Текст книги "Порочная преданность (ЛП)"

Автор книги: Бриджес Морган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

36. Женева

Бокал вина опасно покачивается между пальцами, пока я полулежу на кровати, удерживая ноутбук на коленях. Резкий свет экрана режет глаза на фоне мягкого освещения комнаты. Я смотрю на пустой документ перед собой, мигающий курсор будто упорно насмехается надо мной.

Мой доклад. Тот, который все так ждут. Тот, который, по их мнению, продемонстрирует мой блеск, проницательность и объективность.

Схема аккуратно вписана в документ, – скелет идей, ждущий плоти, – но слова не приходят. Каждый раз, когда я пытаюсь начать, возникает одна и та же мысль: как мне рассказать о нем, не выдав себя?

Я делаю глоток вина; тепло разливается внизу живота. Оно притупляет нервозность, но почти не заглушает шум в голове. Гости хотят услышать о Призраке, о мужчине, стоящим за диагнозом, загадке, окутанной опасностью и контролем. Они хотят знать, как я разгадала его психопатию.

Но как объяснить поведение Призрака, если я сама всё еще пытаюсь понять его? И с чего вообще начать? Как превратить месяцы изучения во что-то академическое и отстраненное?

Я резко выдыхаю и перечитываю первое предложение: «Психопатия – это состояние, определяемое контролем».

Хорошее начало. Чисто. Профессионально. Клинически.

Я делаю еще глоток вина и откидываюсь на изголовье, уставившись на слова на экране. Призрак – олицетворение контроля. Каждая ухмылка, каждое слово, каждое движение – продуманы и просчитаны. Это то, что делает его таким завораживающим. И таким раздражающим.

Но он не контролировал себя, когда я видела его в последний раз…

Призрак смотрел на меня так, будто умирал; его боль была такой оголенной, что казалось, на грудь навалился камень. Я тяжело сглатываю, когда в памяти всплывает его взгляд. Полный уязвимости. Тоски. Сопереживания.

Я ставлю бокал на прикроватную тумбочку и провожу ладонями по лицу. Сосредоточься, Женева. Этот доклад – не о нем. Он о его состоянии, его поведении, о том, как он манипулирует и обманывает. О том, что делает его идеальным клиническим случаем.

А не о тех редких сбоях, которые его очеловечивают.

Я набираю еще одну строку и читаю вслух:

– Психопаты процветают в среде, где можно эксплуатировать слабость. Они приспосабливаются, манипулируют и контролируют с пугающей точностью.

Мой взгляд скользит к бокалу, темно-красная жидкость улавливает мягкий свет. Алкоголь не помогает. Если уж на то пошло, он лишь размывает всё еще сильнее.

Повернув голову, я окидываю взглядом разбросанные вокруг записи: листы раскиданы по кровати, как опавшие листья. Цитаты из прошлых лекций. Клинические термины. Тщательно сформулированные описания, лишающие субъекта человечности, и оставляющие лишь головоломку, которую нужно решить.

Я беру один из листов и пробегаю глазами по выделенной строке: «Психопатия – это отсутствие связи, неспособность формировать подлинные узы с другими».

В груди поднимается раздражение, и я бросаю лист обратно в кучу. Ни эти записи, ни мои наблюдения не объясняют поведение Призрака. Досье не говорит, почему он меня спас, почему позволил увидеть себя так, как не позволял никому. И уж точно не объясняет, почему я позволила ему прикоснуться ко мне.

Я прижимаю ладони к бедрам, возвращая себя в реальность, но воспоминание о его прикосновении продолжает прокручиваться в уме. То, как он произнес моё имя, словно оно что-то значило для него. Словно я значила всё.

Но ведь это ложь, верно?

Вот только тот взгляд что-то во мне разрушил. Призрак больше не простой ответ. Он – вопрос, который я не могу перестать задавать.

Я снова тянусь к бокалу, делаю большой глоток и ставлю его обратно. Годами я убеждала себя, что смогу сохранять контроль, что смогу ориентироваться в темноте, не позволяя ей коснуться меня. Но теперь я уже не так уверена.

Курсор мигает, побуждая продолжать, но я не могу. Пока нет. Поэтому аккуратно закрываю ноутбук и откидываю голову на подушки. Вино гудит в венах, предлагая ложное чувство спокойствия, но правда кипит прямо под поверхностью.

Призрак не просто центральная тема доклада. Он – центр моего внимания.

Я закрываю глаза, позволяя тишине комнаты укутать меня, словно кокон, но она не приносит ожидаемого покоя. Вместо этого приходит воспоминание. Тот день. Момент в комнате для допросов, когда граница между нами растворилась окончательно.

Его руки на мне. Не манипулятивные и не отстраненные – интимные, присваивающие. Его голос – низкий и хриплый, властный, но пронизанный чем-то более глубоким. То, как целеустремленно двигались его пальцы, вызывая ощущения, которых я никогда не испытывала.

Я резко вдыхаю, бедра непроизвольно сжимаются, когда воспоминание вспыхивает, как пламя, которое невозможно погасить. Его взгляд в отражении стекла, когда он стоял позади и наблюдал за мной. Да, в тот момент он излучал власть. Но не только её. Была также и уязвимость, отражавшая мою собственную, разделяемое понимание.

Я не должна об этом думать. О нем. О том, как моё тело предало меня, как я уступила чему-то, чего до сих пор до конца не понимаю.

Я открываю глаза и смотрю в потолок, стараясь заставить воспоминание исчезнуть, но оно не уходит. Задерживается, дразнит, возвращая меня в ту комнату, к тому, как его прикосновение прожигало каждый слой профессионализма, за которым я когда-либо пряталась. К тому, как его губы коснулись моего уха, когда он шептал слова, от которых меня трясло.

Дыхание сбивается, пульс ускоряется. Я говорю себе, что это всего лишь вино, поздний час и усталость дня, накрывшая разом. Но я знаю, что это ложь. Это он. Всегда он.

Призрак уже не просто в моих мыслях… теперь он и в моём теле. Искушение, от которого не получается избавиться, сколько бы я ни пыталась его рационализировать или оттолкнуть. И как бы сильно мне ни хотелось злиться на него за это, я не могу.

Виновата я сама. Потому что знала, во что ввязывалась.

Я сжимаю край одеяла, костяшки пальцев белеют, мысль прокрадывается в мой разум, непрошеная, но настойчивая. Я представляю, что он сейчас здесь. Его руки вместо моих. Его голос вместо тишины.

Пульс грохочет в ушах, каждый удар – предательство того контроля, за который я так отчаянно держалась. Я сжимаю бедра, слабая попытка заглушить нарастающую боль, но становится только хуже. Память о его прикосновении задерживается, как сам призрак – невидимая, навязчивая, – оставляя меня дрожать под тяжестью того, чего я не должна хотеть.

Желание поднимается, настойчивое, увлекая меня всё глубже в фантазию, дразня тем, каково было бы полностью сдаться, отпустить себя. Позволить ему взять то, что он уже присвоил в моих мыслях.

Мои губы приоткрываются, и с них срывается вздох, когда я представляю его здесь – как он смотрит на меня, шепчет моё имя, словно молитву. Я скольжу рукой под длинную футболку, к изгибу бедер, туда, где следы желания уже пропитали трусики.

Я вздрагиваю от первого касания пальцев – ощущение одновременно приносит облегчение и мучает. Этого мало.

Этого всегда будет мало.

С разочарованным стоном я отодвигаю ткань в сторону, подставляя себя холодному ночному воздуху. Кожа покрывается мурашками, по телу проходит дрожь, когда я обвожу клитор – медленно, но целенаправленно. С нуждой.

Мои глаза закрываются, разум заполняет пробелы в реальности. Его руки. Его прикосновения.

– Боже, ты прекрасна, – выдыхает его голос, мягкий и благоговейный. – Покажи мне, как ты прикасаешься к себе.

Я ввожу два пальца внутрь, вдавливая их глубже, представляя, что это он. Что это его пальцы сгибаются и двигаются, подталкивая меня к разрядке.

– Блядь, Женева, – бормочет он. – Ты такая тугая. Такая чертовски мокрая для меня.

– Да. О, Боже, да.

Его рука накрывает мою, направляя меня, подстегивая. Хватка сильная, уверенная, движения безжалостные – он растягивает удовольствие до почти невыносимого предела. Я выгибаюсь, трусь о его ладонь, отчаянно нуждаясь в оргазме.

– Кончи для меня, – требует он хриплым от похоти голосом. – Я хочу услышать, как ты кричишь.

И я кричу.

Его имя вырывается с губ, отражается от стен комнаты, когда оргазм накрывает меня, прокатываясь волной, оставляя дрожащей и опустошенной. Дыхание сбивается и звучит слишком громко в тишине.

Когда последние всплески удовольствия сходят на нет, подступает стыд. Но прежде чем он успевает закрепиться, его смывает другое… гнев.

Как он смеет заставлять меня хотеть его? Как он смеет вторгаться в мои мысли, мои сны, мои желания? Как он смеет оставлять меня такой?

Жаждущей.

Неутолимой.

Одержимой.

– Пошел ты, Призрак, за то, что заставляешь меня хотеть тебя, – говорю я хриплым дрожащим голосом; звук разрезает гнетущую тишину комнаты. Это приятно – выплеснуть всё наружу, дать волю эмоциям, терзающим мою грудь, так что я продолжаю, слова вырываются, как яд, который нужно извергнуть. – Пошел ты за то, что вызываешь эти чувства во мне. За то, что вынуждаешь сомневаться во всем, что я о себе знала – о контроле, о границах. И больше всего – пошел ты за то, что оставил меня разбираться с этим… с этой одержимостью тобой.

Эхо моего голоса зависает в воздухе, и на мгновение мне кажется, будто я вернула себе крошечную частицу себя, вырвалась из его хватки. Я мысленно хвалю себя за то, насколько это было очищающе.

– Если так, тогда иди и трахни меня.

Слова скользят в темноте – низкие, бесстрастные, пропитанные насмешкой. Я резко приподнимаюсь, сердце колотится, пока я оглядываю комнату. Тени тянутся по стенам, свет уличных фонарей за окном почти не освещает углы моей спальни.

– Призрак? – тихо шепчу я, голос дрожит.

Ответа нет. Только звук моего сбившегося дыхания и гул города за окном. Руки дрожат, когда я опускаю футболку, продолжая всматриваться, выискивая хоть какой-то признак его присутствия.

Ничего не обнаружив, я выдыхаю. Это всего лишь воображение. Отчаянная попытка моего разума сделать его реальным.

– Привет, Док.

37. Призрак

Ранее тем вечером…

Две недели.

Четырнадцать чертовых дней прошло с тех пор, как я видел её в последний раз, с тех пор, как прикоснулся к ней, заставил её развалиться на части в комнате для допросов, пока мир снаружи пылал от насилия.

Моя Женева.

Я смотрю на треснувший экран контрабандного телефона. Сейчас он – единственный, что связывает меня с этой женщиной.

Её лицо.

Её голос.

Её тело.

Всё в ней дразнит меня. Искушает. Сводит с ума.

Она не писала. Не звонила. Даже чтобы оскорбить. Рука дрожит, когда ярость и тоска сплетаются во что-то, что я больше могу сдерживать.

Если я и не был безумным прежде, то теперь определенно сошел с ума от желания к ней.

Но я не единственный, кто страдает. Женева проходит терапию из-за меня, что я нахожу забавным. Я знаю почему. Это потому, что я проник в её голову, а она пытается вырвать меня оттуда. Изгнать, словно призрака, которым я являюсь.

Мои пальцы зависают над экраном, над сообщением, которое я набирал и стирал сотню раз. Я мог бы отправить его прямо сейчас. Всего одно сообщение – напоминание о том, как это ощущалось.

Как ощущались мы.

Но я не отправляю. Потому что тогда она поймет, какую власть имеет надо мной. Полное и тотальное доминирование.

Хотя, возможно, я уже выдал ей свою уязвимость. Когда признался, что мысль о её потере пугает меня. Когда сказал, что не знаю, что буду делать без неё. Это был момент слабости, вызванный её капитуляцией.

Я прислоняюсь спиной к стене. Холодный бетон ничуть не гасит жар, который прожигает меня изнутри. Пальцы дергаются от желания что-нибудь разбить. Или прикоснуться к ней.

Я вспоминаю, как она выглядела в тот день в комнате для допросов. Прокручиваю это в голове каждую минуту бодрствования. Припухшие губы, сбившееся дыхание, широко раскрытые глаза – с тем, чего я никогда раньше не видел. Это был не страх. Это было желание.

И оно было настоящим.

– Две недели, – бормочу себе под нос. Слова эхом отражаются в тесной камере, отскакивая от стен, как насмешка. Четырнадцать дней без неё – и мне кажется, что я умираю. Она в каждой мысли, в каждом вдохе, в каждом гребаном моменте моего существования.

Я снова разблокирую телефон, проверяя камеры в её квартире. Грудь сжимается, когда я вижу её, и на долю секунды мне хочется швырнуть телефон о стену. Вместо этого я увеличиваю изображение, вглядываюсь в её лицо, пытаясь разглядеть что-то под поверхностью. Трещину в фасаде.

Мой отпечаток.

Она хорошо это скрывает. Но я всё равно вижу напряжение в её плечах, тени под глазами. Она разваливается так же, как и я. Вот почему она убегает.

Но она не сбежит далеко.

Я не позволю.

Через час я стою перед дверью её квартиры – в кепке, с ножом в кармане и отмычками в руке.

Мой пульс учащается от возбуждения, адреналин наполняет вены. Предвкушение почти невыносимо. Требуется каждая капля самоконтроля, чтобы не выломать дверь и не трахнуть её до полного подчинения.

Нет, всё нужно сделать правильно. Идеально.

Замок тихо щелкает, и я скольжу внутрь – темнота проглатывает меня целиком. В квартире тихо, воздух тяжелый и неподвижный. Я двигаюсь бесшумно, знакомое пространство обостряет мои чувства.

Я провел здесь так много времени. В её жизни. В её голове.

Я крадусь по коридору и замираю у её спальни. Дверь приоткрыта, изнутри льется свет. Женева сидит на кровати с бокалом вина в руке, уставившись в экран компьютера так, словно хочет убить его. Я почти смеюсь. Она такая очаровательная, когда злится.

Когда Женева ерзает на кровати, я прячусь в ванной в коридоре и жду, пока она пройдет мимо. Так и происходит – она направляется на кухню, предположительно, чтобы долить вина. Оставляя спальню пустой.

Я проскальзываю внутрь, сердце бешено колотится, когда я вступаю в её личное пространство. Давненько я здесь не был. Быстрый взгляд подтверждает, что всё на месте. Смятая постель, стопка книг, ноутбук и плюшевый слон, который так много для неё значит.

Я подхожу к прикроватной тумбочке и тянусь, чтобы провести пальцами по мягкому меху. Есть что-то в том, как она сжимает его во сне, словно ребенок, прижимающий к себе игрушку для спокойствия. Это странно трогательно, особенно для такой сильной женщины, как она.

Я слышу тихие шаги и мгновенно ныряю в шкаф, оставляя дверь приоткрытой, чтобы наблюдать.

Через мгновение она возвращается – бокал снова полный, взгляд прикован к экрану компьютера. Она меня не замечает. Пока.

Её низкий голос разрезает воздух, и у меня мгновенно встает. Теория Павлова в действии: Женева натренировала мой член.

– Психопатия – это состояние, определяемое контролем, – произносит она.

Я улыбаюсь, наблюдая за ней из тени, пока её голос заполняет комнату. То, как Женева говорит – четко, сдержанно, с этой чертовой властной уверенностью – разгоняет мой пульс. Вино в бокале слегка покачивается в её руке – едва заметный, но красноречивый признак того, что она не так собрана, как хочет казаться.

– Психопаты процветают в среде, где можно эксплуатировать слабость. Они приспосабливаются, манипулируют и контролируют с пугающей точностью.

Говори со мной грязно.

Женева замирает, губы сжимаются в тонкую линию. Пауза тянется, затем она выдыхает, делает щедрый глоток и ставит бокал на прикроватную тумбу.

Она рассеянно проводит пальцами по кромке ноутбука, и я замечаю едва уловимую перемену в её позе. То, как её плечи расслабляются. Как она сжимает бедра.

Она больше не думает о докладе.

Моя ухмылка гаснет, уступая месту чему-то более темному. Я наклоняюсь вперед; щели в дверце шкафа как раз достаточно, чтобы я мог уловить румянец, ползущий по её шее.

Ох, Док. О чем ты сейчас думаешь?

Она откидывает голову назад, на секунду закрывая глаза. Я замечаю, как меняется её дыхание, становится медленнее, тяжелее. Она вцепляется в одеяло, и с её губ срывается стон, полный сексуального напряжения.

Жар разливается внизу живота, и мой член болезненно напрягается. Я знаю, что происходит у неё в голове. Это написано на её лице.

Она думает обо мне.

По крайней мере, лучше бы ей, блядь, думать именно обо мне.

Женева сдвигается, опуская руку к своей киске, и я сдерживаю стон. Дрожь удовольствия пробегает по ней, и я ловлю мягкий звук, едва слышный вздох, от которого кровь ревет в ушах.

Да, Женева. Продолжай. Не смей, блядь, останавливаться.

Этот момент слишком хорош, чтобы его прерывать. Смотреть на неё вот так, видеть, как она поддается желанию, – почти так же опьяняюще, как касаться её.

– Да, – громко стонет она. – О, Боже, да.

Она выгибается, погружаясь всё глубже в экстаз. Моё собственное желание кончить становится почти невыносимым. Поэтому я бью себя по члену. Немного помогает.

– Призрак.

Я застываю, когда звук моего имени срывается с её губ – грубый, неконтролируемый. Это как плеснуть бензин в уже бушующее пламя; мне приходится вцепиться в края дверцы шкафа, чтобы не вырваться наружу и не закончить то, что она начала.

Женева даже не осознает, что она делает со мной. Каждый тихий стон заставляет меня балансировать на грани. Моё дыхание прерывистое, кулаки болят от того, как сильно я сжимаю дверной косяк. Я прикусываю щеку изнутри достаточно сильно, чтобы почувствовать вкус крови, – что угодно, чтобы сдержаться. Чтобы остановить себя от потери гребаного рассудка и не превратиться в абсолютного дикаря.

Женева обессиленно падает на кровать, грудь вздымается, когда по телу прокатываются отголоски пережитого. Она выглядит разбитой – и это прекрасно. Её волосы разметались по подушке, кожа раскраснелась, а ноги всё еще дрожат. Но добивает меня её лицо. Мягкое, мечтательное выражение, улыбка, играющая на губах.

Это слишком.

Но затем её выражение резко меняется на сердитое, губы кривятся от горечи. На долю секунды я забываю о болезненно твердом члене, пытаясь понять, что вызвало внезапную перемену.

– Пошел ты, Призрак, за то, что заставляешь меня хотеть тебя, – говорит Женева.

Я моргаю. Она знает, что я здесь? Невозможно.

– Пошел ты за то, что вызываешь эти чувства во мне, – продолжает она. – За то, что вынуждаешь сомневаться во всем, что я о себе знала – о контроле, о границах. И больше всего – пошел ты за то, что оставил меня разбираться с этим… с этой одержимостью тобой.

Кинк на унижение разблокирован.

Её оскорбления, какими бы острыми они ни были, не гасят удовлетворения, сворачивающегося у меня в груди. Она думает обо мне. Зациклена на мне. И как бы Женева ни сопротивлялась, она хочет меня.

Просто я хочу её больше.

Её гнев подпитывает во мне что-то темное, первобытное. Да, она злится на меня, но потому, что ненавидит то, что чувствует. Связь, притяжение, чертову одержимость, которую она только что признала вслух.

Я прислоняюсь к стене шкафа, напряжение прокатывается по мне подобно удару молнии. Разочарование Женевы опьяняет, а её уязвимость – тем более. Это мощная комбинация, которая подводит меня к грани контроля.

Она злится не только на меня; она злится на себя – за то, что хочет меня. За то, что нуждается во мне. И я не позволю моей девушке остаться неудовлетворенной.

Это просто невежливо.

38. Женева

Настоящее

– Привет, Док.

Я резко втягиваю воздух, прижимая одеяло к груди, и вижу, как Призрак выходит из шкафа и останавливается у изножья кровати. Его силуэт вырисовывается в лунном свете, льющемся через окно.

– Как ты сюда попал, черт возьми? – резко спрашиваю я.

Излишне оборонительный тон выдает страх и недоверие, сталкивающиеся во мне. Призрак не должен быть здесь. Не в комнате, где я сплю. Не рядом с кроватью, в которой я предаюсь самым темным фантазиям о нем.

Он ухмыляется – раздражающе и притягательно одновременно.

– Это действительно важно?

– Ты прав, – говорю я, демонстрируя уверенность, которой не чувствую. – Неважно. Убирайся к чертовой матери, пока я не вызвала полицию.

Он делает шаг вперед. Движения плавные, выверенные, хищные. Я инстинктивно отшатываюсь. Я боюсь не его – я боюсь того, что он может сделать со мной.

Призрак не останавливается, пока не оказывается у моей стороны кровати, возвышаясь надо мной. Волосы падают ему на лоб.

– Ц-ц-ц. Разве так разговаривают с другом?

– Мы не друзья.

– Если мои прикосновения к твоей киске не считаются дружескими, то хотелось бы знать, что тогда считается.

Я смотрю на него исподлобья.

– Зачем ты здесь? Чего ты хочешь?

Его взгляд прожигает насквозь, голод в глазах неоспорим.

– Тебя.

– Нет.

– Да, – шепчет он уверенно и одновременно чувственно.

Призрак протягивает ко мне руку, касаясь пальцами щеки, и моё дыхание учащается. Я качаю головой, лишенная дара речи от его прикосновения. Он наклоняется ближе, губы задевают ухо, горячее дыхание обжигает кожу.

– Ты хочешь меня, Женева, – шепчет он. – Признай это.

– Иди в задницу.

– Только если будешь хорошей девочкой.

Его пальцы скользят вдоль линии челюсти. Кожа под его обманчиво мягким прикосновением нагревается, медленный жар расползается по телу, как пожар. Я заставляю себя не двигаться, сохранять хладнокровие, даже когда пульс бьется в горле.

Мне нужна всего секунда. Один шанс.

Мои пальцы дергаются у бедра, приближаюсь к телефону на прикроватной тумбе. Я не отвожу взгляд, не желая выдавать свои намерения, надеясь, что он слишком отвлечен игрой, в которую мы играем.

Но в тот миг, когда я бросаюсь к телефону, он перехватывает моё запястье. Я едва успеваю среагировать, прежде чем он резко тянет меня к себе, заставляя опуститься на колени, и наши груди сталкиваются.

– Слишком медленно, Док.

Свободной рукой я толкаю его в грудь, но это бесполезно. Он неподвижен. Я ненавижу, как легко он меня подавляет, как без усилий подчиняет себе.

И как сильно мне хочется сдаться.

Призрак сжимает пальцы вокруг моего запястья – хватка становится болезненной. Его нос скользит вдоль линии моей челюсти, когда он медленно вдыхает.

– Ты правда думала, что я тебя не поймаю?

Я хмурюсь.

– Я думала, ты будешь слишком занят собственным эго.

– Какой дерзкий рот. Тем же ртом ты несколько минут назад выкрикивала моё имя.

Жар заливает щеки.

– Это ничего не значит.

– Это значит всё.

Я пожимаю плечами с напускным безразличием.

– Как скажешь.

Его взгляд сужается от моего демонстративного пренебрежения, все следы веселья исчезают. Он сжимает моё запястье сильнее и тут же отпускает, чтобы залезть в задний карман. Блеск ножа ловит свет, острое лезвие сверкает между нами, и у меня перехватывает дыхание.

– Призрак… – предупреждаю я.

Он не отвечает. Вместо этого подносит лезвие к моему горлу, плоской стороной прижимая его к пульсу. Безмолвное напоминание о том, кто он на самом деле.

Я замираю, почти не решаясь дышать.

Призрак наклоняется, губы едва касаются моего уха.

– Не лги мне, Женева, – он произносит моё имя чувственно, с легким оттенком чего-то безумного.

Используя нож, он проводит им по моему горлу, затем ниже, между ключицами. Легкое давление лезвия заставляет моё сердце биться так сильно, что я чувствую это всем телом.

А потом, без предупреждения, он разрезает материал.

Холодный поцелуй стали о ткань. Рубашка легко расходится посередине. Прохладный воздух касается обнаженной кожи, я резко втягиваю воздух, но не двигаюсь.

Призрак наблюдает за мной, его лицо непроницаемо, пока он отодвигает ткань, обнажая мою грудь. Кожа становится гиперчувствительной к каждому его движению, к каждому смещению лезвия, когда он ведет им ниже – вдоль ребер, к пупку. Он не режет. Не повреждает кожу. Но сама точность его контроля столь же смертоносна, как и острие.

– Вау, Док. Ты даже не вздрогнула.

Я вздергиваю подбородок.

– Ты собираешься изнасиловать меня?

От этой мысли кожа покрывается мурашками, дыхание сбивается. Он замечает. На его губах появляется ухмылка, но хватка на ноже остается твердой.

– Нельзя изнасиловать того, кто согласен.

Я бросаю на него свирепый взгляд.

– Я не даю согласия.

– Отлично. Так веселее.

Призрак прижимает нож к моей ноге, холодная сталь резко контрастирует с жаром, разливающимся по коже. Медленно он проводит им вверх, присутствие лезвия опасно, но опьяняюще. Сердце готово взорваться, но я сохраняю бесстрастное выражение лица, не желая давать ему ту реакцию, которую он ждет.

– Раздвинь, – приказывает он. Когда я не двигаюсь, Призрак легко постукивает лезвием по внутренней стороне бедра. – Не заставляй меня повторять.

Всё еще стоя на коленях, я хватаюсь за его бицепсы для опоры и раздвигаю ноги.

– Хорошая девочка, – хвалит он хриплым от удовлетворения голосом.

Я свирепо смотрю на него.

– Катись в ад.

– Уже там. Потому что каждая секунда, когда я не внутри тебя, – это гребаная пытка.

Его другая рука – грубая и теплая – скользит вверх по ребрам, повторяя изгибы моей груди. Он проводит большими пальцами по моим соскам, дразня, проверяя, ожидая моей реакции. Я прикусываю щеку изнутри, полная решимости не издавать ни звука.

Он тихо усмехается и склоняет голову.

– Упрямая.

Я резко вдыхаю, когда его язык касается соска, а зубы задевают ровно настолько, чтобы причинить боль. Наказать. Призрак наблюдает за мной с ленивой, понимающей улыбкой, когда втягивает мой сосок в рот, посасывая. Но он не спешит. Он наслаждается этим.

Наслаждается мной.

Я удерживаю его взгляд, отказываясь первая отвести глаза. Даже когда его пальцы скользят под трусики. Он сжимает ткань у промежности, едва касаясь меня, но этого уже достаточно, чтобы я намокла. А потом резким рывком разрывает её, будто это пустяк.

Я задыхаюсь от ожога на коже и внезапного обнажения. Прежде чем успеваю опомниться, Призрак раздвигает мои ноги. Он одобрительно хмыкает, проводя пальцами по влажной киске, а затем начинает выводить медленные, мучительные круги по клитору.

Он продолжает ласкать меня, давление усиливается, темп тоже. Во мне нарастает удовольствие – почти невыносимое. Я стискиваю зубы, борясь с желанием податься навстречу его руке, отчаянно нуждаясь в разрядке.

– Ты не заслуживаешь этого, – шепчет Призрак у моих губ. – Ты игнорировала меня неделями после того, как я спас тебе жизнь и заставил кончить.

Он убирает пальцы.

Я растерянно моргаю, утонув в тумане похоти.

– Что?..

Призрак тихо смеется, грубо сжимает мой подбородок и большим пальцем размазывает следы моего возбуждения по губам. Затем накрывает мой рот своим – поцелуй жесткий, почти болезненный. Требовательный, но отчаянный.

Я не реагирую, оставаясь неподвижной. Даже когда он проводит языком между моими губами, вынуждая попробовать себя на вкус. Другой рукой он обхватывает мой затылок, удерживая на месте, и подносит рукоять ножа к клитору.

Я дергаюсь назад, разрывая поцелуй.

– Не надо, – выдыхаю, меня накрывает паника.

– Я ничего не делаю. Ты делаешь, – Призрак прижимает нож ко мне. – Используй его.

Ощущение холодное, чужеродное, но когда я медленно начинаю двигаться навстречу, инородная текстура трется о мой клитор самым эротичным образом. Я повторяю движение – быстрее и жестче, усиливая давление, и трение посылает по телу искры удовольствия. Призрак стонет, когда я начинаю задыхаться.

– Вот так, – хрипло рычит он. – Потри свою киску. Покажи мне, как ты будешь делать то же самое с моим членом.

Я продолжаю двигаться напротив рукоятки, удовольствие нарастает от прерывистого дыхания Призрака. Я так близко. Так чертовски близко.

– Кончай. Сейчас, – рявкает Призрак.

Я подчиняюсь, тело неудержимо дрожит. Он быстро обхватывает меня за талию, не давая насадиться на нож, когда оргазм накрывает меня. Снова и снова.

Когда мир снова обретает четкость, я замечаю, что он наблюдает за мной, в его глазах горит что-то опасное.

Обладание.

Преданность.

Что-то слишком глубокое, чтобы дать название.

Я тяжело сглатываю, пульс всё еще скачет.

– Доволен? – выдавливаю я, задыхаясь.

Призрак ухмыляется.

– Даже близко нет.