Текст книги "Порочная преданность (ЛП)"

Автор книги: Бриджес Морган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

11. Женева

Заключенные смотрят на меня так, будто я пончик, а они на диете. Неловко, но недостаточно, чтобы меня это остановило. Конвоир же едва удостаивает меня взглядом, ведя по длинному, тускло освещенному тюремному коридору.

Каждый шаг приближает меня к Призраку – к разговору, который мне не следовало бы начинать, но от которого я не в силах отказаться. Даже детектив Харрис сегодня утром выглядел обеспокоенным, когда я рассказала ему о своём плане.

На что ты вообще рассчитываешь, Жен? Что еще ты хочешь от него получить?

У меня не нашлось внятного объяснения для Аллена. А может, я просто не хотела произносить его вслух. Правда в том, что мне нужны ответы, которые может дать только Призрак.

Из миллиардов людей в этом мире – почему он зациклился именно на мне?

Я провожу пальцами по волосам, проверяя, надежно ли закреплен пучок и нет ли выбившихся прядей. Одежда всё еще держит форму после химчистки, а в сочетании с балетками я выгляжу воплощением приличия. Для кого-то – даже скуки.

Никто бы не назвал меня интересной.

Никто – кроме Призрака.

– Помните, – говорит охранник, останавливаясь у двери, – не говорите ничего, что могло бы спровоцировать заключенного. Не сообщайте ему подробностей о других делах и никакой личной информации, ни при каких обстоятельствах.

Я едва не прыскаю со смеху. Призрак уже доказал, что знает обо мне больше, чем я когда-либо рассказывала или делала достоянием общественности. Не я же дала ему свой номер и попросила написать мне.

– Поняла.

Охранник отпирает дверь, и я, собравшись с духом, вхожу в комнату для допросов. Свет режет глаза – слишком яркий для той тьмы, с которой мне предстоит столкнуться. Призрак уже сидит за стеклом, прикованный цепями к столу; его белые волосы светятся под люминесцентными лампами, словно окутывая его мягким сиянием. Это придает ему почти неземной вид, но он не призрак.

Всего лишь человек, который умудряется терзать меня своими словами.

Наши взгляды встречаются, когда я сажусь. Его карие глаза искрятся весельем. И эта улыбка… Она снова присутствует на его лице, изгибает уголки рта, будто он знает какой-то темный секрет.

Я спешу заговорить первой, стремясь взять разговор под контроль.

– Почему ты уже здесь, раньше меня? В прошлый раз меня привели сюда первой.

Призрак медленно кивает, и его улыбка становится чуть шире.

– Очень наблюдательно, доктор Эндрюс. Видишь ли, кое-что здесь изменилось. Особенно после инцидента.

Я приподнимаю бровь.

– Инцидента?

В его глазах вспыхивает знакомый блеск, который говорит о том, что он наслаждается каждой секундой. Он слегка откидывается назад, позволяя цепям на запястьях тихо звякнуть о металлический стол. Я стараюсь не отвлекаться на то, как под оранжевой тканью напрягаются мышцы его широкой груди.

– Заключенный, сидевший ближе всего к этой комнате. Его постигла печальная участь. По официальной версии – самоубийство. Говорят, зрелище было жуткое.

Мое тело напрягается, и я делаю глубокий вдох, чтобы расслабить мышцы.

– Ты имеешь к этому какое-нибудь отношение?

Он тихо посмеивается.

– Серьезное обвинение, доктор Эндрюс. Разве я похож на человека, который станет марать руки?

Я киваю.

– Да, похож.

– Тогда ты права. – Он кладет локти на стол. Его глаза блестят извращенным весельем, а улыбка так и не сходит с губ. – Возможно, я сказал ему пару тщательно подобранных слов, напомнил о… неприятных истинах. Иногда, когда смотришь на себя слишком пристально, тебе не нравится то, что ты видишь. – Он наклоняет голову, не отводя от меня взгляда, и продолжает: – Поразительно, на что способен человеческий разум, стоит лишь подтолкнуть его в нужном направлении. Не находишь?

У меня сводит желудок. Ему и не нужно было прикасаться к тому заключенному. Призрак умеет сеять в чужих головах семена – такие, что прорастают во что-то куда более опасное.

Наглядный пример: я сижу здесь и разговаривая с ним, хотя знаю, что не должна.

Моё молчание заставляет его ухмылку стать шире, и он медленно кивает – почти так, словно читает мои мысли и одобряет, что я сложила пазл.

– Истина обладает огромной силой. Ты, как никто другой, должна это понимать. И иногда одной лишь правды достаточно, чтобы уничтожить человека.

Я скрещиваю руки на груди, пытаясь хотя бы так создать дистанцию между нами.

– Ты его знал?

Призрак пожимает плечами, жест небрежный, будто речь идет о пустяке.

– Лично – нет. Но у нас было кое-что общее. У него были свои призраки. Как у тебя. Как у меня. Я всего лишь помог ему встретиться с ними лицом к лицу.

Я смотрю на Призрака, и по коже ползет дрожь от того, с какой легкостью он говорит о манипуляции и убийстве.

– Почему ты сделал это?

– Тебе никогда не надоедает спрашивать «почему»?

– Тебе никогда не надоедает убивать людей?

Его улыбка гаснет, взгляд темнеет.

– Нет. И, отвечая на твой вопрос: я сделал это, потому что мог.

На мгновение между нами воцаряется тишина, напряженная и вязкая. Я не понимаю, говорит ли он правду или это очередная игра. Но я чувствую, как тяжесть его слов давит на меня, и самое тревожное в этом то, что… я почти его понимаю. Я никогда не перестану спрашивать «почему». Это моя одержимость, так же как убийства – его.

– Я знал, что ты вернешься ко мне, доктор Эндрюс.

То, как Призрак ко мне обращается, должно быть барьером – профессиональный титул, создающий дистанцию. Но это обращение слетает с его губ мягко. Интимно. Словно легкое касание пальцев к коже. Как будто он напоминает мне, кто я рядом с ним... и кем притворяюсь, когда нахожусь вдали.

– Похоже, ты знаешь слишком много, Призрак. Больше, чем должен.

Например, мой чертов номер телефона.

Его улыбка становится шире, превращаясь в озорную.

– Пожалуй, да. Информация – единственное, что составляет мне компанию. Здесь одиноко, а ты мой единственный друг.

Я закатываю глаза.

– Мы не друзья.

– Могли бы ими стать. Ты не собираешься спросить моё настоящее имя?

– Ты хочешь его назвать?

Он ухмыляется.

– Нет. Нет. И нет.

– Тогда зачем тратить время?

– И правда, зачем? – в его глазах вспыхивает довольный, почти дьявольский блеск. Он раздвигает мускулистые бедра, глубже оседая в стуле. – Такая холодная. Такая отстраненная, – бормочет. – Но, полагаю, именно это и делает тебя настолько хорошей в своем деле.

Я кладу локти на стол и складываю пальцы домиком, используя эту позу как сигнал уверенности и контроля.

– Я не единственная, кто хорош в своем деле. Насколько я понимаю, ты манипулировал кем-то, чтобы получить определенные привилегии?

Такие как мобильный телефон.

Призрак качает головой, его улыбка ни на миг не меркнет, будто между нами есть какая-то личная шутка. Что является правдой, впрочем.

– Я? Манипулировал? Никогда. Я не получил ничего такого, что не было бы одобрено великим штатом Нью-Йорк.

– Значит, ты нашел другие способы получить желаемое.

– Одиночество порождает изобретательность. Приходится быть креативным, если хочешь заполучить то, что считается недостижимым, доктор Эндрюс.

Я выдерживаю его взгляд, пока мысли вихрем крутятся в голове. В том, как он смотрит на меня в этот визит, есть что-то новое. Изменение почти незаметное, крошечное, но я его чувствую. Его взгляд скользит по моему лицу так, будто он очарован каждым участком моей кожи, каждой ресницей, каждой веснушкой. Это проникновенно, тревожно и… притягательно.

Впервые с момента нашего знакомства мне кажется, что изучают именно меня. Внутри всё сжимается, и я инстинктивно свожу бедра, пытаясь подавить вспышку желания.

Я смотрю на него из-за сложенных домиком пальцев. То, что раньше было жестом уверенности, теперь стало щитом. Против него и моего нежелательного влечения.

– Ты всегда умел получать желаемое, даже когда это казалось невозможным?

– О да, – мурлычет он, и его голос низко вибрирует. – Нет ничего невозможного. Некоторые вещи просто требуют больше терпения. Больше... тонкости.

– Тонкость – хорошая стратегия, но она бесполезна, когда речь идет о чем-то столь неподвижном, как гора.

Он тихо смеется.

– Даже ледник растает, если дать ему время и создать подходящие условия.

Я не упускаю намек. Это не в первый раз Призрак называет меня холодной и закрытой.

– Почему я?

Вопрос, над которым я изводила себя, срывается с губ и падает в тишину между нами, словно бомба. И пусть я сама её сбросила, я не готова к взрыву и разрушениям, которые последуют за ответом.

Сначала ничего. Потом его взгляд заостряется, и в глубине глаз мелькает что-то… почти уважение.

– Потому что, – медленно произносит он, мягко, но нарочито четко, – ты такая же, как я.

Я резко отшатываюсь, злость и отрицание вспыхивают одновременно.

– Я ничем на тебя не похожа, – цежу сквозь стиснутые зубы.

Выражение его лица не меняется.

– Ошибаешься, доктор Эндрюс. Похожa. Разница лишь в том, что ты пытаешься похоронить собственных призраков, а я приглашаю своих на ужин.

Он снова давит, пытаясь стереть границы между нами. И хуже всего то, что связь, которую я чувствовала, переписываясь с ним, возвращается с удвоенной силой. Это уже не тлеющий уголек. Это ожог.

Он меняет позу на стуле.

– Когда ты примешь своих призраков, вот тогда и обретешь настоящую свободу. Ни работа, ни алкоголь, ни бессмысленный секс тебе не помогут. От них не убежишь.

– Я…

– Знаешь, даже лед может обжечь при длительном воздействии. Твоему нынешнему отвлечению нравится та боль, которую ты приносишь? Или ему наконец надоело?

– Ты знаешь правила, – резко обрываю я. – Никакой личной информации обо мне.

Улыбка Призрака становится шире, а глаза сверкают раздражающей безмятежностью, словно моя злость его совершенно не трогает.

– О, доктор Эндрюс, я не нарушаю никаких правил. Просто задаю вопросы. Ты не единственная, кто хочет получить ответы.

Во мне вскипает ярость, сталкиваясь с холодным уколом страха. Откуда он знает о Мэйсоне? Не то чтобы мне было до него дело, но наши отношения никогда не были публичными. И всё же Призрак бросает это между делом, будто речь идет об общеизвестном факте.

Будто он наблюдал за мной.

И нетрудно поверить, что мужчина, который может связаться со мной из тюрьмы, знает и подробности моей личной жизни.

– К примеру, – продолжает Призрак тем же расслабленным тоном, который совершенно не сочетается с хищным блеском в глазах, – когда ты в последний раз что-нибудь чувствовала рядом с ним, помимо привычки? Или как ты думаешь, что бы он сказал, увидев настоящую тебя? Ту Женеву, которую вижу я.

Правда в его словах пробивается сквозь ложь. Сквозь весь самообман. Я ненавижу то, что Призрак прав. Ненавижу, что каждый раз рядом с Мэйсоном меня накрывает гложущая пустота, ощущение механического существования без настоящих чувств. Быть с ним предсказуемо и безопасно. Но это не то, что мне нужно. Не то, чего я хочу.

И каким-то образом Призрак это знает.

Я сжимаю кулаки под столом, впиваясь ногтями в ладони.

– Ты не имеешь права говорить о моей жизни так, будто понимаешь её.

– Но я понимаю, доктор Эндрюс. И именно это тебя пугает, не так ли?

Его невыносимая ухмылка становится только шире, будто он смакует каждую эмоцию, которую я отчаянно пытаюсь скрыть. Впервые меня раздражает стекло между нами – потому что мне хочется врезать ему, стереть это всезнающее выражение с его лица.

Я поднимаюсь на ноги. Даже когда смотрю на него сверху вниз, с позиции превосходства, Призрак сохраняет ауру власти вокруг себя. Снова он выходит победителем из нашей дискуссии. Но это не значит, что я не могу попытаться сбить его с пьедестала.

– Давай скажу, что вижу я, – наклоняюсь вперед, прищуриваясь. – Я вижу мужчину в ловушке. В ловушке собственного извращенного разума, в ловушке этих стен. Ты считаешь, что можешь манипулировать мной, как лабораторной крысой. Но на самом деле пленник здесь ты, Призрак. Пленник собственных иллюзий.

Его улыбка на мгновение трескается, и что-то мелькает в глазах. Наконец-то я его задела. Маленькая победа, но всё же победа. Он быстро берет себя в руки, а губы насмешливо кривятся.

– Это то, что ты думаешь, доктор Эндрюс? Что я в ловушке? – Его голос по-прежнему спокоен, но теперь в нём слышится угроза. – Полагаю, мне придется доказать тебе обратное.

– Не трать силы напрасно, – отвечаю, не отрывая взгляда. – Больше не связывайся со мной. Ни официально, ни тем более альтернативными способами.

Я разворачиваюсь и быстрым шагом иду к двери. Мне нужно выйти. Вдохнуть. Увеличить дистанцию между нами до максимума. Но когда моя рука уже тянется к ручке, его голос скользит по комнате, мягкий и угрожающий.

– О, доктор Эндрюс, ты должна была уже понять: я не делаю ничего напрасно. Просто некоторым требуется больше времени, чтобы увидеть результат… или последствия.

12. Призрак

Я разозлил Женеву.

Отлично.

Хотя она покинула тюрьму несколько часов назад, от меня она никуда не делась. Эта женщина вырезала себе место в моей голове и прочно обосновалась там. Если избавиться от неё… я, возможно, и вправду сойду с ума.

Хотя куда уж больше, чем сейчас.

Я смеюсь над этой мыслью, катаясь по тонкому матрасу, пока смех не становится маниакальным, и абсурд происходящего не начинает жечь глаза. Учитывая всю ту херню, что я совершил, количество людей, которых убил, как я вообще могу стать еще более безумным, чем уже есть?

К моей камере подходит охранник и со всего размаха бьет дубинкой по решетке.

– Заткнись, Призрак.

– Это дубинка или ты просто рад меня видеть?

– Ты ебанутый ублюдок.

Я приподнимаюсь на койке и, сложив губы трубочкой, посылаю ему воздушный поцелуй.

– Так точно, сэр.

Он качает головой, бормоча что-то себе под нос, и уходит. Я снова ложусь, возвращаясь к мыслям о Женеве.

Я закрываю глаза, смакуя образ её ярости. Огонь в её взгляде, как он темнел, превращаясь из мягкого карего в холодный, жесткий черный. Обнажая тьму, что живет в нас обоих.

Я вспоминаю, как она напряглась, когда я упомянул его. Мэйсона. Одно это имя оставляет противный привкус на языке, как пепел. Если бы он не был инструментом, необходимым для манипуляции Женевой, я бы убил его.

Как только он утратит ценность, все ставки будут сняты.

Её реакция сегодня утром подтвердила, что она ничего к нему не чувствует. Но я провоцировал её не только ради того, чтобы сломать – хотя это доставило мне удовольствие. Нет. Я хотел подтолкнуть её к тому, чтобы она сама разорвала его в клочья.

И показала ему, кто она на самом деле.

Те проблески настоящей Женевы, которые я видел, прекрасны. Они сырые, честные, неотфильтрованные. Когда Женева сбрасывает маску и перестает играть роль хладнокровного профессионала, она становится совсем другой.

Она именно такая, как я представлял, и даже больше. Завораживающая. Пленительная. Я хочу увидеть, как Женева рассыпается – не ради меня, а ради себя самой.

Потому что я знаю: в глубине души она жаждет этого.

Пока я сижу здесь, в своей камере, мысль о том, что Мэйсон рядом с ней, прикасается к ней, дышит с ней одним воздухом…

На хуй его.

Он не понимает, на что она способна. Он слишком слеп, чтобы увидеть огонь подо льдом, ту часть Женевы, которой нужно нечто большее. Нечто более темное.

Ту часть, что совпадает с моей.

Правда давно сидит в ней, точит изнутри, как паразит. С ним ей скучно. Она неудовлетворена. Она держится лишь из страха, отчаянно цепляясь за подобие «нормальной жизни».

Я переворачиваюсь на бок, прикрываю глаза, и на губах медленно появляется улыбка. Скоро она сорвется. Женева раздавит его, и когда это произойдет, когда она наконец отпустит этот спасательный круг, она поймет, что всё это время лгала самой себе, используя его как опору.

И возненавидит себя за это. И возненавидит его.

Вот тогда она станет моей.

Потому что в конце концов, Мэйсон никогда не будет достойным её. Он слаб, зауряден, а она – нечто большее. Я видел это. Я чувствовал это.

Он не заслуживает её. Он не понимает её. Не так, как я.

Женева никогда не будет принадлежать тому банальному миру, который он ей предлагает.

Потому что она принадлежит мне.

13. Женева

– Я собираюсь поставить точку. На этот раз окончательно, – говорю твердо. – С Мэйсоном покончено.

Сара не смеется, как я ожидала. В трубке повисает пауза, и я легко представляю её по ту сторону линии: нахмуренные брови, сжатые губы.

– Я тебе верю, – наконец говорит она. Голос ровный, но в нём чувствуется тяжесть. – Давно пора.

Сара права. Сколько ночей я смотрела на Мэйсона и не чувствовала ничего? Сколько лет я просто сосуществовала с мужчинами, но по-настоящему не жила?

Но теперь всё изменилось.

– Я знаю, – вздыхаю, откидываясь на спинку дивана и закидывая ноги на подлокотник. – Я просто… откладывала.

– Ты откладывала, потому что боялась. Ты не хочешь столкнуться с тем, что почувствуешь, когда Мэйсона больше не будет рядом, чтобы отвлечь тебя.

Её тон спокойный, но слова бьют точно в цель. Отношения с Мэйсоном всегда были не только про комфорт – они были способом избегать реальных проблем.

Непрошеный голос Призрака прокрадывается в моё сознание, насмехаясь надо мной.

Твоему нынешнему отвлечению нравится та боль, которую ты приносишь? Или ему наконец надоело?

И Сара, и Призрак назвали Мэйсона моим отвлечением. Меня бесит, сколько правды в этом. Мэйсон – не проблема. Проблема во мне. Но с самообманом покончено.

– Я сделаю это сегодня. Без отговорок, – теперь мой голос звучит увереннее. – Я больше не могу притворяться.

Сара шумно выдыхает.

– Хорошо. Просто… будь к себе добрее, ладно? Ты поступаешь правильно. Я на связи всю ночь, если понадоблюсь.

– Ты лучшая. Созвонимся позже.

– Пока, Жен.

Будь к себе добрее.

Проще сказать, чем сделать, особенно когда тебе не нравится, кто ты есть.

Я стою у окна, и огни города разливаются по комнате тусклым, безжизненным светом. В стекле отражается моё лицо: пустой взгляд, губы сжаты в тонкую линию. Кто я?

Отражение не отвечает, и я отворачиваюсь, пытаясь успокоить дыхание, пока тяжесть слов Призрака снова давит на меня, на этот раз сильнее.

Как ты думаешь, что бы он сказал, увидев настоящую тебя? Ту Женеву, которую вижу я.

Я переключаю внимание на составление психологического профиля Мэйсона, чтобы подготовиться к предстоящему разговору. Схватив блокнот и ручку, я начинаю делать заметки, как если бы Мэйсон был пациентом или преступником.

Мэйсон живет за счет контроля – над своим окружением, отношениями и, что важнее всего, над тем, как его воспринимают другие (нарциссические наклонности). Пока всё идет по его сценарию, он обаятелен, рассудителен, даже поддерживающий. Но когда ему бросают вызов, он не может справиться с чем-либо, что угрожает его доминированию.

Я делаю паузу, прикусывая кончик ручки. Хотя Мэйсон никогда не переходил к физической агрессии, в нём есть подавленное насилие. Я видела это раньше – в том, как сжимается его челюсть, когда я не соответствую его ожиданиям. Это тихий, опасный вид гнева.

По какой-то причине, которую я не могу объяснить, он не пугает меня так, как Призрак.

Мэйсон не умеет справляться с провалом или отказом, потому что это разрушает его образ сильного, успешного мужчины. Когда я скажу ему, что между нами всё кончено, он воспримет это не просто как разрыв. Для него это будет личное оскорбление, доказательство его несостоятельности.

Я откладываю ручку и тянусь за бокалом вина. Немного жидкой храбрости еще никому не повредило. Зная Мэйсона, он попытается провернуть всё так, чтобы переложить вину на меня. Но после общения с Призраком его приемы покажутся детскими. Надо же – серийный убийца оказался полезен. От этой иронии на губах появляется усмешка, и я снова беру ручку.

То, что инициатором «расставания» буду я, загонит Мэйсона в угол. Он из тех, кто считает, что ему по праву положен определенный уровень уважения, и когда этого уважения его лишают, он отвечает выверенными ударами, призванными напомнить о его власти. Оскорбления будут расчетливыми, направленными на то, чтобы заставить меня почувствовать себя ничтожеством, удержать под контролем.

Я слышу громкий стук и собираюсь с духом.

Поехали.

Ставлю бокал с вином на кофейный столик и поднимаюсь на ноги, в последний раз прокручивая в голове заготовленные фразы. Прямолинейно, быстро, честно. Без лишних объяснений и без причин остаться.

Когда я открываю дверь, на лице Мэйсона уже привычная маска самообладания. Он проходит внутрь, даже не дожидаясь приглашения, скользит по мне оценивающим взглядом. На мне обычные спортивные штаны и старая, порванная футболка – нарочито просто и безобидно. Я успеваю заметить короткую вспышку неодобрения в его глазах, прежде чем он открывает рот.

– Рад, что ты наконец перестала строить из себя неприступную. Но серьезно, Жен? Спортивки и… это? – его тон снисходителен, будто я оскорбила его уже тем, что не нарядилась к его приходу.

Я сжимаю губы, подавляя первый укол раздражения. Закрыв за ним дверь, направляюсь к дивану, чтобы сесть. Скрещиваю руки, создавая невидимый барьер между нами, пока он снимает куртку.

– Садись, – приглашаю его.

Он слегка прищуривает глаза, но всё же усаживается на диван на противоположном конце.

– В чем дело?

– Я хотела обсудить с тобой кое-что, – отвечаю твердым голосом. – Мы то расходились, то сходились весь прошлый год, но для меня это больше не работает. Я решила всё закончить. Навсегда.

Он напрягается.

– Что ты имеешь в виду?

– Не хочу это затягивать. Я думала о нас некоторое время, и эти отношения не то, что мне нужно.

Он долго смотрит на меня, не выдавая эмоций, а потом фыркает:

– У нас же нет отношений. Мы просто трахаемся. Ты злишься, что я тебя недостаточно балую?

Вот она, первая колкость, в которой мне приписывают эмоциональную слабость, будто проблема во мне.

– Нет, – отвечаю спокойно. – Дело не в романтике или баловстве. Мне нужно двигаться дальше.

– Двигаться дальше? – повторяет он с недоверием. Я киваю, и он вскакивает, размахивая рукой в мою сторону. – Быть с тобой – всё равно что трахать кусок льда. Ты думаешь, если «найдешь себя», то перестанешь быть холодной сукой?

Слова Мэйсона бьют по мне, как пощечина. Я рефлекторно отшатываюсь, губы приоткрываются от шока. Но профессиональная выучка тут же берет своё. Я стираю эмоции с лица и медленно поднимаюсь, давая понять, что уверена в себе и не собираюсь вестись на провокации.

Я смотрю ему в глаза, и в голове всплывают слова Призрака, непрошеные и раздражающие: Ты – пламя и ярость, заключенные в стене изо льда и контроля.

В этот момент я вынуждена признать, что он прав. Вот только моя стена начинает таять…

– Возможно, я всегда буду такой, – ровно говорю я. – А возможно, нет. В любом случае ты этого уже не увидишь.

По его лицу пробегает тень. Он подходит ближе, его поза становится жестче, кулаки сжимаются. Я не отступаю, мой инстинкт самосохранения подавлен гневом, пылающим внутри.

– Думаешь, можешь просто взять и уйти от меня?

– Да, Мэйсон. Могу.

Я поднимаю подбородок. Этот жест – прямой вызов. Брошенная к его ногам перчатка. Я знаю, что не стоит его провоцировать. Но, возможно, Мэйсону нужно увидеть проблеск «настоящей» меня. Хотя бы раз.

Его глаза сужаются, и я замечаю это – едва сдерживаемую ярость. Его потребность доминировать. Он не привык проигрывать, а сейчас я отнимаю у него то, что он считал своим.

Меня.

Я делаю шаг вперед, вставая прямо у него на пути, на расстоянии вытянутой руки.

– Убирайся.

Он скалится, и кривая ухмылка искажает его лицо.

– Ты пожалеешь об этом.

Я пожимаю плечами, движение пренебрежительное, призванное показать его незначительность.

– Сомневаюсь, что я вообще запомню этот разговор. Или тебя.

Глаза Мэйсона вспыхивают эмоциями и намерением. За долю секунды я понимаю, что произойдет дальше, но слишком поздно.

Кулак Мэйсона врезается мне в лицо.

Удар посылает ударную волну через череп, и я отшатываюсь назад, рука инстинктивно взлетает к щеке. Боль мгновенно расцветает, но я опускаю руку вдоль тела, отказываясь лелеять травму.

Адреналин, уже наводняющий меня, усиливается, синапсы срабатывают быстрой очередью, создавая нечто близкое к хаосу в моем сознании.

Или это свобода?

Мой короткий, резкий смех разрывает тишину.

Звук вырывается сам собой, нелепый и неконтролируемый, поднимаясь из самой глубины и срываясь с губ раньше, чем я успеваю его остановить. Боль от удара пульсирует, но в то же время странным образом заземляет, фокусирует. Мир будто замедляется, обретая пугающую четкость.

Мэйсон смотрит на меня, грудь тяжело вздымается, а руки сжаты в кулаки. Его глаза расширяются, когда я смеюсь снова, уже намеренно. Я не напугана жестокостью Мэйсона. Она… захватывает и бодрит меня. Тело будто проснулось, дрожа от бурной, неустойчивой энергии. Граница между контролем и хаосом пересечена.

И назад дороги нет.

– Ты, блядь, чокнутая, – бросает Мэйсон. Слова резкие, но его поза, опущенные плечи, выдают страх.

Он прав, что боится.

Я не отвечаю. И не перестаю смеяться, пока иду через гостиную к двери на патио. Подхватываю стоящую там биту и закидываю её на плечо.

– И что ты собираешься делать, Жен? – он отступает на шаг, демонстрируя неуверенность. – Ударишь меня?

Я перестаю смеяться и наклоняю голову, насмешливая улыбка намертво закрепилась на лице.

– Продолжай ошиваться здесь и узнаешь.

Он таращится на меня, потом резко разворачивается и тяжело топая, вылетает из квартиры, хлопнув дверью. Звук отдается эхом по комнате, но я не обращаю на него внимания.

Я остаюсь стоять на месте, грудь полна сдерживаемого смеха, адреналин течет по венам, раскаляя меня. Поворачиваю голову к отражению.

Сейчас я вижу совершенно другого человека.

Щека покраснела, кожа начинает опухать, но женщина, смотрящая на меня, сильна. Сильнее, чем я когда-либо думала.

И она не боится.

Я улыбаюсь отражению, а в голове звучит голос Призрака:

Вот та Женева, которую вижу я.