитель тут же уезжает, шины визжат по растрескавшемуся асфальту. Район вокруг кладбища разваливается на глазах: выбитые окна, стены исписаны граффити – злыми всплесками цвета.

Кладбище несет на себе тот же отпечаток заброшенности. Надгробия просты, большинство из них выветрились и обветшали, некоторые едва различимы. Между гранитными плитами бесконтрольно растут сорняки, трава разрослась и давно просится под косилку.

Этот район на окраине города давно забыт всеми, у кого были средства что-то изменить. Он не про красоту – он про необходимость, про последнее пристанище для тех, кому больше некуда пойти. При всех его недостатках в нём есть суровая реальность, которой я так и не нашла в вылизанных кварталах города.

Я иду по одной из узких тропинок, осторожно ступая по неровной земле. Стоит мне сойти с асфальта, как каблуки вязнут в траве и мягкой почве, а туман сгущается. Становится тяжелее. Под стать грузу, который постоянно давит на меня.

Раньше я часто приходила сюда. Несмотря на боль. На злость. На утрату.

Потом моя одержимость изучением преступников и их моделей поведения разрослась, как сорняки у меня под ногами – дико и безгранично.

После такого дня мне нужно быть здесь. Мне нужно поговорить с родителями, и поверить в то, что они слышат меня, даже если не могут ответить.

Добравшись до их могил, я останавливаюсь и на мгновение просто смотрю на надгробия. Имена аккуратно высечены в мраморе, рядом с датами, отмечающими начало и конец их жизней. Я опускаюсь на колени, смахиваю с камня несколько опавших листьев и сажусь, опираясь на пятки.

– Привет, мам. Привет, пап. – Мой голос тихий, полный тоски. – Я давно не навещала вас. Простите за это. И за то, как я вела себя в прошлый раз.

Год назад я приехала сюда, чтобы скорбеть.

Год назад я потеряла контроль.

Год назад я усомнилась в собственном здравомыслии.

Я до сих пор вижу это так ясно, словно всё произошло вчера: смятые пивные банки, окурки, следы чьей-то беспечной ночи, брошенные гнить на могилах двух людей, значивших для меня больше всего на свете. Будто они были всего лишь очередным мусором, который можно выбросить. Во мне что-то сломалось. Всё, что я держала в жесткой узде с детства, на мгновение вырвалось наружу.

Я приехала сюда с намерением провести день с родителями, рассказать им, как сильно скучаю, как пытаюсь заставить их гордиться. Но когда я увидела беспорядок, это полное и абсолютное неуважение, перед глазами потемнело.

Я не думала. Я просто действовала.

Я помню, как рывком открыла багажник машины, схватила бейсбольную биту, которую держу там для защиты, и промаршировала обратно к их могилам. Первый удар разбил пивную бутылку, и осколки стекла разлетелись по надгробиям, словно дождь из зазубренных осколков. Вторым ударом я снесла пластиковый столик, который кто-то туда притащил, – он разлетелся на куски под силой моей ярости. Я продолжала бить, крушить, уничтожать, пока вокруг не осталось ничего, кроме обломков и звука моего собственного неровного дыхания.

Когда всё закончилось, я стояла посреди устроенного мною разгрома, мои руки дрожали, бита всё еще была крепко зажата в кулаке. Злость никуда не ушла – она лишь затаилась, жгучая и болезненная, напоминая о том, насколько иллюзорным был мой контроль над собой. Боль, горе и ярость с ночи их убийства нахлынули с новой силой, жестокие и подавляющие. И на мгновение мне показалось, что я утону в них.

Я уронила биту, рухнула на колени и закричала. Крик вырвался так, будто был единственным, что удерживало меня от полного разрушения. Не знаю, сколько времени провела там, на земле, рыдая как ребенок.

В конце концов я взяла себя в руки, вытерла лицо и собрала всё, что разнесла. Потом привела себя в порядок, снова надела привычную маску – и больше сюда не возвращалась.

До сегодняшнего дня.

Из-за Призрака.

– Сегодня я пошла против своих правил и встретилась с преступником. Он не такой, как вы, или люди, которых я пытаюсь спасти. Призрак… опасный и манипулятивный. Он из тех, кого я изучаю на протяжении всей своей карьеры. И я его ненавижу. – Замолкаю, делая неровный вдох. – Я ненавижу его, потому что он напоминает мне о том, что случилось с вами. О том, что с вами сделали.

Слезы щиплют глаза, когда я протягиваю руку и провожу пальцами по шероховатым буквам их имен на надгробиях. Сэмюэль и Маргарет Прескотт.

Я ненавижу Призрака за то, что одного контакта, одного чертова разговора оказалось достаточно, чтобы вернуть всё обратно. Всё, что я так старалась подавить. Он проник в мою голову, и я не знаю, как от него избавиться.

– Хотела бы я, чтобы вы были здесь, – шепчу хриплым голосом. – Хотела бы я, чтобы вы сказали мне, как двигаться дальше, как с этим справиться. С моей потребностью понимать. С моей одержимостью преступным разумом. С моим интересом к Призраку. Со всем этим.

Я сижу там, потеряв счет времени, пока слезы не высыхают, ноги не немеют, а солнце не садится. Осознание потенциальной опасности в этом месте ночью заставляет меня подняться, моё тело одеревенело от долгой неподвижности.

– Я обещаю прийти к вам снова, – говорю. – И в этот раз не через год. Я люблю вас. Так сильно, что это убивает меня.

Я ухожу решительным шагом. Оставляю кладбище позади, не чувствуя никаких изменений. Призрак по-прежнему преследует меня, а мои родители по-прежнему мертвы.

Однако время, проведенное с ними, напоминает мне о том, что движет мной. Потому что, как бы я ни хотела это отрицать, только гнев и боль заставляют меня чувствовать себя живой.

Два часа спустя я открываю дверь своей квартиры и вхожу внутрь. Тишина пустого дома должна была бы успокаивать, но на деле она никогда не приносит умиротворения.

Я бросаю сумку у двери и сбрасываю пальто, небрежно бросая его на ближайший стул. Обычно я бы повесила его, поддерживая порядок, но сегодня... сегодня мне плевать.

Мои шаги отдаются эхом по паркетному полу, пока я направляюсь на кухню. День прошел как в тумане – непрекращающийся натиск шума, напряжения и страха.

Но моя встреча с Призраком в итоге того стоила.

Анну Ли нашли.

Она была грязной, босой и свернулась за мусорным баком, как забытая кукла, оставленная под дождем. Жива, но почти без сил. Кожа была усеяна синяками, тело ослабло от нескольких дней без пищи, а рука дрожала так сильно, что парамедику пришлось дважды поправлять её, чтобы поставить капельницу.

Теперь она в безопасности, но ущерб уже нанесен. Её мир навсегда останется темным, как мой мир и как мир Сары.

Когда больше нет ничего, кроме собственных мыслей, разум начинает лихорадочно метаться. Голос Призрака всё еще здесь, прячется в углах моего сознания, нашептывая то, чего я не хочу слышать. Истины, к которым я не готова. Я не могу от него избавиться, не могу отделаться от ощущения, что он всё еще рядом.

Я тянусь к бутылке виски в шкафу, рука слегка дрожит, когда я откручиваю крышку. Наполнив стакан, делаю глоток, и алкоголь прожигает горло. Этого недостаточно, чтобы заглушить голос Призрака в голове.

Женева. Я. Вижу. Тебя. Настоящую тебя.

Я делаю еще один длинный глоток, отчаянно пытаясь заставить его замолчать, загнать обратно во тьму, где ему самое место.

Ты сломаешься. Я вижу его кривую улыбку, чувствую удовлетворение в его тоне. И когда это произойдет, я буду рядом, ждать, чтобы подобрать осколки. Чтобы собрать тебя заново по моему замыслу.

9. Призрак

Она чертовски восхитительна.

Доктор Женева Линн Эндрюс.

Её имя задерживается в моем сознании, как сладкая, запретная мелодия, из тех, что окутывают тебя еще долго после того, как музыка стихнет. Я вспоминаю её, то, как отчаянно она пыталась сохранить ледяное самообладание. Удержать стены вокруг себя. Словно они могут защитить её от меня.

Но я-то знаю, что это не так.

Я видел трещины, чувствовал дрожь под отполированной поверхностью. Под этой прекрасной маской. Она думает, что держит всё под контролем, но нет. Больше – нет.

Я оглядываю свою камеру, тусклый свет из маленького, зарешеченного окна отбрасывает длинные тени на серые стены. Комната скудная, лишенная всяких удобств. Здесь есть металлическая кровать, привинченная к полу, с тонким матрасом, стальной унитаз и маленький, поцарапанный стол, который видел лучшие времена. Воздух спертый, пахнет плесенью и дезинфицирующим средством, но я привык. Стены покрыты потускневшими граффити и каракулями прежних обитателей. Сообщения ни для кого конкретно. Просто следы тех, кто побывал здесь.

Какое наследие оставлю я? Если бы я был склонен делиться, это был бы алтарь, посвященный доктору Эндрюс.

Спойлер: я не склонен.

Тайник за расшатанным кирпичом в углу хранит коллекцию записок. Я тщательно исписал и спрятал каждый клочок бумаги с наблюдениями, планами и мыслями. Все они о Женеве.

В тот миг, когда она вошла в комнату для допросов, я почувствовал тьму внутри неё, ту, что Женева так отчаянно прячет – даже от самой себя. Она там, под самой поверхностью, затаилась и ждет подходящего момента, чтобы вырваться наружу.

И я хочу быть тем, кто освободит её.

Есть в этом что-то опьяняющее – наблюдать, как кто-то настолько зажатый теряет контроль. Особенно когда он сам еще не понимает, что это уже происходит.

Я всё еще слышу дрожь в её голосе, когда она спросила об Анне Ли, то, как она запнулась, когда я использовал её имя. Женева. Оно ей подходит. Такое сильное, такое чертовски сексуальное.

Сколько раз я шептал её имя, следя за ней?

Сколько раз произносил его, планируя её будущее?

Сколько раз стонал его, трахая свою руку?

Это число больше, чем годы тюрьмы, к которым я приговорен.

Женева ненавидит меня. Я знаю. Но именно это делает наши отношения такими интересными. Ненависть – мощное чувство. Его легко исказить, направить, превратить во что-то куда более сильное.

Она думает, что может держать меня на расстоянии, что может уйти и забыть обо мне, но она ошибается. Я уже в её голове. Это всего лишь вопрос времени, когда я окажусь внутри неё, с её ногами, обвитыми вокруг меня, слушая её стоны у своего уха.

– Черт, – бормочу я. – Ты опять встал? – задаю вопрос своему члену, глядя на него с раздражением. – Ладно, но это в последний раз за сегодня, жадный ублюдок.

Пока я достаю член, тусклый флуоресцентный свет над головой мерцает, отбрасывая короткие, беспорядочные тени по комнате. Это единственный источник света здесь ночью, и он, мягко говоря, ненадежен. Я научился игнорировать его, так же как научился не замечать гул вентиляции и приглушенные звуки других заключенных в конце коридора. Всё это – постоянное напоминание о том, что я никогда не бываю по-настоящему один.

За исключением своего сознания.

В нём сейчас только я и Женева.

Я откидываюсь на койку, тонкий матрас почти не смягчает жесткий металл под ним. Перед глазами снова и снова встает её лицо в тот момент, когда она выходила из комнаты для допросов: решимость, смешанная с чем-то хрупким. Она уже сомневается в себе, в своих инстинктах. И именно в этом состоянии я и хочу держать её – психологически.

Физически я хочу держать её под собой.

Я сжимаю член, веду рукой вверх и вниз по всей длине, представляя, что это её прикосновение. Её руки и нежная кожа, её хриплые вздохи и отчаянные стоны.

Я закрываю глаза и почти вижу её: как она сидит между моих ног, волосы темной завесой обрамляют лицо. Она бы смотрела на меня сквозь ресницы, взгляд томный и раскаленный. Возможно, даже прикусила бы нижнюю губу, как сделала, когда я посмотрел на её рот. Она даже не заметила, как выдала своё желание. Но я заметил.

– Черт, Женева. Ты, блядь, уничтожаешь меня.

Она бы улыбнулась – медленно, чувственно, – а потом приняла бы меня в своё тело. Я стону при этой мысли. Я так чертовски тверд из-за неё, что это почти больно.

Мои движения становятся грубее, быстрее, трение приближает меня к разрядке. Я представляю, как она скачет на мне, как подпрыгивает её грудь, а её киска мокрая и тугая. Я представляю её ладони на моей груди, и то, как её ногти оставляют на коже алые полосы.

– Блядь, – выдавливаю сквозь стиснутые зубы.

В моей фантазии она всхлипывает, её тело движется быстрее – жадно, отчаянно. Ей нужен я. Только я. Я тянусь к ней, хватаю за бедра, притягивая ближе. Мне нужно чувствовать её, владеть ею. Изнутри и снаружи.

Она кричит, звук эхом разносится по камерам моего разума, и я кончаю, трахая её так, будто она моя пленница, будто её подчинение – единственное, что имеет значение.

Собственно, так и есть.

Когда я открываю глаза, прекрасный образ исчезает. Остается лишь суровая, холодная реальность моей тюремной камеры, пока сперма на животе и пот на коже начинают остывать. Я снова один, фантазия о ней преследует меня, как призрак. Чертовски иронично.

Я сажусь, сердцебиение с трудом приходит в норму. Член всё еще наполовину твердый, и я провожу большим пальцем по головке, размазывая сперму, которую Женева вытянула из моего тела. Этого временного облегчения недостаточно. Его всегда недостаточно.

С того самого момента, как я впервые увидел её.

Она вернется ко мне. Я знаю это. Женеве нужны ответы, и я единственный, кто может их дать. Но что еще важнее, её тянет ко мне, хочет она это признавать или нет. В этом моё преимущество.

Пока Женева пытается разгадать меня, она забывает самое главное: дело не во мне. Дело в ней.

Всегда было в ней.

И когда она наконец это увидит, когда поймет, что именно я пытался показать ей, будет уже слишком поздно.

Она станет моей.

Я подожду. Терпение – добродетель, в конце концов. К тому же самые лучшие игры – те, что развиваются постепенно. Но совсем скоро Женева поймет, что настоящая битва не со мной – она идет внутри неё.

И я не могу дождаться, когда увижу, как она проиграет.

Чтобы выиграть её для себя.

10. Женева

Прошло две недели с тех пор, как я видела Призрака. Если быть точной – четырнадцать дней, двадцать один час, десять минут и тридцать три секунды… теперь уже тридцать четыре. Но кто считает?

Это он одержим мной… или я им?

Я подношу стакан к губам и делаю глоток виски, который в последнее время стал моим постоянным спутником. Алкоголь – единственное, что приносит хоть какое-то облегчение. И даже когда я едва держусь на ногах, я всё равно думаю о Призраке.

Я пыталась выкинуть его из головы, но воспоминания о нём преследуют меня каждую секунду бодрствования. Я вижу его в каждом деле, которое изучаю, на каждом месте преступления, которое анализирую, и каждую ночь он приходит ко мне во снах. Или лучше назвать их кошмарами?

Я имела дело со множеством психопатов и социопатов, годами изучала их и даже беседовала с некоторыми лично. Призрак отличается во всех отношениях. Да, он сумасшедший псих, но он использует своё безумие с пугающей легкостью.

Чтобы обезоружить.

Чтобы вывести из равновесия.

Чтобы манипулировать.

Очевидно, он прекрасно осознает силу, которой обладает, и применяет её без колебаний и угрызений совести. Он подчинил себе собственное безумие – и в каком-то смысле именно это делает его куда опаснее, чем я ожидала. И всё же я не могу перестать думать о нём. Вот что пугает меня больше всего.

Меня не должно завораживать то, как он подбирает слова с убийственной точностью. Или то, как он держал под контролем весь зал суда всего парой насмешливых реплик. Я должна испытывать отвращение. Ужас.

И я испытываю отвращение.

Но… есть крошечная часть меня, та, которая всегда ищет ответы, и она продолжает шептать: Почему он? Почему сейчас?

Из всех дел, над которыми я работала, только это укоренилось во мне. Я прокручиваю в голове нашу короткую встречу, раз за разом, гадая, не упустила ли я что-то. Что-то важное. Что-то, что объяснило бы, почему он так влияет на меня. И почему он одержим мной.

Это не имеет смысла, ведь до того дня в тюрьме я с ним ни разу не разговаривала.

Я тянусь за бутылкой и доливаю виски в бокал, после чего делаю щедрый глоток. Вероятно, это плохая идея, учитывая, сколько я уже выпила, но сегодня выходной, и мне откровенно плевать.

Телефон подает сигнал, тихий звук кажется оглушительным в тишине спальни. Я стону и переворачиваюсь, хватая его. Это требует куда больше усилий, чем хотелось бы признавать. Перед глазами всё плывет и я щурюсь, глядя на уведомление о сообщении, прежде чем разблокировать экран и прочитать его

Неизвестный:

Я смотрю на экран, большой палец зависает над сообщением. Один-единственный эмодзи – и именно в своей простоте он пугает куда сильнее любых слов. Сердце колотится в груди, внезапный прилив адреналина мгновенно сжигает алкогольный туман.

Я несколько раз моргаю, тру глаза и сажусь на кровати. Вероятно, кто-то ошибся номером, а я уже накрутила себе самое худшее.

Ты пьяна и просто всё усложняешь.

Я качаю головой и нервно усмехаюсь. Это всего лишь эмодзи. Маленький, глупый символ, который ничего не значит. Не впервые я получаю сообщение, предназначенное не мне.

Я кладу телефон обратно на прикроватную тумбочку и зло смотрю на бокал с виски, будто именно он виноват в том, что я едва не схлопотала сердечный приступ. Потом снова ложусь и заставляю себя дышать ровно, пытаясь утихомирить бешеный пульс.

Логическая часть моего мозга вторгается в мысли, оттесняя беспокойство, которое всё еще клубится в животе. Призрак сидит в тюрьме строгого режима. Это не может быть он. Никак. Невозможно.

Паранойя, Женева?

Я вздрагиваю, когда в комнате раздается новое оповещение. Страх окутывает меня, как вторая кожа, когда я беру телефон и нажимаю на экран.

Неизвестный:

Каково твое определение призрака, доктор Эндрюс?

Я замираю. Воздух вокруг густеет, не дает вдохнуть. Темнота комнаты давит со всех сторон, и единственное, на чем я способна сосредоточиться, – это сообщение, ярко сияющее на экране. Видя своё имя на экране, я не могу отрицать, что оно адресовано мне.

Читая вопрос, я слышу в голове голос Призрака. Спокойный. Уверенный. Насмешливый.

Это не может быть он.

Я снова и снова прокручиваю эту фразу в голове, затем повторяю вслух. Как мантру отчаяния. Но сколько бы раз я её ни произносила, я не могу игнорировать то, как болезненно сжимается грудь от поверхностного дыхания. Рациональная часть меня кричит в пустоту, но другая часть – та, что увлеклась Призраком с момента нашей встречи, – знает правду.

Слова на экране врезаются в мои глаза, в душу, словно клеймо. Пальцы дрожат, сжимая телефон, хотя я упрямо отказываюсь принять то, что вижу.

Желание ответить почти невыносимо. Мне нужны ответы, я хочу понять, как это вообще возможно. Набираю несколько вариантов и тут же стираю их, не зная, что сказать, пока наконец не останавливаюсь на одном. Простом и прямом – в резком контрасте с хаосом в голове.

Женева:

Кто это?

Палец замирает над кнопкой «Отправить». Часть меня не хочет вступать в диалог, не хочет доставлять Призраку (или тому, кто скрывается под этим номером) удовольствия. Но я не могу просто проигнорировать его. Я отправляю сообщение и смотрю на экран, чувствуя, как сердце поднимается к самому горлу.

Проходит несколько секунд. Затем телефон снова подает сигнал.

Неизвестный:

Ты уже знаешь, Женева.

Телефон выскальзывает из моих онемевших пальцев и падает на одеяло. Горло сжимается, а дыхание учащается. Это не может быть Призрак. Но если не он, то кто?

Может, кто-то просто издевается надо мной – кто-то, кто в курсе, что он разговаривал только со мной. И это просто чья-то больная шутка.

Но никто не знает, насколько глубоко это дело въелось мне в голову, сколько времени я провела, думая о нём, разбирая каждое слово Призрака, пытаясь понять его.

Никто другой… кроме, возможно, него самого.

Сердце болезненно бьется о ребра – медленно, размеренно, словно барабан, предупреждающий о том, к чему я не готова. Это не розыгрыш.

Как Призрак мог заполучить такую закрытую информацию, как мой номер? Не говоря уже о телефоне.

Я осматриваю комнату, не в силах избавиться от ощущения, что за мной наблюдают. Что он наблюдает. Но это невозможно. Призрак за решеткой.

А вдруг нет?

Я резко вскакиваю, задевая бокал, когда включаю лампу. Виски растекается по тумбочке, впитываясь в дерево, но мне всё равно. Я больше не могу сидеть в темноте.

Поняв, что я одна, опускаю взгляд на телефон, но облегчение не приходит. Часть меня жаждет взять его, перечитать сообщение. И ответить ему.

Я хватаю телефон, вопреки здравому смыслу. Тому самому, который раз за разом подводил меня, когда речь заходила об этом мужчине.

Женева:

Чего ты хочешь?

Неизвестный:

О, очень, очень многого. Но сегодня ночью мне достаточно, чтобы ты ответила на вопрос.

Женева:

Катись к черту.

Неизвестный:

Грубо. И, к слову, крайне непрофессионально, доктор Эндрюс.

Я смотрю на текст, каждая клетка моего тела кричит заблокировать его номер и прекратить разговор. Но я не делаю этого. Не могу.

Вместо этого я сижу, прикованная к месту, пока каждое взаимодействие с Призраком проносится в моей голове. Его взгляд, сцепившийся с моим через зал суда. Его улыбка – такая, будто он знает всё на свете.

Будто он знает меня.

Телефон тихо вибрирует в ладони, когда экране появляется новое уведомление.

Неизвестный:

Я облегчу тебе задачу. Считаешь ли ты призрака чем-то, что олицетворяет мертвых, или видишь его как нечто, что преследует живых?

Я сжимаю челюсть, в голове гудит от подтекста его слов. Он играет со мной, затягивает, питается моей болью. Вот только он не должен знать обо мне ничего, кроме поверхностных фактов моей профессиональной жизни. Он не должен знать меня так.

Я сижу, уставившись в сообщения, мысли несутся без контроля. После смерти родители преследуют меня. Воспоминания, вина выжившей, бесконечные вопросы. Всё это сформировало меня такой, какая я есть, и привело к этому разговору.

Но есть еще он…

Призрак не похож на моих родителей. Он не тот, кого я любила и потеряла. Он другой – фантом, скользящий по моей жизни, владеющий моими мыслями. Он жив, но ощущается как призрак, преследующий меня совершенно другим способом.

Меня мучают мертвые или живые? Ответ приходит сам. Или, возможно, я всегда его знала – и именно на это указывает Призрак.

Женева:

И то и другое. Для меня призраки – это и мертвые, и живые.

Неизвестный:

Мертвые и живые. Всегда переплетены.

Неизвестный:

Это и моя реальность тоже.

Его реальность тоже?

Чувство понимания поднимается во мне, прежде чем я могу его остановить. Его ответ слишком откровенен. В нем есть уязвимость – та, что очеловечивает его. Я мысленно сопротивляюсь этому ощущению, зная, что всё это может быть лишь тщательно выстроенной ложью, попыткой манипулировать мной, вызвать сочувствие, которого он не заслуживает.

Сколько раз мне еще напоминать себе, что он – серийный убийца?

Неизвестный:

Ты чувствуешь это, не так ли? Связь между нами?

Мне следует прямо сейчас позвонить детективу Харрису, удалить сообщения или швырнуть телефон через всю комнату – сделать хоть что-то, чтобы разорвать эту хрупкую связь между нами. Она пульсирует внутри меня, как тлеющий уголек: не пылает, но всё еще достаточно горяч, чтобы согреть. Или обжечь.

Мне хочется верить, что я не сообщаю о нём детективу лишь затем, чтобы получить больше материала для психологической оценки Призрака. Но сейчас этот контакт – не о профессиональном любопытстве. Нет, это нечто большее. Личное.

Уголек мерцает, и на мгновение я ощущаю, как меня тянет к Призраку сильнее, чем прежде. Его слова эхом отдаются в голове, каждое затягивает меня глубже – в общую тьму, в пространство, где его призраки встречаются с моими.

Четырнадцать дней, двадцать два часа, семь минут и двенадцать секунд с тех пор, как я видела Призрака…

В понедельник утром счетчик снова обнулится.