Текст книги "Порочная преданность (ЛП)"

Автор книги: Бриджес Морган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

39. Женева

Призрак подносит нож ко рту и медленно проводит языком вдоль рукоятки, не отрывая от меня взгляда. Он делает это нарочно – чтобы выбить меня из колеи. И у него получается.

Затем склоняет голову, лениво указывая лезвием на мои руки.

– Расстегни мои брюки.

Я замираю, не уверенная, я всё еще сопротивляюсь ему или уже соблазняю.

Его ухмылка становится шире, когда он замечает мою заминку. Упрямство вспыхивает во мне с новой силой, чтобы доказать, что он меня не запугал. Я тянусь к молнии; костяшки задевают твердые линии его живота. По тому, как сжимается его челюсть и дергаются мышцы, я понимаю, что влияю на него не меньше, чем он на меня.

Как только штаны расстегнуты, я срываю с него рубашку, одновременно стягивая с себя свою. Его торс открывается взгляду: шрамы, следы прежних драк и, возможного насилия. Но сильнее всего притягивают татуировки – племенные узоры, смелые и сложные. Новая волна желания прокатывается по телу, пока я скольжу по ним взглядом. Они агрессивно оплетают руки, поднимаются к шее и расползаются по верхней части груди; темная краска цепляется за кожу так, что это выглядит почти неприлично.

Призрак сидит на краю кровати, расставив ноги; лезвие небрежно покоится в его ладони. Веки тяжелые, взгляд потемневший, сосредоточенный.

– Оседлай меня, – приказывает он низким и хриплым голосом.

Когда я не двигаюсь, Призрак откидывается назад и разводит ноги шире. Его большой член лежит на животе, пока предэякулят сочится на кожу. Он лениво вертит нож между пальцами, постукивая плоской стороной лезвия по внешней стороне бедра. Жест небрежный, но приказ в его глазах – совсем нет.

Я делаю ободряющий вдох. Потом медленно забираюсь к нему на колени и сажусь верхом.

Отложив нож, он тянется ко мне и сжимает мои бедра; жар его тела просачивается в кожу. Сердце колотится о ребра, когда я осознаю, что добровольно отдала себя в его руки. Снова.

Возможно, это и был его замысел.

Одной рукой он мнет кожу моих бедер, не сводя с меня глаз. Затем снова берет нож и ведет кончиком вдоль моего позвоночника; холодный металл оставляет за собой дорожку мурашек. Я инстинктивно выгибаюсь, прижимаясь к нему ближе.

Я зависаю над его членом, дыхание сбивается, ладони упираются в его грудь. Его жар осязаем, он исходит из каждой точки, где соединяются наши тела. Призрак лениво усмехается, но пристально смотрит на меня, отслеживая каждую реакцию.

– Используй меня, – говорит он. – Возьми меня. Каждый. Чертов. Дюйм.

Я сглатываю ком в горле, пока мои пальцы дрожат на его коже. Я чувствую, как его член прижимается ко мне, толстый и твердый. Хотя он легко мог бы взять меня, он не принуждает меня.

Нет, Призрак заставляет меня выбрать его.

Я выдыхаю и сдвигаюсь, опускаясь на него. Он тихо ругается сквозь зубы; его пальцы впиваются мне в бедра, когда я принимаю его. Медленно, по сантиметру. Я растягиваюсь вокруг него, тихо всхлипывая, несмотря на то, насколько я мокрая. Мои ногти царапают его грудь, до крови, а бедра дрожат, пока я пытаюсь приспособиться.

– Блядь. – Он откидывает голову назад, сжимая челюсть. – Ты убиваешь меня.

Меня охватывает дрожь, тело гудит от похвалы. Я собираюсь с силами, приподнимаю бедра совсем немного, и снова опускаюсь, ниже, чем прежде. Осталось еще пару сантиметров. Призрак смотрит из-под опущенных век, наблюдая за моей борьбой. Это больно, и он знает. Но именно эта боль делает всё настоящим.

– Опустись до конца, или я помогу, – цедит он.

После еще пары попыток мне удается принять его полностью. Я чувствую себя растянутой до предела – дальше просто некуда. Дыхание сбивается, по коже выступает пот. Призрак успокаивающе гладит рукой мой бок.

– Такая хорошая девочка.

Я настолько заполнена, что трудно дышать, но я справляюсь. Затем Призрак опускает руку, чтобы коснуться места, где наши тела соединяются, и моё дыхание полностью покидает легкие. Он мягко проводит пальцами по киске, не отрывая от неё взгляда; на его лице выражение благоговения и чистой похоти.

– Идеально... просто идеально, – шепчет он.

Его взгляд темнеет, по губам скользит довольная улыбка. Он наклоняется ближе, обдавая мою кожу теплым дыханием.

– Посмотри на себя. Ты приняла меня всего. – Призрак чуть проворачивает бедрами – совсем немного, но из меня вырывается стон. – А теперь прокатись на мне.

Я не двигаюсь, ошеломленная осознанием того, что будет дальше. Призрак не дает мне выбора. Он отбрасывает нож и сжимает мои бедра, направляя. Я приподнимаюсь – и снова опускаюсь. Повторяю движение, медленно, находя ритм, от которого мы оба стонем.

– Блядь, – хрипит Призрак. – Такая тугая. Не останавливайся.

Я продолжаю двигаться, вращая бедрами, в погоне за разрядкой. Мышцы дрожат от напряжения, но я не останавливаюсь, желая сохранить контроль.

В конце концов Призрак берет всё на себя – его отчаяние сильнее моего. Он подается вверх, вонзаясь глубже. Я ахаю; удовольствие и боль сливаются, стирая грань между ними.

– Это слишком… я не смогу… – всхлипываю я.

– Сможешь. Ты уже можешь. Посмотри на себя, – хрипит он. – Так хорошо меня принимаешь. Черт, мне нравится, как ты меня трахаешь.

Призрак стонет, сжимая меня крепче, когда окончательно перехватывает контроль, поднимая меня, встречая каждый поворот моих бедер властным толчком. Наслаждение нарастает, острое и неумолимое, сворачивается тугой пружиной низко в животе. Он продолжает вбиваться в меня, трахая жестко и глубоко; его хватка оставляет синяки.

– Глаза на меня, – рявкает он. – Смотри на меня, когда будешь кончать.

Я поднимаю взгляд. Неприкрытые эмоции, которые я нахожу в его глазах, отправляют меня за грань. Я кричу, когда оргазм разрывает меня на части; тело содрогается, киска сжимается вокруг его члена, выжимая из него всё, заставляя кончить.

– Женева… – стонет он.

Его бедра дергаются, когда он кончает, член пульсирует во мне. Призрак еще несколько раз вбивается, продлевая оргазм, и к тому времени, когда он останавливается, я дрожу, не в состоянии удерживать себя прямо. Падаю на него, и он обнимает меня, гладит по волосам.

– Шшш. Я держу тебя.

Призрак прижимает меня к себе; наши тела скользкие от пота, сердца колотятся в груди. Я утыкаюсь лицом в его кожу, вдыхаю его запах. Он проводит руками вдоль моей спины, вверх и вниз, очерчивая изгиб позвоночника.

Он ничего не говорит. Просто обнимает меня, перебирая пальцами мои волосы; его дыхание теплое у моего виска. Его прикосновение успокаивает, но я чувствую себя слишком оголенной. Слишком уязвимой.

Я зажмуриваюсь, пытаясь собраться, но уязвимость всё равно просачивается внутрь, оседает в костях. Это всего лишь секс. Биологическая потребность, первичный импульс, который мы оба удовлетворили. Ничего больше.

Но как нечто чисто физическое может оставить такой глубокий след в моей душе?

– Ты дрожишь, – шепчет он мне в волосы.

Я молчу, не доверяя своему голосу. Я даже не знаю, что могла бы сказать. Тогда Призрак приподнимает мой подбородок, вынуждая встретиться с его взглядом. Его глаза – обычно непроницаемые, опасные – сейчас другие. В них есть что-то такое, от чего сжимается грудь.

Он проводит большим пальцем по моей челюсти.

– Поговори со мной.

Я качаю головой.

Призрак долго смотрит на меня, будто выискивая что-то в лице. Когда он снова говорит, голос звучит тише.

– Ты думаешь, я тоже этого не чувствую?

Я цепенею. Он обхватывает меня за затылок, удерживая на месте. Его губы касаются моего виска, задерживаясь там.

– Это не просто секс, Женева.

Я должна что-то сказать. Должна оттолкнуть его, пока всё не зашло слишком далеко – пока наша связь не стала тем, что сломает меня.

Но я не делаю этого.

Потому что он всё еще прикасается ко мне. Всё еще держит так, словно не хочет отпускать.

– Я не знаю, как с этим справиться, – шепчу я.

Призрак хмыкает, его хватка усиливается.

– Думаешь, я знаю? Что я когда-либо испытывал подобное?

Психопат и психолог…

Никто из нас не знает, что делать. Или как это остановить.

Какое бы безумие ни связывало нас.

40. Женева

Я просыпаюсь дезориентированной и растерянной, лежа обнаженной, запутавшись в простынях. Воспоминание о руках Призрака на моей коже накатывает волной, и я резко сажусь, пульс учащается.

Это был сон? Галлюцинация? Или всё произошло на самом деле?

Прижимаю ладонь к груди, пытаясь унять сбившееся дыхание, пока комната постепенно обретает четкость. Сквозь шторы просачивается бледный утренний свет – мягкий, спокойный, полная противоположность буре, бушующей внутри меня. Кожа теплая, сверхчувствительная, как будто его прикосновение сохраняется даже сейчас.

Вероятно, это был просто сон, – говорю я себе, но без особой уверенности. Слишком уж всё было ярко, слишком реально. Руки на моих бедрах, то, как его губы касались моих… каждая деталь выжжена в сознании с поразительной ясностью.

Я смотрю на простыни, перекрученные и смятые после бурной ночи. Одеяло сброшено на пол, будто оно мешало. Провожу пальцами по изгибу бедра, нащупываю след синяка, и меня пробирает дрожь.

Воспоминание (или иллюзия) накрывает с новой силой: голос Призрака, низкий, хриплый, у самого уха; слова, от которых дыхание прерывается даже сейчас. Я качаю головой, пытаясь очистить разум. Рациональная часть меня знает правду. Его здесь не было. Он не мог быть здесь. И всё же притяжение к нему такое сильное, всепоглощающее, что грань между реальностью и желанием почти стирается.

Я оглядываю комнату, выискивая хоть какое-то подтверждение того, что он действительно был здесь. Что он пришел ко мне, касался меня, был со мной – не как плод фантазии, рожденной моими эгоистичными желаниями, а по-настоящему. Но ничего нет. Ни брошенной одежды. Ни следов мужчины, который разрушил мою жизнь.

Ничего – кроме одной магнолии, лежащей на подушке рядом со мной.

Дыхание обрывается, когда я смотрю на неё; грудь сжимает волна чувств, настолько спутанных, что я не могу их разгадать. Страх. Желание. Растерянность.

И что-то еще, чему я не хочу давать названия.

Пальцы дрожат, когда я тянусь к цветку, перебирая прохладные лепестки. Мягкий аромат окутывает меня – густой, интимный, как шепот прошедшей ночи.

Магнолия настоящая.

Призрак был здесь.

Яркое воспоминание накатывает резко, не давая укрыться. Его руки на моей коже, его тело, прижатое к моему, то, как он брал каждый дюйм моего тела – с грубой напористостью и неожиданной нежностью. Его взгляд – будто для него существую только я.

Щеки заливает жар, пульс ускоряется, когда меня накрывает реальность. Я закрываю глаза, сжимая цветок крепче, пока тяжесть содеянного давит на грудь. И на сердце.

Это не просто нарушение границ – это их полное уничтожение. Каждое правило, каждая черта, которую я клялась никогда не переступать, исчезли в одно мгновение.

Но страх не такой сильный, как я ожидала. Он есть, тлеет под кожей, но его перекрывает другое. Потребность в близости. Связи.

В нем.

Это тянущее чувство невозможно игнорировать. Воспоминание о его губах на моей коже, о глубоких толчках его члена, о том, как он полностью лишил меня контроля… всё это остается, не отпуская меня.

Магнолия – его послание. Молчаливое подтверждение того, что между нами было. Напоминание: он всегда рядом. Что я никогда не смогу избавиться от него.

Я осторожно кладу цветок на тумбочку, пальцы на мгновение задерживаются на стебле. Голова кружится от вопросов, но ответы сейчас не важны. Важно одно: это произошло. Он был здесь.

И ничто больше не будет прежним.

Позже тем же вечером я киваю в сторону чехла для одежды, висящего в углу.

– Что ж, платье я купила. Остальное – за тобой.

Сара сияет, едва не подпрыгивая на месте, и расстегивает молнию, открывая платье винного оттенка. Ткань переливается в свете лампы – насыщенная, гладкая; вырез уходит вниз ровно настолько, чтобы казаться смелым, но не переходить грань. Разрез по ноге выглядит изящно, хотя мне всё равно становится неловко при мысли, сколько кожи он открывает.

– Ты всех сразишь, королева, – заявляет она, прикладывая платье ко мне. – А теперь снимай эту скукотищу. Нам есть над чем поработать.

Я снова смеюсь от её заразительной энергии и быстро переодеваюсь. Прохладный шелк скользит по коже, ложась по фигуре так, словно платье шили специально для меня. Когда я заканчиваю, лицо Сары озаряется восторгом.

– Окей… вау, – говорит она, обходя меня кругами, как художник, оценивающий собственный шедевр. – Ты выглядишь… нет, серьезно, черт возьми, Женева. Ты как произведение искусства!

Она целует кончики своих пальцев, и я снова смеюсь, поворачиваясь к зеркалу. Платье подчеркивает изгибы именно там, где нужно; глубокий бордовый оттенок выгодно оттеняет мой загар и темные волны волос. Вырез привлекает внимание к линии ключиц, а разрез приоткрывает мою ногу достаточно, чтобы я чувствовала себя провокационно.

– Слишком откровенно? – спрашиваю, указывая на открытую спину.

– Недостаточно, – парирует Сара. Она выскакивает из спальни и почти сразу возвращается, втаскивая стул в ванную. – Садись. Время прически. Сделаем старый голливудский гламур.

Я устраиваюсь на стуле, и она принимается за дело, укладывая волосы в мягкие волны, которые спадают на одно плечо. Пока она работает, я ловлю своё отражение, и губы сами собой изгибаются в легкой улыбке. Женева, которая смотрит на меня из зеркала, кажется… другой. Живой.

Воспоминание о руках Призрака на моей коже, о том, как он шептал моё имя, словно это что-то восхитительное, – вспыхивает в голове, и к щекам приливает жар.

– Почему у тебя такое лицо, будто ты хранишь неприличный секрет? – прищурившись, спрашивает Сара, глядя на меня в зеркало.

Я сдерживаю смех и качаю головой.

– Да ну?

– Угу, – ухмыляется она, легонько дергая прядь моих волос. – В твоих глазах блеск. Это что-то пикантное. Ты с кем-то познакомилась?

– Нет, – вру я. – Мне просто приснился сексуальный сон. Из разряда легендарных.

Она многозначительно шевелит бровями.

– Клааас. Запомни его. Ты сегодня сияешь. Расскажешь подробности?

– Тогда мне придется закрыть руками лицо, и я испорчу твой макияж.

– Даже не думай.

Когда она заканчивает, я встаю и провожу ладонями по гладкой ткани платья. Я выгляжу выше, более величественно. Утонченно. Соблазнительно.

Жаль, что Призрак не увидит меня такой.

– Ты выглядишь, как чертова богиня, – говорит Сара, отступая на шаг, чтобы оценить результат. – Увидев тебя, никто не уйдет без пожертвования. А если нет – к черту их всех.

Я искренне улыбаюсь ей в зеркале, хотя этого недостаточно, чтобы выразить мою благодарность.

– Спасибо, Сара. Не знаю, что бы я без тебя делала.

– Ты бы выжила. – Она подмигивает мне. – Но выглядела бы вполовину хуже. А теперь иди и покажи им, чем тебя наградила мама.

41. Женева

В зале становится тихо, когда я выхожу на сцену. Трибуна мгновенно становится баррикадой между мной и публикой – щитом, за который я благодарна. Речь аккуратно распечатана, план выучен, но грудь всё равно сжимается, когда я перекладываю листы и заставляю себя медленно выдохнуть.

Ты делала это раньше. Это просто еще одна лекция.

Вот только это не так. Я добавила личный интерес – то, чего обычно не позволяю себе, – и ставки здесь выше. Спонсоры, выпускники, преподаватели ждут, когда я поделюсь своими выводами о загадке, которую они знают под именем Призрак. Они жаждут выверенных, клинических наблюдений, которые представят его как увлекательную головоломку, наглядный пример психопатии.

Если бы они только знали.

– Добрый вечер, – начинаю я; голос ровный, с теплой интонацией – ровно настолько, чтобы вовлечь зал. – Для меня честь стоять перед вами сегодня не только в роли ключевого спикера, но и как для человека, чей путь начался здесь, в стенах этого университета. Прежде чем перейти к сути своей работы, я хочу рассказать одну историю. Историю, которая началась за тысячи миль отсюда, на залитых солнцем саваннах Восточной Африки. Именно там я провела большую часть своего детства, рядом с родителями-волонтерами. Они посвятили свои жизни исцелению мира, который слишком часто раздирают конфликты и неравенство. – Мой голос смягчается, наполняясь эмоциями. – Они были для меня больше, чем просто родителями. Они были моим компасом, моей нравственной опорой. Моя мама, врач, открывала клиники в деревнях, где годами не видели доктора. Отец, педагог, верил, что знание – самый мощный инструмент перемен. Вместе они были силой природы, вдохновляющей всех вокруг. В том числе и меня.

Улыбка касается моих губ, но в ней есть горечь.

– Их работа не была легкой, как и решение перевернуть нашу жизнь и переехать в Африку, когда я была совсем маленькой. Они сделали это, потому что хотели добиваться перемен в более широком масштабе – быть уверенными, что их усилия отзовутся далеко за пределами того, что они могли бы сделать в одиночку. – Я делаю паузу, позволяя следующему утверждению осесть. – Но их путь был прерван. Вернувшись в Штаты, мои родители погибли в результате бессмысленного насилия. Трагедия, оставившая больше вопросов, чем ответов. Долгие годы я пыталась понять, какой склад ума способен на такую жестокость. И поиск ответов со временем стал моей целью.

В зале воцаряется абсолютная тишина; все смотрят на меня, не отрываясь. Хороший знак, но это лишь усиливает моё волнение. Я прочищаю горло и продолжаю.

– Именно поэтому я выбрала криминальную психологию. Мне нужно было понять, что толкает людей в самые темные зоны человеческого поведения. Не только ради раскрытия преступлений, но ради их предотвращения. Ради попытки найти смысл в хаосе. И, возможно, что важнее всего – чтобы почтить память моих родителей, добиваясь справедливости в мире, который часто кажется несправедливым.

Я бросаю взгляд на слайд за моей спиной, где появляется фотография родителей. Это случайный кадр: они смеются, отец обнимает маму за плечи, а за их спинами догорает африканское солнце. Изображение сменяется другим – я, уже аспирантка, гордо стою рядом с вывеской университета.

– Этот университет дал мне инструменты, чтобы превратить цель в действие. Он дал мне наставников, ресурсы, возможности исследовать сложность человеческого разума. Он научил меня не бояться самых тяжелых истин и вооружил знанием, позволяющим искать ответы там, где, казалось, их не существует.

Я меняю тон с личного на вдохновляющий.

– Сегодня я стою перед вами не только как ученый, но и как живое доказательство того, на что способно это учреждение. Исследования, которые я веду, дела, над которыми работаю, жизни, к которым мне удалось прикоснуться, – всё это началось здесь, благодаря щедрости таких людей, как вы. Ваша поддержка питает мечты студентов, которые, как и я когда-то, стремятся изменить мир, остро нуждающийся в переменах. Представьте, сколько жизней мы могли бы изменить, какое будущее сформировать, сколько света принести в самые темные уголки. Это не просто инвестиция в образование. Это инвестиция в справедливость, в понимание и в надежду. Мои родители верили, что один человек способен изменить мир. Я тоже в это верю. Но вместе мы можем сделать гораздо больше.

Я позволяю текущему снимку моих родителей задержаться на экране за спиной; их улыбки мягко подсвечены сценическим светом.

– Они верили в силу связи, в то, что понимание других людей – какими бы разными мы ни были – может преодолеть разногласия и залечить раны. Я придерживаюсь этого убеждения в своей работе. Но не все ценят связь. И не все способны на неё.

Одним нажатием кнопки слайд сменяется фотографией Призрака. На огромном экране его тюремный снимок кажется почти чрезмерным – особенно из-за невыносимо самодовольной улыбки, которую я успела одновременно полюбить и возненавидеть.

Его лицо – маска неповиновения, глаза холодные, но пронзительные, словно он бросает вызов любому, кто осмелится навесить на него ярлык. Я анализировала эту фотографию бесчисленное количество раз, но сейчас, стоя здесь, она ощущается иначе.

В зале тишина, все смотрят на сцену, но для меня никого не существует. Пульс ускоряется, когда мой взгляд впивается в изображение. Воспоминание о прошлой ночи накрывает волной, кожа горит от фантомного ощущения его рук.

– Психопатия – это состояние, определяемое контролем, а не связью, – спокойно произношу я, игнорируя желание, медленно прожигающее меня изнутри.

Какое-то движение привлекает моё внимание. Я поворачиваю голову и замечаю высокую фигуру у дальней стены. Он стоит небрежно, прислонившись к ней, скрестив руки на груди; лицо наполовину скрыто в тенями. Но его выдают язык тела, осанка. И когда его глаза встречаются с моими, проницательные и безошибочные, у меня перехватывает дыхание.

На миг я замираю, пытаясь совместить увиденное с реальностью. Его волосы, обычно ослепительно белые, теперь угольно-черные, уложены так, что он выглядит почти заурядным. Шрам, тянущийся по щеке, исчез, на его месте – безупречная кожа, вероятно, результат искусно наложенного грима. Сшитый на заказ костюм ничем не выделяется среди безупречно одетой публики, но ухмылка, играющая на его губах, разрушает иллюзию.

Призрак.

Он не двигается и не реагирует на вспышку узнавания на моём лице. Но не отводит взгляд, и я понимаю, что это не галлюцинация. Он здесь, у всех на виду, провоцирует меня сорваться.

Или продолжить…

Я сжимаю края трибуны, пальцы впиваются в дерево, пока я заставляю себя говорить.

– Психопатов часто неправильно понимают. Их действия просчитаны, эмоции поверхностны, а способность манипулировать – беспрецедентна.

Выражение его лица не меняется, но в глазах появляется знакомый мне блеск. Вызов. Он испытывает меня, подталкивая сохранять самообладание, пока он стоит там, живое противоречие всему, что я говорю.

– Однако, – продолжаю я, ненадолго опуская взгляд на заметки, прежде чем вернуть внимание к залу, – именно способность адаптироваться отличает их от других. Они учатся имитировать человеческую близость, использовать уязвимости так, что со стороны кажутся совершенно нормальными.

Слова повисают в воздухе, и я могу поклясться, что уголок его рта дергается с легким намеком на веселье. Пульс учащается, но я продолжаю, отказываясь позволить ему вывести меня из равновесия.

– Они процветают там, где контроль имеет решающее значение. Они стремятся к власти – не всегда через грубую силу, но через тонкость. Через точность.

Призрак слегка сдвигается, его поза не меняется, но пристальный взгляд прожигает меня с такой силой, что по коже бегут мурашки. Он не просто слушает. Он разбирает каждое слово, каждую интонацию, словно эта речь обращена к нему одному. И в каком-то смысле так и есть.

Призрак здесь не случайно, но я не могу понять, зачем именно: чтобы запугать меня, проверить на прочность или напомнить о той связи, которую я так отчаянно пыталась похоронить. А может, ради всего сразу.

– Доктор Эндрюс, вопрос.

Все взгляды обращаются в сторону голоса. У меня сводит живот, и я сжимаю трибуну крепче. Он остается в тени у задней стены зала, но его присутствие доминирует, а взгляд не отрывается от меня.

– Вы действительно считаете, что психопаты не способны на связь? – Голос Призрака звучит спокойно и прямо, но за его кажущейся простотой нет ничего случайного.

По залу прокатывается ропот: гости сбиты с толку внезапным вмешательством, но явно заинтригованы. Их внимание переключается между ним и мной. Я заставляю себя выглядеть спокойной, чтобы не выдать нарастающее внутри напряжение.

– Исследования показывают именно это, – говорю я. – Психопатия характеризуется отсутствием подлинной эмоциональной связи. Хотя такие люди могут имитировать эмоции, их отношения, как правило, поверхностны и корыстны.

– Но разве нельзя допустить, – медленно произносит он, – что даже психопат способен испытать настоящее чувство? При определенных обстоятельствах?

Ропот в зале становится громче, любопытство и беспокойство расходятся волной по толпе. Грудь сжимается, когда его слова оседают во мне, нагруженные смыслом, который до конца понятен только нам двоим.

– Психопаты лишены эмпатии, – отвечаю я, заставляя голос звучать отстраненно. – Их поступки продиктованы личной выгодой, а не искренней заботой или привязанностью.

Его ухмылка становится шире, глаза не отрываются от моих.

– Любопытно. И всё же, разве нельзя утверждать, что личный интерес и связь не являются взаимоисключающими? Что иногда желание, потребность в ком-то могут ощущаться неотличимо от… скажем, любви?

У меня перехватывает дыхание, и всё вокруг будто расплывается. Он спрашивает не о психопатах. Он спрашивает о себе.

О нас.

Зрители неловко ёрзают, напряжение ощущается почти физически, но Призрак, кажется, не замечает этого. Или ему всё равно. Его взгляд прожигает меня насквозь, подначивая ответить, возразить, вывести его на чистую воду.

– Полагаю, человек может ошибочно истолковать подобные чувства, – говорю осторожно, мой голос напряжен. – Но это не делает их подлинными. Это делает их манипуляцией. Отражением желаемого, а не переживаемого. Психопаты искажают восприятие в собственных целях. То, что кажется им настоящим, чаще всего – иллюзия, созданная для того, чтобы вызвать определенную реакцию у других. Речь не о связи, а о контроле.

Призрак слегка наклоняет голову, не отрывая от меня взгляда.

– А если тот, кем управляют, сам этого хочет? Если он сознательно выбирает принять иллюзию за реальность – делает ли это её менее подлинной? Или превращает во что-то иное?

В зале воцаряется мертвая тишина; зрители оказываются случайными свидетелями поединка воль, развернувшегося между нами. Я чувствую их замешательство и интерес, но всё моё внимание приковано к Призраку – к вызову, спрятанному в его словах, к тому давлению, с которым его голос подталкивает меня уступить.

– Такой выбор, – говорю я, – часто рожден манипуляцией. Это отражение способности психопата искажать реальность, а не признак подлинности.

– И всё же, – мягко возражает он, делая шаг вперед, – подлинность субъективна, разве нет? То, что для одного реально, для другого может выглядеть как манипуляция. Кто решает, где истина? Тот, кто это чувствует… или тот, кто боится? – Он бросает на меня выразительный взгляд.

– Я ценю Вашу точку зрения, – отвечаю твердым голосом. – Но эта дискуссия основана на эмпирических данных, а не на философской интерпретации.

Призрак улыбается – медленно, чувственно, и от этого у меня предательски сжимается живот.

– Разумеется, – мягко произносит он. – Потому что так безопаснее, не так ли? Проще держаться за цифры, чем столкнуться с тем, что находится прямо под носом.

По залу проходит едва уловимое волнение: публика не понимает, часть ли это выступления или нечто более личное.

Мои руки дрожат.

– Благодарю за вопрос. Однако, возвращаясь к теме: понимание психопатического мышления требует отстраненности. Опора на факты – не просто более безопасный путь. Это необходимость. Без фактов мы рискуем позволить личным искажениям затмить профессиональное суждение.

Я бросаю быстрый взгляд на Призрака. Его поза расслаблена, но взгляд неумолим. Усмешка никуда не делась и подтачивает моё самообладание.

– В качестве примера, – говорю я, – позвольте представить человека, изучению которого я посвятила несколько месяцев. Субъекта, воплощающего всё, о чем я только что говорила. Он поставил правовую систему в тупик, годами ускользал от поимки и оставил за собой шлейф разрушений.

Я нажимаю кнопку, и экран за моей спиной меняется: появляется фотография Призрака во время судебного заседания.

– Это мужчина, которого медиа окрестили «Призраком». Он – классический пример того, что делает психопатов такими опасными: обаятельный, умный и полностью лишенный эмпатии. Он действует из тени, – продолжаю я, обращаясь к залу, но остро ощущая его присутствие. – Он манипулирует не только отдельными людьми. Он манипулирует целыми системами. Его действия не импульсивны – они спланированы до мелочей; каждый шаг рассчитан на то, чтобы найти слабое место и уйти от ответственности.

Призрак кивает, и в его выражении мелькает нечто среднее между насмешкой и одобрением – словно он беззвучно аплодирует тому, насколько точно я его описываю.

– И всё же, – говорю я, – он остается человеком. За продуманными действиями и фасадом неуязвимости скрыта надломленная психика. Сознание, сформированное опытом, который мы, возможно, никогда не сможем понять до конца.

Гости подаются вперед, захваченная услышанным; их беспокойство на мгновение затмевается интересом. Призрак, однако, остается неподвижным, его присутствие постоянно ощущается на границе моего внимания.

– Изучать такого, как Призрак, – говорю я, – не значит прославлять его. Это значит пролить свет на самые извращенные стороны человеческого поведения, понять, как работают такие умы, и, в конечном счете, защитить других от того, чтобы стать жертвой их манипуляций.

Я снова бросаю короткий взгляд на Призрака – лишь на мгновение, но его хватает, чтобы уловить едва заметную перемену. Усмешка исчезла, уступив место чему-то более холодному и расчетливому. По моей спине пробегает озноб.

– Криминальная психология – это не только раскрытие преступлений, – обращаюсь к залу уже с новой, твердой уверенностью. – Это предотвращение. Это справедливость. И это голос для тех, кто больше не может говорить за себя. Но почему, спросите вы, такой, как Призрак, настолько захватывает внимание общества? Почему его история заполняет заголовки газет, его поступки разбирают десятки специалистов, а его имя произносят вполголоса со страхом?

Экран снова меняется. Теперь на нем – хронология предполагаемых преступлений Призрака: резонансные убийства, необъяснимые исчезновения, зашифрованные послания, оставленные на местах преступлений. Каждое преступление выстроено с холодной точностью, каждая деталь рассчитана на максимальный эффект.

– Нас интригуют не только его преступления, – говорю, указывая на экран. – А и его способность оставаться недосягаемым. Призрак не похож на типичного преступника, с которыми мы сталкиваемся в криминальной психологии. Он не действует из отчаяния или безрассудства. Его мотивы не рождаются из импульса или эмоциональной нестабильности. Каждое его движение продумано, методично и, что самое тревожное, целенаправленно. Отличает Призрака – его потребность в контроле. Не только над отдельными людьми, но и над целыми нарративами. Он выстраивает свои действия, как драматург, следя за тем, чтобы каждая деталь истории работала на конечный замысел. А каков этот замысел? Власть. Влияние. Не через грубую силу, а через психологическое доминирование. Он не просто нарушает законы; он ломает людей.

И я – одна из них.

Изображение на экране меняется снова, на этот раз на фотографию места преступления (тактично размытую), но эмоция, которую она вызывает, неоспорима. В центре кадра – оставленная записка, нацарапанная аккуратным почерком: Действия имеют последствия.