Текст книги "Порочная преданность (ЛП)"
Автор книги: Бриджес Морган
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)
24. Призрак
Женева – достойный противник.
Прошла уже неделя с тех пор, как она в последний раз приходила ко мне или отвечала на сообщение. Семь дней тишины – и не важно, сколько разных номеров я использую, чтобы с ней связаться, или сколько провокационных сообщений отправляю.
Это чертовски раздражает. Но я уважаю силу её сопротивления.
После того как она прижала меня из-за смерти Мэйсона, я решил, что зашел слишком далеко. Надавил сильнее, чем следовало. Копнул глубже, чем нужно. Но Женева, как бы ни была потрясена, не сломалась.
И всё же пришло время сменить тактику.
Я приподнимаюсь на кровати, услышав приближающиеся шаги. Походка характерная, узнаваемый ритм с легким волочением ноги на каждом третьем шаге. В темпе есть крошечный сбой – такой, который большинство не заметит.
Ах, привилегии гения.
Его зовут Дункан Карр – охранник, который тянет левую ногу. Я отметил это ещё в первый день и отложил в памяти, как и все остальные наблюдения об этом месте и здешних обитателях.
Неровная походка – следствие старой травмы, скорее всего полученной на службе. Карр старается скрывать боль, но каждый раз, когда он переносит вес на эту ногу, кожа вокруг его рта напрягается. Один точно рассчитанный удар – и он рухнет на колени быстрее, чем проститутка, увидевшая доллар.
Большинство людей даже не подозревают, сколько они выдают в самые незначительные, незащищенные моменты своей жизни.
Карр появляется у моей камеры спустя мгновение. Упаковка в его руках резко контрастирует и с брутальностью этого места, и с самим мужчиной, который её держит. Абсолютно белая коробка перевязана бордовой лентой, собранной сверху в пышный, нарочито роскошный бант. Завершает картину кремовая открытка, аккуратно спрятанная под полосками шелка.
– У тебя тут груз, – говорит Карр.
Я одариваю его похотливой ухмылкой.
– О да, еще какой.
– Не такой груз, извращенец.
– Грубо.
Охранник приподнимает коробку.
– Я об этом.
Когда я даже не делаю попытки забрать посылку, Карр хмурится.
– Что в ней вообще? Может, объяснишь?
Я пожимаю плечами, напуская на себя невозмутимый вид.
– Зависит от того… пойдешь ли ты на то, чтобы доставить её для меня?
Карр сжимает коробку сильнее, чем нужно. Лента колышется от движения, и темно-бордовый бант выглядит совершенно абсурдно на фоне холодного металла и мрачного бетона.
Он хмурится.
– Доставить?
– Я не заикался.
– Ты считаешь это смешным? – спрашивает он, в его голосе появляется тонкая нотка нервозности.
– Смешным? – я округляю глаза и одариваю его своим лучшим невинным взглядом. – Вовсе нет, офицер Карр. Я всего лишь пытаюсь понять, насколько простираются твои служебные обязанности. Например, донести мой маленький подарок прямо до адресата? Это уже выходит за рамки служебного долга?
Он переносит вес, и слабое волочение левой ноги снова его выдает.
– Твой адресат должен быть в этой тюрьме, или…
Я вскакиваю на ноги.
– Или что?
Карр отшатывается от моего резкого движения, его глаза расширяются от тревоги. Прежде чем он успевает осознать саму возможность угрозы с моей стороны, я бросаюсь к решетке с такой скоростью, что он с недоверием втягивает воздух. Ладони с глухим хлопком ударяются о металл, когда я вцепляюсь в прутья, и его взгляд устремляется к моим рукам.
Дорогостоящая ошибка.
– Или что? – повторяю, понижая голос. Опасный, он обвивается вокруг него, как удавка.
Когда охранник снова смещает вес, глядя на мои руки, я поднимаю ногу и просовываю её между прутьями. Подошва моего ботинка упирается ему в левую голень – чуть ниже колена, ровно в то место, где затаилась старая травма. Негласная слабость.
Как только я надавливаю, его самообладание рассыпается. Лицо Карра искажается от боли, он отшатывается назад, едва не выронив коробку из рук.
– Осторожнее, – говорю с весельем в голосе, пока он пытается выпрямиться. – Не хотелось бы, чтобы ты уронил коробку. Штука хрупкая, знаешь ли.
Дыхание Карра учащается, его плечи вздымаются, пока он восстанавливает равновесие, но ущерб уже нанесен. Теперь он смотрит на меня не с привычным презрением, а с чем-то более глубоким. Со страхом. Не тем, что не дает спать по ночам, а тем, от которого ты обмочишься еще до того, как начнешь рыдать.
– Ты правда считаешь, что у тебя есть надо мной власть? – я наклоняю голову. – Думаешь, эти решетки тебя защитят? Что я не смогу добраться до тебя, когда захочу? На твоем месте я бы больше такой ошибки не повторял.
Карр не отвечает словами, но его кивка вполне достаточно. Подчинение достигнуто.
Он проталкивает коробку сквозь решетки, его голос напряжен.
– Вот.
Я принимаю её нарочито медленно, задевая его пальцы своими, когда перетягиваю коробку к себе. Он вздрагивает от прикосновения и поспешно отступает, левая нога волочится сильнее обычного, пока он отходит. Я улыбаюсь, наблюдая, как он торопится увеличить дистанцию между нами.
– Подожди. Мне нужна ручка.
Охранник останавливается. Это против правил, но после моей наглядной демонстрации силы мы оба понимаем – на меня они не распространяются.
Он кивает.
– Я принесу.
– Спасибо, Карр, – окликаю его вслед, мой голос легкий, почти жизнерадостный. – Ты был невероятно полезен. Прямо-таки вышел за рамки служебного долга.
Он не отвечает, просто идет дальше с застывшими плечами, его неровные шаги гулко разносятся по коридору. Я провожаю его взглядом, пока он не скрывается из виду, затем переключаю внимание на коробку в своих руках. Лента мягко скользит под пальцами, а аромат магнолии просачивается сквозь упаковку и доносится до моего носа.
Я подхожу к кровати и сажусь, прежде чем осторожно открыть коробку. Внутри лежит заказанная мной свеча – белая, безупречная, воск такой гладкий, что практически блестит. Я провожу пальцем по поверхности, и аромат становится насыщеннее, вызывая у меня улыбку.
Эта свеча – более личный способ заманить Женеву обратно ко мне. Мягкое, но недвусмысленное напоминание о моём присутствии. То, что она будет вдыхать с каждым колебанием пламени.
Я возвращаю свечу в коробку, снова оборачиваю её складками бордовой ленты, драпируя плотный шелк вокруг, словно одежду. Закончив с упаковкой, поднимаюсь на ноги и подхожу к решетке.
– Офицер Карр, – напеваю я. – Поторопись. У меня еще куча гребаных дел.
25. Женева
Мы с Сарой устраиваемся на заднем сиденье такси. Гул двигателя вибрирует под нами, пока водитель выезжает на тихую улицу. В воздухе витает аромат пряного блюда, которое Сара настояла, чтобы я попробовал сегодня вечером; запах въелся в одежду – напоминание о вкусной еде и еще лучшей компании.
Город окутан темнотой, смягченной огнями фонарей и редкими вспышками фар. Всё вокруг дышит спокойствием, но у меня в груди – знакомая тяжесть, которую я безуспешно старалась игнорировать весь вечер. Сара умело отвлекала меня, но теперь тишина между нами позволяет непрошеным мыслям вернуться.
Андре Биссе и Луис Домингес.
Их имена крутятся у меня в голове, как заевшая пластинка, с той самой секунды, как Призрак их назвал. Я искала информацию, используя все правительственные базы данных, что были в моем распоряжении. Инструменты, которые мне не следовало применять для чего-то столь личного, превращали каждый клик клавишей в азартную игру, в риск для моей карьеры.
И что же я нашла?
Ничего.
Ни единой записи. Ни криминального прошлого, ни финансового следа, ничего в базах, которым я доверяла годами. Эти мужчины – призраки, точно такие же, как тот, кто дал мне их имена.
Разочарование не отпускает, оседая тупой, постоянной болью где-то под ребрами. Я не могу понять, что именно гложет сильнее – сам провал или мысль о том, что Призрак мог солгать. Возможно, всё это было для него лишь очередной игрой, еще одним способом поиздеваться надо мной.
Я смотрю в окно, где уличные фонари бросают мимолетные тени на моё лицо. В стекле отражается искаженный силуэт, и я в сотый раз задаюсь вопросом, стоило ли вообще просить Призрака о помощи. Стоила ли эта информация той боли, что она принесла.
Да. Я ухвачусь за любую зацепку, если есть хоть малейший шанс приблизиться к правде об убийстве родителей. Независимо от того, что это сделает со мной эмоционально.
Сара щелкает пальцами у меня перед лицом, вырывая из мыслей.
– Земля вызывает Женеву. Ты вообще слушаешь?
Я моргаю, выдавливая улыбку.
– Прости. О чем ты говорила?
Она сужает глаза, но не давит на меня.
– Я говорила, что тебе нужно расслабиться. Серьезно, когда ты в последний раз просто отдыхала, а не копалась в чужой психике или не читала очередное депрессивное исследование?
– Я отдыхаю прямо сейчас, – парирую, махнув рукой в её сторону в качестве доказательства.
Она фыркает.
– Это не считается. Ты отдыхаешь, и я вытаскиваю тебя из добровольно выкопанной норы отшельника ради элементарного человеческого общения. Это базовый минимум, Женева.
– Жестоко, – закатываю глаза, хотя её слова задевают куда сильнее, чем хотелось бы признать. Она не ошибается. В последнее время моя жизнь похожа на бесконечный цикл работы и бегства – будто я пытаюсь убежать от чего-то. Или от кого-то.
– Ладно, позволь перефразировать, – говорит она мягче. – Я скучаю по тебе. По-настоящему скучаю. Ты стала… отстраненной. Даже по твоим меркам. А это уже о многом говорит.
Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чувствуя вину.
– Знаю. Прости. Просто… слишком много всего.
Сара тянется и сжимает мою руку, её тепло пробивается сквозь холод, который преследует меня последнее время.
– Я понимаю. Но не позволяй этому мешать тебе жить. Ты заслуживаешь быть счастливой.
– Спасибо.
– И ничто так не поднимает настроение, как шопинг. – Она хватает телефон, сосредоточенно наморщив лоб. – Кстати, ты так и не выбрала платье. Как тебе вот это? Оно буквально кричит: «сексуальный профессионал, которого хочется перегнуть через стол», но при этом без лишней пошлости.
Я смеюсь не только от юмора, но и от чистого счастья. Сегодняшний вечер – первый раз за долгое время, когда моя лучшая подруга ведет себя как раньше. Такой она была до нападения.
– Попробуй еще раз, но с меньшим количеством оголенной кожи.
– С тобой никакого веселья. Ладно, слушай сюда, вот. – Она поворачивает ко мне телефон. На экране изящное платье в пол изумрудно-зеленого цвета – идеальный баланс элегантности и дерзости.
Я смотрю и качаю головой.
– Чересчур смело.
– Чересчур смело? – Сара открывает рот так, будто я только что оскорбила её лично. – Ты ключевой спикер на одном из крупнейших благотворительных мероприятий года. Ты – звездная выпускница университета, Женева. Тебе нужно что-то смелое. Ты не обязана сливаться с фоном, как на работе в своем унылом кабинете.
– Во-первых, ауч. Во-вторых, я и не пытаюсь слиться, – я говорю тихо, но твердо. – Я просто не хочу выглядеть так, будто слишком стараюсь.
Она шлепает меня по ноге и смотрит так, будто это я её только что ударила.
– Слишком стараешься? Ты будешь стоять перед залом, полным влиятельных спонсоров, выпускников и университетской элиты, которые, по сути, боготворят тебя за то, что ты – единственный человек, который смог составить психологический профиль на него. – На последнем слове она понижает голос и наклоняется ближе, словно мы делимся тайной. – Серьезно. Признай это.
Я ёрзаю на сиденье и отвожу взгляд к окну, где проносятся огни города.
– Дело не только в Призраке. Они просят меня рассказать о моей работе в целом. О приговорах, профилях, о том, как психология пересекается с уголовным правом. Обо всех этих вещах.
Сара демонстративно закатывает глаза.
– Да ла-а-дно. Они пригласили тебя, потому что ты отправила за решетку сколько? Тридцать? Сорок преступников? И потому что ты единственный человек в мире, кто получил пропуск в первый ряд внутрь сознания этого психопата. – Она легко тычет меня в руку и ухмыляется. – Признай, подруга, ты – звезда.
– Я не… – я вздыхаю, обрывая себя на полуслове. Спорить бесполезно. Сара права. Университет ясно дал понять: мой доклад должен быть не только про мои достижения как криминального психолога. А и про мою связь с ним. С Призраком. С мужчиной, чей разум я разбирала и выстраивала, как темный, бесконечный лабиринт.
Вот только психологический профиль я так и не закончила.
И не закончу.
– Им даже не важна сама речь, – бормочу я скорее себе, чем Саре. – Им важно имя, которое с ней связано. Имя Призрака давно переросло просто известность. Теперь это легенда.
– Тебя пригласили, потому что ты пахала как проклятая, – смягчается Сара, и дразнящие нотки в её голосе исчезают. – Ты это заслужила. Да, история с Призраком – часть картины, но не вся она целиком. Не обесценивай то, что ты сделала. И людей, которым помогла. Включая меня.
Её слова попадают точно в больное место. На импульсе я обнимаю её. Она обнимает меня в ответ и похлопывает по спине, будто жертва здесь я, а не она.
Сара редко об этом говорит, но каждый раз, когда она упоминает мои показания в суде, мне одновременно хочется улыбнуться и блевать. Тюрьма – слишком мягкое наказание для Фрэнка «Скиннера» Бернса. Серийный насильник заслуживает гореть в аду и лишиться члена. Необязательно именно в таком порядке.
Когда Сара рассыпалась под тяжестью своей травмы, я была рядом. Помогла ей снова встать на ноги, провела сквозь шторм, из которого она думала, что никогда не выберется. Она всегда приписывает это мне, хотя я никогда не чувствовала, что сделала что-то выдающееся. Слушать, поддерживать, даже свидетельствовать – это то, что вы обязаны делать для близких людей.
В конце концов, Сара права. Я проделала важную работу, связанную с моей профессией, и заслуживаю признания.
Отстранившись, я медленно выдыхаю и откидываюсь затылком на подголовник.
– Ты права. Им повезло, что я согласилась. Просто я ненавижу публичные выступления.
– Я всегда права. Именно поэтому ты должна позволить мне выбрать тебе платье.
– Ладно.
Сара хлопает в ладоши, издавая маленький визг, и я мгновенно жалею о своем решении. Или пожалела бы, если бы её лицо не сияло от радости. Я бы произнесла ту речь голой, лишь бы моя лучшая подруга была счастлива. Надеюсь, этот вариант не придет ей в голову.
Водитель прочищает горло и бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида.
– Ваша остановка?
Я смотрю в окно на здание своей квартиры, знакомый силуэт, нависающий в темноте.
– Да. – Тянусь к ручке двери, но замираю и поворачиваюсь к Саре. – Пообещай, что платье будет приличным.
Сара ухмыляется и качает головой.
– «Прилично» – не из моего словаря. Я подберу тебе что-нибудь, что будет кричать: «профессионал, которого регулярно трахают». – Она подмигивает.
Я не сдерживаю смех, качая головой.
– Спасибо. Наверное.
Она отмахивается, но её улыбка теплая.
– Напиши мне потом, ладно? И серьезно, перестань себя недооценивать. Ты всех порвешь.
– Спасибо.
Я выхожу из машины, и меня встречает прохладный ночной воздух. Такси отъезжает, увозя с собой Сару, а я на мгновение остаюсь стоять, глядя на своё здание. Окна темные – все, кроме одного, моего, с мягким светом внутри. Всё выглядит как обычно, но по спине ползет неприятное ощущение. Оно не оставляет меня с тех самых пор, как я впервые увидела Призрака.
Я стряхиваю с себя неприятное чувство и направляюсь ко входу. Просто нервы из-за предстоящего выступления. Ничего больше. По крайней мере, я убеждаю себя в этом, заходя в лифт и нажимая кнопку своего этажа.
Через минуту двери разъезжаются, и я выхожу в слабо освещенный коридор. Шаги тихо отдаются эхом по плитке, пока я иду к своей квартире, на ходу выуживая ключи из сумки. Я отпираю дверь и с облегченным вздохом толкаю её.
Меня встречает знакомый аромат лаванды – от диффузора, который я забыла выключить.
Всё кажется нормальным…
Я запираю дверь за собой и кладу сумку на столик, включая остальной свет. В квартире тихо и спокойно. Это моё убежище от того зла, с которым я сталкиваюсь каждый день. Но чем дольше я стою, тем сильнее нарастает тревожное предчувствие, пока волосы на затылке не встают дыбом, а дыхание не застревает в горле.
Что-то не так.
Я не могу сразу понять, что именно, но воздух стал густым, заряженным невидимым напряжением. Пульс учащается, когда я осматриваю комнату, взгляд мечется по углам. Ничего не обнаружив, я всё равно решительно пересекаю комнату и хватаю бейсбольную биту у задней двери. Приняв оборонительную стойку, я направляюсь в спальню.
Когда толкаю дверь, я замираю.
На моей кровати, рядом с плюшевым слоником, стоит коробка. Безупречная и красивая – белая, перевязанная бордовой лентой, поблескивающей в мягком свете комнаты. Желудок сжимается, а в ушах гулко стучит кровь.
Не отрывая взгляда от посылки, я делаю шаг вперед, дыхание становится поверхностным. Плюшевый слоник, обычно стоящий на комоде, перемещен. От одного этого зрелища в сочетании с коробкой у меня дрожат руки, и бита раскачивается в пальцах.
Я медленно подхожу к кровати и на автомате тянусь вперед, но замираю в паре сантиметров от ленты. Кто это мне прислал? И как, блядь, этот кто-то вообще попал в мою квартиру?
Первая мысль – Сара. Предположение до смешного наивное, но оно всё равно приходит мне в голову. Сара единственная, у кого есть ключ. Подруга могла зайти раньше и оставить здесь подарок, чтобы поддержать меня или отметить мои успехи.
Но я знаю Сару. Она бы так не поступила. Она слишком хорошо понимает, насколько мне важно, чтобы дом оставался безопасным и нетронутым. И даже если предположить, что это Сара, она бы не сдвинула слоника с места.
Я кладу биту на кровать, затем наклоняюсь и беру кремовую открытку, засунутую под ленту. Пальцы дрожат, когда я открываю её. Элегантный почерк смотрит на меня, словно насмешка.
Магнолий цвет прячет запах гнилья,
Огонь между нами не гаснет, маня,
Я каждый твой вдох забираю – моя.
Слова расплываются перед глазами, когда меня накрывает волна тошноты. Ноги подкашиваются, и я оседаю на край кровати, сжимая открытку в руках. Сердце колотится о ребра – быстро, яростно, будто пытается вырваться из груди.
Он был здесь.
Призрак был здесь, в моём доме. В моей спальне. От этой мысли меня парализует: тело замирает, тогда как разум захлестывает поток вопросов, на которые нет ответов. Как он проник внутрь? Сколько времени он здесь провел?
Я оглядываю комнату так, словно каждая тень живая и опасная. Дыхание становится рваным, я сжимаю открытку крепче, слова в ней будто выжжены в сознании. Стены смыкаются, а в воздухе разливается едва уловимый аромат магнолий. Раньше я его не замечала, теперь же он неоспорим.
Мой взгляд мечется по углам комнаты – к шкафу, шторам, дверному косяку. Каждый скрип, каждый далекий звук из глубины здания усиливается, отдаваясь в ушах, как боевой клич.
Он всё еще здесь?
Бита в пределах досягаемости – я хватаю её и, несмотря на дрожь в ногах, поднимаюсь. Открытка слетает на матрас и тут же забывается: инстинкт самосохранения берет верх. Если он здесь, я должна это знать.
Первым делом проверяю шкаф. Медленно открываю дверь, будто там вот-вот должна рвануть бомба. И… ничего. Только одежда и обувь.
Затем – ванная. На этот раз я дергаю дверь резче, без прежних колебаний. Пусто. Но это всё равно не мешает сердцу подпрыгнуть где-то в горле.
– Соберись, Женева, – бормочу себе под нос. – Призрак не стал бы оставлять коробку, если бы планировал остаться для разговора с тобой.
Я обхожу остальную квартиру, проверяя каждый угол, каждое возможное укрытие, пока не убеждаюсь, что здесь никого нет. Но ощущение вторжения, того, что в моё личное пространство влезли, не отпускает. Запах магнолии остается – теперь он сильнее, заполняет воздух своей удушающей сладостью.
Вернувшись в спальню, я сажусь на край кровати, положив биту себе на колени. Снова смотрю на коробку: лента всё так же идеально завязана, безупречно белая поверхность нетронута. Любопытство поднимается внутри, слишком сильное, чтобы его игнорировать.
– Черт.
Руки дрожат, когда я развязываю бант и приподнимаю крышку, открывая свечу внутри. Гладкая, отполированная, элегантная. Безобидный предмет – и в то же время смертельно опасный из-за того, кто его прислал.
– Почему? – шепчу, слово едва слышно из-за грохота сердца.
Призрак не стал бы отправлять бессмысленный знак внимания. Всё, что он делает, имеет цель. Как часть долговременной стратегии.
Эта свеча – послание.
Так что же он пытается мне сказать?
26. Призрак
Поехали!
Жаль только, что не хватает попкорна для шоу.
Я прислоняюсь к стене у койки, всё внимание приковано к маленькому экрану в руке. Я бережно держу телефон – не только чтобы скрыть его от любопытных взглядов, устремленных в сторону моей камеры, но и потому, что это моя единственная связь с Женевой.
Камера у её дома оживает ровно в тот момент, когда такси подъезжает к обочине, и по моей коже пробегают мурашки. Мне даже не нужна зернистая картинка, чтобы понять, что это приехала она: уведомление пришло в ту же секунду, как поблизости определилось её местоположение. И всё же я смотрю, как она выходит из машины, жадно впитывая её вид.
В камере сыро и холодно, но это не имеет значения, поскольку моя кровь начинает кипеть каждый раз, стоит мне взглянуть на Женеву. Даже затхлый воздух вокруг будто вибрирует от моего ожидания. Наверное, это самое близкое к счастью, что я когда-либо испытывал…
Если не считать момента, когда я увидел её впервые.
Когда Женева подходит к своей квартире, я выпрямляюсь, пальцы крепко сжимают телефон, пока я наблюдаю, как она открывает дверь. Её колебание едва заметно, но оно есть – короткая пауза перед тем, как войти. В ту секунду, когда дверь закрывается за её спиной, она выдыхает, немного расслабляясь.
Я ерзаю на матрасе, регулируя яркость, когда камеры в её квартире оживают. Быстро окинув комнату взглядом, она решительно направляется к задней двери, и я ухмыляюсь, потому что знаю, за чем она идет. И действительно, она хватает бейсбольную биту, прислоненную в углу.
– Это моя девочка, – бормочу я.
Женева вертит биту в руках, проверяя вес, сжимает хватку и начинает прочесывать квартиру. Напряженная поза и то, как тщательно её взгляд скользит по каждому сантиметру пространства, забавляют меня. Она готовится к столкновению, которого не будет.
По крайней мере, пока.
Когда она наконец направляется в спальню, моё дыхание учащается, а пульс отбивает неровный ритм. Первый ракурс камеры в этой комнате не совсем удачный, поэтому я просматриваю еще три, пока не нахожу идеальный. Пока не могу отчетливо разглядеть, как её тело цепенеет, а губы приоткрываются от резкого вздоха.
Её реакция восхитительна. Волна удовлетворения накрывает меня с такой силой, что кружит голову, и я стону от наслаждения.
– Давай, Женева, – шепчу хрипло. – Посмотри, что я для тебя оставил.
Она откладывает биту, чтобы дотянуться до открытки, я прикусываю губу, сдерживая еще один стон. Хотя это не мешает мне возбудиться.
Её руки дрожат, когда она открывает открытку, губы беззвучно шевелятся, пока она читает мой стих. Наблюдать, как она теряет самообладание, разрываясь между страхом и яростью, – совершенство. Мне нравится, как её пальцы сжимаются вокруг открытки за секунду до того, как её колени подкашиваются и Женева оседает на матрас. Нравится, как она в отчаянии смотрит на стих, как каждая клетка её тела жаждет понять, зачем я его оставил и что всё это значит.
Если она хочет получить ответы, ей придется прийти ко мне.
Женева хватает биту и вскакивает на ноги. Она движется почти как призрак – тихо, методично прочесывая квартиру в поисках угроз, которых она никогда не найдет. Это завораживает, правда, то, как она разрывается между инстинктом и разумом, как её ум пытается рационализировать то, что сердце уже знает…
Я был там.
Камеры позволяют мне следить за ней по всей квартире, пока она не возвращается в спальню и не открывает коробку. Она не выкидывает свечу. Я знал, что не выкинет. Женева слишком любопытна, слишком привязана к той связи, которую упорно отказывается признавать. Вместо этого она осторожно ставит свечу, словно боится её разбить, и крепко сжимает открытку.
– Почему? – её голос едва слышен, но мне не нужен звук, чтобы понять, что он полон разочарования.
Я наблюдаю, как она сидит, забыв про биту рядом. Свеча, открытка, аромат – всё это части меня, вплетенные в её дом, её жизнь, в каждый её вдох. На моих губах расползается довольная улыбка. Это не просто послание. Это обещание.
Женева – моя.
Потребность прикоснуться к ней гложет меня, но я отмахиваюсь от неё. Терпение – результат контроля. А контроль – это умение ждать. Возможно, я пока не могу трахнуть Женеву, но это не значит, что не пришло время для следующего шага в моем плане.
Лязг металла эхом прокатывается по коридору, вырывая меня из мыслей о Женеве. Звук становится громче по мере того, как кто-то приближается к моей камере. Мне даже не нужно поднимать голову, чтобы понять, кто это. Ритм шагов и едва заметное шарканье стертой подошвы выдают офицера Дженнингса. Мужчины, который гордится своей властью, но при этом настолько неуверен в себе, что компенсирует это показной бравадой.
Хотя, если бы мы мерялись членами, он бы точно разревелся.
Когда Дженнингс подходит к моей камере, он останавливается, одной рукой сжимая прутья решетки, а другую положив на дубинку на поясе. Он коренастый, с животом, нависающим над ремнем, и постоянно красным лицом от злоупотребления алкоголем. Форма безупречно выглажена, но ботинки потертые и заляпаны грязью. Его внимание к деталям проявляется лишь тогда, когда ему это выгодно.
– Прогулка, – говорит он. – Не заставь меня пожалеть об этом.
Медленная, расслабленная улыбка расползается по моему лицу.
– Ты ранишь мои чувства, Дженнингс. Когда это я доставлял проблемы?
Его глаза сужаются, по лицу пробегает вспышка раздражения.
– Не играй со мной. Мы оба знаем, какая у тебя репутация.
– Репутация? – прижимаю руку к груди, изображая оскорбление. – Да я образцовый заключенный.
Дженнингс фыркает и бросает взгляд вдоль коридора, чтобы убедиться, что никто не подслушивает.
– Образцовый, как же. Я выпускаю тебя только потому, что так положено по протоколу. Но стоит тебе сделать хоть что-то подозрительное, и я тут же отправлю твою задницу в карцер.
Вот в чем особенность Дженнингса… Он любит строить из себя крутого, но читается элементарно. Подергивание пальцев у дубинки и то, как его взгляд мечется по углам, когда ему кажется, что я смотрю слишком внимательно, выдают страх. Не такой, чтобы он отказался выполнять работу, но достаточный, чтобы держать его в постоянном напряжении. Он боится не бунта или драки.
Он боится меня.
И я намерен оставить всё как есть.
– Я буду паинькой, – спокойно говорю я, поднимаясь и неспешно направляясь к двери. – Слово скаута.
– Ты не скаут, – бурчит он, открывая дверь и тут же отступая, держась на безопасном расстоянии, пока я выхожу. – Не делай глупостей. Лучше не испытывай меня.
Я одариваю его еще одной улыбкой – на этот раз холодной.
– О, Дженнингс. Ты так говоришь, будто я не способен убить тебя просто ради удовольствия.
Он ничего не отвечает, лишь дергает головой в сторону коридора. Я неторопливо иду следом, расслабленно опустив руки по бокам. Охранник пристально наблюдает за мной, готовый защищаться при первом же признаке опасности, всё его тело напряжено.
Когда мы выходим во двор, воздух меняется. Он заряжен, но чего еще ожидать, когда в одном месте собирается толпа убийц? Заключенные держатся небольшими группами, их голоса тихие, а взгляды цепкие. Солнце палит по растрескавшемуся бетону и выжженной траве, запах пота пропитывает всё вокруг.
Я окидываю пространство взглядом с привычной легкостью, скользя по кучкам преступников. Они предсказуемы – каждая группа строго следует своей роли: позеры-громилы, хищники, выискивающие слабых, и одиночки, которые считают, что невидимость равна безопасности.
В дальнем углу я нахожу долговязого заключенного с круглыми испуганными глазами, расхаживающего взад-вперед. Его ботинки топчут траву, движения методичные, почти ритмичные, а пальцы подрагивают на ходу, словно он считает шаги или проводит в уме расчеты.
И снова здравствуй, Малыш.
Я наблюдаю за ним еще несколько секунд, прокручивая в голове план. Он идеально подходит для того, что я задумал. Такого, как он, не нужно запугивать. Этому парню требуется лишь правильное давление и обещание.
– Дженнингс, – говорю, даже не глядя на охранника. – Можешь расслабиться. Я просто вышел подышать свежим воздухом.
Он ворчит в ответ, но я чувствую его взгляд на себе, его скепсис висит в воздухе, как вызов. Пусть сомневается. Пусть смотрит. Когда я закончу, он даже не поймет, что всё это время тоже был частью плана.
Пока же моё внимание сосредоточено на Малыше. Парень – не боец по натуре. Он мыслитель. Но не настолько, чтобы быть невосприимчивым к манипуляциям. Напротив, именно это делает его идеальной мишенью.
Тревожность Малыша почти осязаема – она окутывает его, словно саван. В том, как он сутулится. В том, как его взгляд дергается к каждой тени, будто он ждет, что оттуда что-то выскочит. Он уже в ловушке собственного разума.
Я подхожу медленно, не торопясь, будто просто наслаждаюсь солнцем, как и все остальные. Малыш поднимает взгляд, когда я приближаюсь, наши глаза встречаются на долю секунды – и он тут же отворачивается.
– Добрый день, – говорю дружелюбно, сохраняя легкий тон. Я замираю в нескольких шагах – достаточно близко, чтобы привлечь внимание, но не настолько, чтобы спугнуть его.
Малыш замедляет шаг, но не останавливается.
– Чего тебе? – голос низкий, настороженный. Он больше не смотрит на меня, его внимание приковано к земле, а пальцы нервно подергиваются по бокам.
Я тихо усмехаюсь, скрещивая руки на груди.
– Расслабься, Малыш. Я здесь не для того, чтобы вредить тебе. Скорее наоборот.
Его челюсть напрягается от моего обращения, но он меня не поправляет. Хорошо. Он податлив, даже если сам еще не осознает этого.
– Мне это не интересно, – бросает он и ускоряет шаг, движения становятся дергаными.
Я делаю шаг вперед, ровно настолько, чтобы помешать ему пройти и заставить остановиться. Он цепенеет, его взгляд мечется к скоплениям заключенных, словно он ищет путь к отступлению.
– Кто-то копался в твоих вещах, да? – спрашиваю я.
Он резко вскидывает голову, широко раскрытые глаза вспыхивают подозрением.
– О чем ты?
– Ты же это заметил, – я наклоняю голову, изучая его. – То, как твои вещи оказываются не на своих местах, как кто-то вторгается в твоё пространство. Книги с вырванными страницами, чтобы ты не мог понять содержание. А еще та записка, которую ты нашел вчера.
Его губы приоткрываются, по лицу пробегает удивление, прежде чем он берет себя в руки.
