Текст книги "Порочная преданность (ЛП)"

Автор книги: Бриджес Морган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Призрак неравнодушен ко мне. Он спас мне жизнь. А я только что спасла его.

Значит ли это, что и я неравнодушна к нему?

Ни то, ни другое не должно быть возможным. И уж точно – допустимым.

Охранник выводит меня дальше, проводя по запутанному лабиринту коридоров к относительной безопасности административной зоны. Где-то вдалеке воют сирены – какофония звуков, усиливающая ощущение нереальности происходящего. Я мысленно собираю обрывки последнего часа, пытаясь понять, что именно случилось и что всё это значит. Не только для меня, но и для мужчины, который меня спас.

– Вы уверены, что с Вами всё в порядке, доктор Эндрюс? – спрашивает Барлоу после долгой паузы, теперь тише. – Тот заключенный Вас не тронул?

– Нет, – отвечаю я слишком быстро. – Я просто… неважно. Всё в порядке.

Он не выглядит убежденным, но кивает.

– Этот тип опасен. Не дайте ему себя разубедить.

Опасен.

Охранник произносит это как предупреждение, как угрозу, от которой мне следует защищаться. И пока это слово гулко отзывается в голове, мне остается только усмехнуться про себя. Призрак опасен совсем не в том смысле, который вкладывает Барлоу.

Он не станет ранить меня словами – он соблазнит ими.

Он не станет использовать силу, чтобы подавлять меня, – он направит.

Он не причинит мне боль своими руками – он использует их, чтобы доставить удовольствие.

Память о его прикосновениях, о его губах, о том, какие чувства он пробудил… она выжжена во мне, от неё невозможно отмахнуться. Вот в чем настоящая опасность. Не из-за того, что он сделал или на что способен, а из-за того, как легко он превратил меня в женщину, которая рискнула всем.

Лишь ради одного глотка хаоса, который он предложил.

34. Женева

В кабинете тихо, если не считать тиканья часов на дальней стене. Этот звук в моей голове превращается в отсчет бомбы.

Я сижу на краю кожаного кресла – из тех, что должны располагать к разговору, но на деле слишком жесткие, чтобы в них по-настоящему расслабиться. Напротив меня терпеливо ждет доктор Линтон, ручка зависла над блокнотом. Она не подгоняет, не давит. Клинический психолог просто ждет, и её спокойное, выжидающее выражение лица лишь сильнее мешает мне увиливать от причины, по которой я здесь.

Я делаю глубокий вдох, теребя край рукава.

– Мне нужно поговорить об одной… ситуации, – начинаю я, голос ровный, но тонкий. – Гипотетической.

Её бровь слегка приподнимается, но она не комментирует. Лишь коротко кивает, побуждая меня продолжать.

– Представим, что у профессионала развились сложные чувства, – говорю осторожно, подбирая каждое слово так, будто иду по минному полю. Что, в общем-то, правда: мне совсем не хочется подорвать собственную карьеру. – По отношению к одному из пациентов. – Я чуть не задыхаюсь на последнем слове.

Доктор Линтон внешне никак не реагирует, но дает понять легким кивком, что слушает.

– «Сложные чувства», – мягко повторяет она. – Можете уточнить?

Я медленно выдыхаю, опуская взгляд на свои руки.

– Этот человек опасен. Из тех, кто живет манипуляциями и контролем. Но у него есть и другая сторона. Та, что кажется… настоящей.

Она снова кивает, ручка тихо постукивает по блокноту.

– И этого профессионала… Вас… тянет к субъекту из-за его «настоящей» стороны?

Я бросаю на неё выразительный взгляд.

– Я же сказала, что это гипотетически.

– Разумеется, – спокойно отвечает она. – Значит, этот гипотетический профессионал испытывает влечение к субъекту, несмотря на его опасную природу. Или, возможно, именно из-за неё?

Я тяжело сглатываю, стараясь не думать о том, насколько её слова опасно близки к истине.

– Всё не так просто. Этот пациент – не просто опасен. Он умен, обладает защитными инстинктами и способен на вещи, которые другим даже в голову не пришли бы.

Ручка доктора Линтон замирает, её взгляд становится сосредоточенным.

– Защитными инстинктами. В каком смысле?

Я неловко ёрзаю, и в памяти вспыхивает образ: руки Призрака на горле Лобо.

– Он спас кое-кого, – тихо признаюсь я. – Это было жестоко, да, но необходимо.

– И этот профессионал испытывает внутренний конфликт из-за самого акта насилия? Или потому, что он меняет её представление о субъекте?

Горло сжимается, я отвожу взгляд, выдавая себя.

– И то и другое, – шепчу. – От неё требуется беспристрастность, объективность. Но это… это что-то изменило. Стерло границы.

Впервые спокойствие на лице доктора Линтон дает трещину.

– Похоже, этот профессионал несет в себе немало вины.

Живот сводит, и мне приходится сдерживаться, чтобы не встать и уйти. Таких, как она – как я, – учат считывать людей через язык тела, видеть то, что они не произносят вслух. Поэтому я знаю, что она читает меня, как открытую книгу, и ненавижу это. Но как иначе мне получить помощь?

– Гипотетически, – говорю я резче, чем собиралась. – Этот профессионал понимает, насколько это неправильно. Она знает о рисках.

– И всё же, – мягко подталкивает доктор, – она здесь. Рассказывает об этом. Почему?

Я отвечаю не сразу, мои пальцы сжимают ткань рукава. Комната словно сжимается, воздух густеет, когда я заставляю себя поднять взгляд и встретиться с её глазами.

– Потому что она не знает, как перестать это чувствовать. И она в ужасе от того, что это значит.

Доктор Линтон ничего не записывает. Она просто смотрит на меня, её выражение остается спокойным и доброжелательным.

– Признание проблемы – это первый шаг. Что Вы сделаете дальше… вот где начинается настоящая работа.

Я киваю, откидываясь на спинку кресла. Что мне делать с этим чувством? Будто я знаю ответ.

– Это не просто любопытство или интерес. Чувство глубже. И именно это пугает больше всего.

– Насколько глубже?

Я опускаю взгляд на руки, замечая, как пальцы переплетаются, словно пытаются выдавить из меня слова.

– Это… связь. Такая связь, которую она избегала всю свою жизнь. Та, что делает её уязвимой.

Доктор Линтон медленно кивает.

– И эта связь… Субъект отвечает взаимностью?

– Да, – говорю я, мой голос срывается. – По крайней мере, так кажется. Но невозможно понять, реально это или просто манипуляция.

– Что является признаком опасности таких, как он. Способность размывать границы, заставлять сомневаться в том, что реально, а что – нет.

Я киваю.

– Именно. Вот что всё так усложняет. Потому что даже если это манипуляция, в определенные моменты она не ощущается таковой.

– И что Вы при этом испытываете? От самой возможности, что чувства могут быть настоящими… или что могут и не быть?

– Это пытка, – признаюсь, слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить. – Если они настоящие, значит, под угрозой всё, над чем я работала. А если нет – значит, я позволила разыграть себя. В любом случае я проигрываю.

Доктор Линтон откладывает ручку и складывает руки на коленях.

– Это тяжелое бремя. Но мне кажется, часть давления возникает из-за того, что Вы пытаетесь разобраться во всём в одиночку. Изоляция усиливает растерянность, Женева.

Звук моего имени заставляет меня вздрогнуть. Оно ощущается слишком личным, даже при том, что я понимаю: это всего лишь её способ удержать меня в разговоре.

– И что Вы предлагаете? – спрашиваю. – Чтобы я кому-то рассказала? Призналась во всём и наблюдала, как годы работы сгорают дотла? Моя карьера – это моя идентичность. Это было бы равносильно самоубийству.

Её выражение лица остается спокойным.

– Нет. Но, возможно, дело не в признании кому-то другому. Возможно, сначала нужно быть честной с самой собой. Относительно того, что Вы чувствуете, чего хотите и какие границы готовы отстаивать.

Я горько усмехаюсь, качая головой.

– Границы. Они уже сломаны.

Она не реагирует на мою попытку уйти от ответа, её взгляд непоколебим.

– Тогда, возможно, дело в том, чтобы решить, какие куски Вы хотите подобрать, а какие готовы оставить позади.

Простота её слов ранит глубже, чем я ожидала. Я откидываюсь назад, прижимая руки к коленям, чтобы удержаться. Я не отвечаю, потому что у меня нет ответа.

Доктор Линтон снова позволяет тишине задержаться, давая мне время осмыслить сказанное. Наконец она заговаривает, и голос звучит мягче, чем раньше.

– Нормально чувствовать внутренний конфликт, Женева. Нормально не иметь ответов прямо сейчас. Но ненормально – нести этот груз в одиночку, пока он не сломает Вас.

Я киваю, глаза щиплет от невысказанных эмоций. Где-то на фоне тикают часы, отсчитывая секунды, которые кажутся тяжелее, чем следовало бы.

– Давайте начнем с малого, – мягко говорит она, снова поднимая ручку. – Если бы этот гипотетический профессионал мог говорить свободно, без осуждения, какую одну вещь он сказал бы субъекту?

Вопрос застает меня врасплох, и я хмурюсь. В мыслях вспыхивает Призрак – выражение его глаз, когда я уходила, невысказанные слова между нами. И прежде чем я успеваю задуматься, ответ вырывается сам собой.

– Я бы спросила его: я тебе небезразлична?

Доктор Линтон не поднимает взгляда от блокнота, продолжая писать; выражение лица остается спокойным, движения ровными. Скрежет её ручки по бумаге заполняет тишину, и на мгновение я чувствую себя беззащитной, и жалею обо всём. Я знаю, что мне нужна профессиональная помощь, но, возможно, это была огромная ошибка.

Наконец, она откладывает ручку и складывает руки на коленях.

– Это честное начало. И нормально чувствовать внутреннее противоречие. Отношения, особенно такие сложные, редко бывают черно-белыми.

Я ёрзаю в кресле, сжимая подлокотники.

– Но это не отношения, – торопливо говорю я, будто если произнесу эти слова вслух, они станут правдой. – Это профессиональная ситуация, которая стала… запутанной.

А под «запутанной» я имею в виду, что его пальцы были у меня в киске.

Она выгибает бровь.

– Запутанной, да. Но всё же ситуация не совсем профессиональная, верно? По крайней мере, не в том смысле, как Вы её воспринимаете.

Слова задевают, но она права.

– Верно, – признаюсь я почти шепотом. – Не профессиональная. Я не планировала такого исхода. Я не хотела этого. Гипотетически, – добавляю неубедительно.

– Я Вам верю. И помните: Вы человек. Чувства не всегда подчиняются логике или намерениям. Сейчас важно лишь то, что Вы сделаете с этими чувствами.

– Я даже не знаю, с чего начать.

Доктор Линтон наклоняется вперед.

– Начните вот с чего: чего Вы хотите? Не того, что, как Вам кажется, Вы должны хотеть. Не того, чего боитесь хотеть. А просто: чего Вы хотите?

Вопрос повисает в воздухе – тяжелый, почти неразрешимый. Я открываю рот, но слова застревают в горле. Чего я хочу? Сбежать от всего? Понять, что со мной происходит? Или, что еще хуже, позволить себе чувствовать и слушать своё сердце, зная, что в конце меня ждут боль и одиночество?

– Я не знаю, – наконец говорю я, голос ломается. – Я только знаю, что не могу перестать о нем думать. Даже когда пытаюсь. И это выматывает.

Доктор Линтон смотрит на меня с сочувственной улыбкой.

– Честность – это хорошо. Когда Вы думаете о нем, что Вы чувствуете? Страх? Или что-то еще?

– Всё вместе, – шепчу я. – Всегда всё вместе.

Выражение её лица смягчается.

– Это не редкость. Влечение и страх часто сосуществуют в таких сложных динамиках. Главное – понять, почему Вас тянет к нему и почему это пугает.

Я закрываю глаза, в голове проносятся воспоминания – ухмылка Призрака, его едкий юмор, то, как он смотрел на меня, когда я выходила из допросной. Его эйфория в тот момент, когда я кончила ему на руку.

– Потому что он вызывает у меня зависимость.

– Зависимость, – повторяет она. – Сильное слово. Оно предполагает притяжение, нечто большее, чем простое любопытство или интерес. Думаете, именно поэтому Вы здесь?

– Да, – шепчу я. – Я думаю о нем всё время. О том, что он говорил, как смотрел на меня… о том, как он спас меня.

– Давайте об этом поговорим, – говорит она, её ручка снова зависает над блокнотом. – Когда он Вас спас, что Вы почувствовали?

Я медлю, и в памяти снова вспыхивает тот момент – тело Лобо, оседающее на пол, руки Призрака, скованные, но смертельно опасные, и то, как он повернулся ко мне после – спокойный, без следов раскаяния.

– Противоречие, – признаюсь я. – Потому что это было жестоко. Он не колебался, не дрогнул. Но сделал это не ради себя. Ради меня. Он спас меня, и я не знаю, как совместить это с тем мужчиной, которым, как я знаю, он является.

Доктор Линтон медленно кивает.

– Не редкость – чувствовать благодарность к тому, кто защитил Вас, даже если он сделал это способом, который кажется морально или этически сложным. Это может создать связь, ощущение близости, которое трудно игнорировать.

– Именно. И это пугает меня, потому что я знаю, что он способен на гораздо худшее. Но когда я рядом с ним, я вижу не только манипулятивную сторону. Нет, я её вижу, но не могу остановить её влияние на меня. Как мне остановить это?

Взгляд доктора Линтон остается непоколебимым, её тон твердый.

– Начать с возвращения контроля. С установления границ. Не только с ним – но и с собой. И напоминать себе, что чувствовать внутренний конфликт – нормально. Нормально испытывать влечение к человеку и при этом признавать, что он может быть для Вас небезопасен.

Я закрываю лицо руками, не в силах на неё смотреть, когда слова из глубины моей души начинают всплывать на поверхность.

– Но я хочу его, даже понимая всё это.

– Это сильное осознание, Женева. Вы оказались в ситуации, которая испытывает не только Ваши профессиональные границы, но и личные. Такое может дезориентировать, даже подавлять. Но сейчас важен другой вопрос: чем Вы готовы рискнуть, чтобы исследовать это желание?

Более точный вопрос звучит иначе: есть ли вообще что-то, чем я не готова рискнуть?

И ответ мне не нравится.

35. Женева

Две недели спустя…

Лампы тихо гудят над головой, пока я сижу за рабочим столом, и этот звук – слабое, но настойчивое напоминание о реальности. Слова доктора Линтон с последнего сеанса крутятся в голове, как мантра, ровно и неумолимо: установи границы и не переступай их.

Я делаю глубокий вдох, заставляя себя сосредоточиться. Экран ноутбука освещает приглушенный кабинет, открытый файл смотрит на меня, будто бросая вызов. Медленно, намеренно, я кликаю на его фотографию. Лицо Призрака заполняет экран – выражение одновременно раздражающе самодовольное и притягательное. Это проверка, говорю я себе. Осознанное упражнение. Малые дозы искушения, чтобы научиться выстраивать ментальную дистанцию, которая мне так отчаянно нужна.

Чувствуй, но не действуй.

Я наклоняюсь вперед, опираясь локтями о стол, и заставляю себя изучать фотографию, будто это всего лишь очередное дело. Другой субъект. Жесткие черты его лица, напряжение во взгляде – всё на месте, застывшее в одном кадре, словно нарочно дразнит, предлагая разгадать, что скрывается под поверхностью. И я ненавижу то, как легко он затягивает, как даже в статичном изображении сохраняет власть надо мной.

Я прокручиваю заметки, которые кропотливо собирала, цепляясь за слова, как за спасательный трос. Каждое предложение – напоминание, привязка к реальности: Опасен. Манипулятивен. Психопат. Черты, которые я анализировала и классифицировала – те, что должны были меня остановить.

Но, скользя взглядом по строкам, я снова и снова возвращаюсь к его фотографии – будто в ней есть ответы, которых нет в тексте. Желудок сводит от смеси раздражения и желания. Он больше, чем всё, что записано в этом деле, больше, чем может вместить тюремный снимок, вот что пугает сильнее всего. Потому что именно это больше держит меня в плену и не отпускает.

Мои пальцы зависают над экраном, пока я размышляю, не закрыть ли файл, чтобы избавиться от искушения. Но закрыть значит убежать, а бегство означает потерю контроля. Мне нужно смотреть правде в глаза, смотреть на него – пусть малыми дозами, если иначе не получается.

Чувствуй, но не действуй.

Слова пусты, даже когда я повторяю их про себя. Как не действовать, если это уже поглощает меня? Каждая строка, написанная мной о Призраке, каждый сеанс, в котором я пыталась его понять, вел к этому моменту, где границы между профессиональным и личным больше не размыты, а разбиты вдребезги.

Грудь сжимается, когда я заставляю себя держаться за факты, за клиническую отстраненность, которой я обучалась годами. Его история. Его диагноз. Схемы манипуляций. Всё здесь, изложено в моих записях. Доказательства того, кто он. И чем он является. Но даже пока я читаю, в голове вспыхивает его образ. Уязвимость, искренность. Нежные эмоции, на которые он не должен быть способен.

Я сжимаю край стола.

– Он психопат, – шепчу, будто произнесение этого вслух облегчит принятие. – Он опасен.

И всё же, глядя на его фотографию, я не могу избавиться от истины, которая продолжает грызть изнутри: он опасен для меня не так, как все думают. Не физически. Не в тех формах, которые поддаются логике. Он опасен потому, что заставляет меня сомневаться во всём. В моём профессионализме. В моих суждениях. В самом ощущении себя.

Я отпускаю стол и прокручиваю ниже, заставляя себя смотреть на записи, а не на его лицо. Клинические факты. Модели поведения. Мои наблюдения – аккуратные, объективные. По крайней мере, так я себе говорю. Но ухмылка на его фото всё еще здесь, маячит в поле зрения, дразнит меня.

Я закрываю глаза, делаю успокаивающий вдох и открываю их снова. Я не позволю ему победить. Не сегодня. Не сейчас.

Сердце колотится в груди, когда я резко закрываю файл. Маленькая победа ощущается куда менее удовлетворительной, чем должна бы. Но это начало. Один шаг в битве, которую я даже не уверена, что знаю, как вести.

Ноутбук подает сигнал о новом электронном письме, резко выдергивая меня из мыслей. Моё внимание привлекает строка темы: «Подтверждение ключевого выступления доктора Женевы Эндрюс».

Черт возьми. Я совсем забыла об этом.

Я открываю письмо и быстро просматриваю сообщение.

Уважаемая доктор Эндрюс,

Надеюсь, это письмо застанет Вас в добром здравии. Мы невероятно рады приветствовать Вас в качестве приглашенного спикера на Ежегодном благотворительном вечере в поддержку поведенческих наук, который состоится завтра вечером. Ваши новаторские исследования в области криминальной психологии, особенно Ваша недавняя работа с особо опасными заключенными, обещают стать одним из ключевых моментов вечера.

Психологический профиль заключенного, которого Вы обозначили как «Призрак», вызвал живой интерес у участников и спонсоров мероприятия. То, как Вы разобрали его психопатию и тонкие нюансы поведения, одновременно захватывает и дает редкое и необходимое понимание психологических механизмов преступного поведения. Мы с нетерпением ждем возможности услышать, как Вы расширите эти тезисы в своем выступлении.

Это мероприятие призвано не только подчеркнуть значимость поведенческих наук, но и собрать средства, жизненно важные для дальнейших исследований и образовательных программ в этой области. Ваш опыт и взгляд на проблему, без сомнения, найдут отклик и вдохновят нашу аудиторию.

Еще раз благодарю за то, что Вы делитесь своим голосом и опытом в этого важном деле. Пожалуйста, не стесняйтесь обращаться ко мне, если Вам потребуются какие-либо материалы или поддержка при подготовке к мероприятию.

С наилучшими пожеланиями,

Доктор Мелани Корбин

Заведующая кафедрой поведенческих наук

Письмо смотрит на меня с экрана – аккуратные строки, каждая из которых всё туже стягивает невидимую петлю на шее. Пальцы застывают над мышкой, словно один клик способен хоть немного уменьшить давящее чувство.

То, как Вы разобрали его психопатию и тонкие нюансы поведения, одновременно захватывает и дает редкое и необходимое понимание психологических механизмов преступного поведения.

Захватывает. Вот какое слово они выбрали. Они в восторге от моей работы, от клинической точности, с которой я якобы изучила разум Призрака. Но я не могу перестать прокручивать наш последний момент вместе – его взгляд, то, как он целовал меня.

Призрак не просто «захватывающий». Перед ним практически невозможно устоять.

Я неровно выдыхаю и оседаю в кресле. Похвала в письме – как прожектор, от которого хочется съежиться. Никто из них не имеет ни малейшего понятия, как я продолжала стирать границы между собой и Призраком, пока от них ничего не осталось.

Они не должны узнать. Эта мысль вспыхивает мгновенно – острая и пугающая. Узнай они, какой частью себя я уже пожертвовала, пытаясь понять Призрака, насколько это дело стало личным, – меня бы не поздравляли. Меня бы осудили.

Тиканье часов на стене оглушает в тишине кабинета. Я прижимаю пальцы к вискам, пытаясь выдавить напряжение из головы. Комната кажется слишком тесной, слишком яркой, будто стены смыкаются.

Соберись, черт возьми.

Я снова смотрю на письмо, мои глаза скользят по вежливым словам, по тонко завуалированному требованию большего. Они хотят, чтобы я вышла на сцену и рассказала им о Призраке, превратила его в зрелище, утолила их любопытство. Но как я могу говорить о нем теперь так, будто он всего лишь очередное дело на моём столе?

Взгляд переключается на его файл, заметки смотрят на меня в ответ. Диагнозы. Черты. Модели поведения. Всё тщательно задокументировано.

И ничто из этого не передает того, что я увидела в комнате для допросов.

Боль.

Тоску.

Грубую, неопровержимую человечность, на которую он не должен быть способен.

Компьютер снова подает сигнал – новое уведомление выдергивает меня из беспрерывного потока мыслей. Я смотрю на тему письма, но не нахожу в себе сил открыть его. Вместо этого закрываю ноутбук и поднимаю взгляд к потолку.

Я не могу позволить Призраку сбить меня с пути – не сейчас, когда на кону так много. Моя карьера. Моя репутация. Но как бы я ни пыталась сосредоточиться на том, что важно – на том, что должно быть важным, – мысли снова и снова возвращаются к нему.

К тому, как он на меня смотрел.

К тому, как произносил моё имя.

К тому, как я не хотела уходить.