Текст книги "Порочная преданность (ЛП)"

Автор книги: Бриджес Морган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

– Подобные послания делают Призрака по-настоящему уникальным, – поясняю я. – Он общается не только со своими жертвами, но и с обществом в целом. Он знает, как манипулировать страхом, любопытством и даже восхищением. Его не устраивает оставаться в тени. Он хочет быть увиденным, но исключительно на его условиях.

Я делаю паузу, глубоко вдыхая.

– И именно это отличает его от всех психопатов, которых мы изучали ранее. Его интеллект, адаптивность и мастерское владение психологической манипуляцией выводят его за рамки привычных классификаций. Призрак не просто преступник. Он – феномен.

Экран становится черным, и я с решительным взглядом поворачиваюсь обратно к аудитории.

– Но мы должны быть осторожны и не путать интерес с возвеличиванием. Изучать такого, как Призрак, значит понимать опасность неконтролируемой власти и цену, которую приходится платить, когда предупреждающие сигналы игнорируют слишком долго. Он – наглядный пример того, что происходит, когда сталкиваются гениальность и тьма. Спасибо.

Комната взрывается аплодисментами, хотя они кажутся далекими, приглушенными на фоне моего бешеного сердцебиения. Я отступаю от трибуны, руки дрожат, когда я сжимаю их вместе.

Призрак не двигается. Его взгляд по-прежнему прикован ко мне; усмешка сходит на нет, сменяясь чем-то более серьезным, более опасным. На секунду мне кажется, что он сейчас заговорит, что снова бросит мне вызов, но затем он отступает в тень, исчезая в толпе, будто его здесь никогда и не было.

42. Женева

Аплодисменты постепенно растворяются в общем гуле разговоров, когда я схожу со сцены. В груди всё еще тесно от адреналина. У подножия лестницы меня уже ждет доктор Корбин. Её тонкие каблуки отстукивают по полу, пока она идет мне навстречу. На лице – теплая улыбка, но в ней сквозит та самая деловая срочность, к которой я давно привыкла.

– Женева, – говорит она энергично, но искренне. – Это было потрясающе. Думаю, за последние тридцать минут в зале никто даже не моргнул. Ты полностью покорила их.

– Спасибо, доктор Корбин, – отвечаю, выпуская легкий вздох облегчения. – Я рада, что моя речь нашла отклик. Но я бы не справилась без поддержки факультета.

– Не скромничай, – отмахивается она. – Ты заслужила эти аплодисменты. – Её лицо мрачнеет, и она понижает голос: – Хотя без вмешательства того мужчины вполне можно было обойтись. Кто это вообще был?

Я сохраняю внешнее спокойствие, хотя пульс мгновенно ускоряется при упоминании Призрака.

– Я как раз собиралась задать Вам тот же вопрос, но решила, что раз он здесь, значит, его допустили официально.

Доктор Корбин коротко фыркает и скрещивает руки.

– Если его действительно допустили, у него немало наглости – устраивать такие выходки посреди твоего ключевого выступления. Честно говоря, это оскорбительно. И по отношению к тебе, и по отношению ко всему мероприятию.

– Я справилась, – говорю, отвечая ей успокаивающей улыбкой. – Это не первый раз, когда кто-то пытается перетянуть внимание на себя во время доклада. И, сомневаюсь, что последний.

– И всё же, – бормочет она, оглядывая зал, будто надеется выцепить его взглядом из толпы. – Я поговорю с охраной. Нам ни к чему подобные срывы. Ты заслуживаешь лучшего.

– Спасибо, – отвечаю я искренне, хотя внутри неприятно сжимается. Последнее, что мне сейчас нужно, – чтобы кто-то начал разбираться, кто такой Призрак и почему он здесь. – Что дальше? Полагаю, мне предстоит познакомиться с кем-то из гостей?

Её выражение меняется мгновенно: раздражение исчезает, уступая привычной деловой собранности.

– Да, разумеется. Есть несколько ключевых спонсоров, которые умирают от желания познакомиться с тобой. Начнем с Дэниела Кросса. – Она указывает на стол у сцены, где группа элегантно одетых гостей увлеченно переговаривается между собой.

Я следую за ней, входя в отлаженный ритм рукопожатий, улыбок и тщательно выверенных светских фраз. Дэниел Кросс обаятелен и приветлив, щедро рассыпается в комплиментах моей работе и хвалит за вклад в университет. Луна Хойя не менее увлеченно говорит о том, какое сильное впечатление на неё произвело моё выступление.

Но, переходя от одного знакомства к другому, я никак не могу избавиться от воспоминания об ухмылке Призрака, о его голосе, с пугающей легкостью разрезавшем тишину зала. Его присутствие тянется за мной, как тень – невидимое, но неотступное.

– Женева, – окликает меня доктор Корбин, возвращая в реальность. – Есть еще один человек, с которым я хотела бы тебя познакомить.

Она указывает в сторону бара, где стоит высокий мужчина с бокалом в руке. Идеально сидящий костюм подчеркивает его фигуру, а исходящее от него ощущение власти невозможно не заметить.

– Это Виктор Стэнтон, – понижает голос доктор Корбин. – Один из наших самых влиятельных спонсоров. Думаю, он покажется тебе интересным.

Я встречаю взгляд Стэнтона, когда мы подходим ближе. Он оценивающе смотрит на меня проницательным взглядом. Затем улыбается и протягивает руку.

– Доктор Эндрюс, – уверенно произносит он. – Ваша репутация опережает Вас. Речь была впечатляющей.

– Спасибо, мистер Стэнтон. – Я пожимаю ему руку. Хватка крепкая, от мужчины веет властью. – Ваша поддержка делает такую работу возможной, и я благодарна за это.

– Мне только в удовольствие, – отвечает он голосом, в котором слышится отточенное обаяние. – Ваши наблюдения в области криминальной психологии были по-настоящему захватывающими. Особенно анализ Призрака. – Он отпускает мою руку со сдержанной улыбкой. – Редко встретишь человека, способного свести такую сложность к чему-то настолько увлекательному. У Вас определенно есть дар слова.

– Спасибо. Моя цель – сделать материал доступным, не обедняя его смысл.

Он кивает и делает глоток из бокала. Взгляд спокойный, закрытый – такой бывает у людей, привыкших к совещаниям и переговорам.

– И Вы с этим справились. Детство в Африке, должно быть, было необыкновенным опытом.

– Да. – Моя улыбка смягчается от воспоминаний. – Оно дало мне более широкий взгляд на мир. Красота и лишения, прогресс и борьба. Мои родители всегда говорили, что оттуда невозможно уехать прежним человеком.

– Похоже, они были выдающимися людьми. Должно быть, от них Вам досталась и эта страсть к пониманию других. Сколько Вы там прожили?

– Мы переехали, когда мне было два. – В памяти вспыхивают образы: ослепительное солнце, бескрайние просторы и чувство чуда, которое по-настоящему умеет испытывать только ребенок. – Мы оставались там до моих семи лет, а потом вернулись в Штаты.

Стэнтон задумчиво кивает.

– Пять лет в таком формирующем возрасте… Вероятно, такой опыт оставил глубокий след.

– Да. Это сформировало мой взгляд на людей, на сообщество, на мир в целом. Мои родители всегда полностью отдавали себя работе, и даже в том возрасте я видела влияние, которое они оказывали на окружающих.

Он медленно отпивает, не отрывая от меня вежливого, но настойчивого взгляда.

– Достойное наследие.

– Спасибо.

Затем вперед выходит доктор Корбин, выбрав безупречный момент для вмешательства.

– Виктор, я рада, что у Вас была возможность поговорить с Женевой. Она – лучший пример того, чего может достичь наш факультет.

– Без сомнения, – говорит Стэнтон, его взгляд в последний раз скользит ко мне. – Доктор Эндрюс, было приятно познакомиться. С интересом буду следить за развитием Вашей карьеры.

– Я ценю Вашу поддержку.

Он растворяется в толпе, и я наконец позволяю себе выдохнуть. Доктор Корбин ободряюще касается моей руки.

– Ты ему понравились, – говорит она с улыбкой. – А для нас это очень хорошо.

– Рада это слышать.

Пока мы переходим к следующему представлению, мои мысли возвращаются к Призраку. Во время каждого рукопожатия и вежливой улыбки я продолжаю искать его. Взгляд скользит по углам зала, по тем участкам, куда не добирается свет. Его нигде нет.

В какой-то момент я понимаю, что больше не выдерживаю. Я поворачиваюсь к доктору Корбин с вежливой улыбкой:

– Если Вы не против, мне нужно выйти на минуту. Просто перевести дух.

Она кивает с пониманием:

– Конечно. Сколько нужно. Подобные мероприятия могут выматывать.

Я пробираюсь сквозь толпу, мои каблуки стучат по мраморному полу, пока я огибаю группы гостей. Зал отеля роскошен, но сейчас мне не до него – я иду прямо к балкону.

Стоит выйти наружу, как прохладный ночной воздух обдает меня, резко контрастируя с теплом огромного бального зала. На мгновение я просто закрываю глаза и дышу, позволяя напряжению медленно уйти из плеч.

– Отличная речь, Док.

43. Женева

Я резко оборачиваюсь, дыхание перехватывает от крика, который так и не срывается. Сначала я почти не узнаю Призрака, даже с такого близкого расстояния. Его внешность изменена до неузнаваемости, и от этого становится не по себе, но это всё равно он. Его пронзительный взгляд ни с чем не спутаешь.

– Что ты творишь? – я бросаю взгляд к дверям балкона, пульс учащается. – Тебе нельзя быть здесь.

– И всё же я здесь. – Он выпрямляется, отталкиваясь от перил. Безупречный костюм идеально вписывается в респектабельную толпу внутри, но холодная ухмылка выдает его. – Ты сделала меня звездой вечера. Было бы невежливо не появиться.

– Дело не о тебе, – огрызаюсь я, сердце колотится. – Это просто шанс продвинуть мою карьеру.

– Милая маленькая лгунья.

Я скрещиваю руки и пригвождаю его взглядом.

– Тебе нужно уйти.

Он делает шаг вперед, вторгаясь в моё пространство, и меня накрывает его запах с тонкой нотой магнолии. Почему всё в этом мужчине сводит меня с ума?

Я пытаюсь проскользнуть мимо, но он резко притягивает меня к себе, смыкая руки вокруг моего тела. Контакт опьяняет. Жар его кожи, сила его рук, напряжение мышц под моими ладонями – это всё слишком.

– Не надо, – шепчу пересохшим голосом. – Нас не должны видеть вместе.

– Пусть смотрят.

Его пальцы медленно скользят вниз по моей спине. От контакта кожа к коже по телу пробегает дрожь, прежде чем я успеваю её остановить. Воспоминания о прошлой ночи вспыхивают слишком ярко, и мне приходится собрать всю выдержку, чтобы оттолкнуть их прочь. С Призраком нельзя позволять себе ни секунды рассеянности.

Он прижимается губами к моей шее, задерживаясь у пульса.

– Это была отличная речь, Док. Особенно мне понравилась часть о моей неспособности формировать эмоциональные привязанности.

– Ты психопат, – отвечаю я. – Это неопровержимо.

– Правда?

– Ты не чувствуешь, Призрак. Ты манипулируешь. Контролируешь. И на этом всё.

– И всё же, – его губы изгибаются в слабой улыбке, – вот он я. Держу тебя. Нуждаюсь в тебе. Хочу тебя так, что сам этого не понимаю. Объясни это, доктор Эндрюс.

У меня нет ответа. Но я не могу отрицать того, что этот разговор делает со мной. Как он перестраивает меня изнутри, ломая привычные реакции. Почему безусловное желание со стороны мужчины способно обнулить все защитные фильтры?

Когда я продолжаю молчать, Призрак поднимает голову и смотрит на меня сверху вниз. Его взгляд темнеет, сталкиваясь с моим – жар в его глазах невозможно не заметить.

Как и ярость.

Она исходит от него волнами, трещит в ночном воздухе, покалывая мою кожу. Я видела Призрака в гневе, но это не та холодная, расчетливая злость, к которой я привыкла. Это что-то неустойчивое, сырое, опасно близкое к боли.

Должно быть, я ранила его своим клиническим анализом. Раскаяние накрывает мгновенно, но я не могу озвучить его. Это только подтолкнет Призрака остаться. Одно дело – разбираться с ним наедине, в стенах моей квартиры. И совсем другое – говорить с серийным убийцей, когда в нескольких шагах от нас полный зал людей.

– Ты просто не хочешь мне верить, – говорит он тихо. Его соблазнительный голос скользит по мне, ослабляя сопротивление. – Потому что если ты признаешь, что я способен чувствовать, что я способен хотеть, тебе придется признать кое-что еще.

– Ничто из сказанного тобой не изменит того факта, что ты психопат.

Его ухмылка возвращается.

– Ты знала это с самого начала. И всё равно позволила мне трахнуть тебя.

Я застываю в его руках, лицо вспыхивает жаром.

– И тебе это понравилось. – Его губы скользят по моим едва ощутимо, почти невесомо. – Ты не притворялась, не имитировала. Ты кончила для меня так сильно.

Я сглатываю, не в силах ответить.

– Так почему ты лжешь себе, Женева? – Он поглаживает большим пальцем мою нижнюю губу, движение медленное и дразнящее. – Потому что если я могу любить… то кем это делает меня? Кем это делает нас?

Его слова добивают последние остатки самообладания. Страх, желание и невозможная правда того, что между нами, накрывают разом, и единственное, что мне остается, – солгать.

– Это не любовь, – наконец выдыхаю я, голос дрожит. – Это одержимость.

Его глаза сужаются, ухмылка исчезает.

– Ты правда в это веришь?

– Да. – Слово вырывается слишком быстро, слишком оборонительно.

Он перемещает руку с моей щеки на затылок, его пальцы вплетаются в мои волосы. Затем притягивает меня к себе, и его губы обрушиваются на мои, жестко и неумолимо.

На мгновение у меня перехватывает дыхание. Его поцелуй – это наказание, грубое выражение гнева и потребности. Но в конечном счете это вызов. Призрак заставляет меня столкнуться лицом к лицу с каждой сказанной мной ложью.

О нем.

О себе.

О нас.

Его рука сжимается на моём затылке, пальцы болезненно тянут за волосы, удерживая меня, не оставляя ни шанса вырваться. Жар его рта обжигает, губы ласкают мои с отчаянием, которое крадет мои мысли, пока в голове не остается лишь он. Призрак целует меня так, будто пытается поглотить целиком.

Я упираюсь ладонями в его грудь, собираясь оттолкнуть, но замираю. А потом мои пальцы сами хватают его рубашку, предавая меня, цепляясь за него как за единственную точку опоры.

Когда его язык скользит по линии моих губ, у меня вырывается тихий вздох. Он тут же пользуется этим, углубляя поцелуй, подчиняя мой язык своему. Будто он запоминает мой вкус, мою реакцию на него.

Это слишком необузданно, но я не могу остановиться. Голова сама склоняется, предоставляя ему лучший доступ, и Призрак пользуется этим – его зубы скользят по моей нижней губе, прежде чем он втягивает её в рот. Пьянящий контраст боли и удовольствия вызывает дрожь во мне, и я ненавижу то, как сильно хочу большего.

Он отстраняется, наше дыхание смешивается, его губы касаются моих, пока он говорит.

– На вкус ты как чертова лгунья, Женева.

Я не успеваю ответить – он снова целует меня, но теперь иначе: медленнее, глубже, его губы мягче, но не менее требовательные. Этот резкий переход сбивает с толку, будто он больше не наказывает меня, а соблазняет.

Его рука скользит с моей талии к пояснице, притягивая ближе, пока между нами не остается ни миллиметра. Пальцы распластываются вдоль спины, удерживая меня на месте, а его губы двигаются с точностью, от которой у меня перехватывает дыхание. Он крадет моё желание, чтобы подпитывать своё.

Когда Призрак наконец отрывается от моих губ, его дыхание сбивчивое, лоб упирается в мой.

– Ты это чувствуешь, – бормочет он хриплым, пронизанным эмоциями голосом. – Я могу сказать по тому, как ты целуешь меня. Не отрицай.

Я закрываю глаза. Грудь тяжело вздымается, губы покалывает от обжигающей силы его поцелуя. Его руки всё еще на мне – удерживают, не дают отступить. В этот момент всё, что я чувствую, – это притяжение, неоспоримую связь, которая пугает меня больше, чем когда-либо могли его прикосновения.

– Скажи это, – шепчет он. – Просто скажи, черт возьми.

Я не могу сдаться ему, как он хочет. Цена слишком высока – отдать себя целиком и остаться без единой защиты. Слова есть, но они застревают, упираясь в страх, который я годами использовала как щит.

Я слабо качаю головой, мои руки дрожат у него на груди. В его глазах вспыхивает что-то опасное, и я резко отшатываюсь. Впервые я боюсь, что он причинит мне физическую боль.

Так почему же моя киска сжимается при этой мысли?

Я пытаюсь отстраниться, но Призрак не позволяет. Вместо этого он поднимает мой подбородок, заставляя встретиться с его взглядом.

– Ты думаешь, что знаешь, что такое манипуляция, – говорит он, отчеканивая каждое слово. – Но это не так. Ты узнаешь после этой ночи. На колени, доктор Эндрюс.

Приказ звучит жестко и безапелляционно. В его голосе сквозит эмоция, которую я не могу распознать. Что-то нечеловеческое.

Я качаю головой.

– Ты совсем спятил.

Он тихо смеется.

– Психопат, помнишь?

Призрак хватает меня за горло и надавливает, вынуждая опуститься на колени. Платье оседает вокруг меня, шелк холодный и скользкий на разгоряченной коже. Он возвышается надо мной, его тень накрывает всё вокруг, поглощая пространство. Лицо непроницаемо, но в глазах вспыхивает опасный блеск, его намерение очевидно.

Это наказание. Урок.

Он расстегивает штаны и высвобождает член, толстый ствол пружинит, вырываясь наружу. Мои глаза расширяются, и я дрожу от предвкушения, не в силах оторвать взгляд.

Призрак гладит свой член, движения медленные и размеренные. Я смотрю, завороженная, как он дрочит себе, ладонь скользит вверх и вниз по длине. Я ёрзаю на коленях, пытаясь избавиться от боли между бедер.

Свободной рукой он хватает меня за подбородок, крепко сжимая.

– Открой рот.

Когда я не подчиняюсь сразу, он сильнее сдавливает челюсть. Я поддаюсь, губы размыкаются, и он прижимает головку к моему языку. Затем проводит ею взад-вперед, поддразнивая меня.

– Возьми его, – Призрак стонет низко и гортанно.

Я наклоняюсь вперед, принимая всю длину в рот. Он отпускает мою челюсть и запускает руку мне в волосы, сжимая затылок. Я чувствую, как он пульсирует на языке, ощущение посылает дрожь по мне.

– Хорошая девочка, – бормочет он. – А теперь – соси.

Его член тяжелый и толстый у меня во рту. Я чувствую на языке солоноватый вкус, втягиваю щеки и начинаю сосать сильнее. Он низко стонет в горле, его пальцы сжимаются в моих волосах.

– Господи блядь, какой же у тебя умелый язычок, – говорит он напряженным голосом.

Я стону, вибрация отдается по всему члену, и он вздрагивает, двигая бедрами.

– Черт, – выдыхает он сквозь зубы. – Вот так. Не вздумай, блядь, останавливаться.

Я и не останавливаюсь, лишь продолжаю двигать головой вверх и вниз по всей длине. Его рука всё так же сжата в моих волосах, он направляет меня, контролируя. Давление нарастает, член пульсирует, всё его тело напряжено. Мой собственный оргазм уже близко.

А Призрак даже не прикасается ко мне.

– Посмотри на меня, – шепчет он хрипло. Наши глаза встречаются, и жар в его взгляде заставляет меня дрожать. – Я смою ложь с твоего прелестного ротика своей спермой. Тогда ты признаешь правду.

Хватка Призрака усиливается, его пальцы впиваются в кожу головы, и боль только обостряет нарастающее удовольствие внутри меня. Он запрокидывает голову, из его горла вырывается гортанный рык.

– Блядь, да.

Его бедра дергаются, и он кончает мне в рот, член пульсирует с каждым разрядом спермы. Я проглатываю, принимая всё, что он может дать. Он тяжело дышит, пульс колотится, лицо искажено удовольствием.

Призрак представляет собой самое красивое зрелище, которые я когда-либо видела.

Картина того, как он полностью теряет себя в экстазе, вызывает мой собственный оргазм. Тело вздрагивает, я впиваюсь ногтями в бедра, чтобы не схватить Призрака и не выдать, как мне сейчас нужно, чтобы он меня трахнул.

Когда дыхание наконец выравнивается, я поднимаю взгляд. Призрак смотрит на меня сверху вниз, выражение его лица непроницаемо. Щеки заливает жар. Он понял, что я кончила, пока сосала ему?

Он вынимает член из моего рта, сопровождая действие резким стоном. Его рука соскальзывает с моего затылка, и я, обессиленная и ошеломленная, прислоняюсь к его бедру, пока он застегивает брюки.

Призрак обхватывает мою щеку, поглаживая большим пальцем разгоряченную кожу.

– Посмотри на себя, – мурлычет он темным, низким голосом. – Рассыпалась, а я тебя даже не трахнул. Вот почему я одержим тобой с того дня на кладбище. Вот почему я чувствую то, что не должно быть возможным.

44. Женева

Я моргаю, глядя на Призрака.

– Кладбище?

Его губы изгибаются в хищной усмешке, но глаза горят чем-то более глубоким.

– Думаешь, я не знаю, что произошло год назад? – он снова проводит большим пальцем по моей щеке; прикосновение одновременно успокаивает и сводит с ума. – Думаешь, меня там не было – когда ты сходила с ума самым великолепным образом из всех, что я когда-либо видел?

У меня перехватывает дыхание, грудь сжимается, когда смысл его слов доходит до меня.

– Ты… ты видел это?

Он тихо усмехается.

– Видел? Женева, я это чувствовал. – Его взгляд темнеет, жар в глазах почти обжигает. – Ты была воплощенным хаосом. Размахивала битой так, словно пыталась уничтожить весь мир. И на мгновение я решил, что у тебя получится.

Я качаю головой, воспоминание накрывает меня волной. Разбитое стекло. Расщепленное дерево. Грубая, нефильтрованная ярость, которая поглотила меня в тот день.

– Я горевала, – шепчу. – Я была сама не своя.

– О, ты была как раз самой собой. Ты не пряталась за маской. Не была собранной доктор Эндрюс – той, у которой всегда есть ответы. Ты была настоящей. И это была самая, блядь, красивая вещь, которую я когда-либо видел. Совершенство в человеческой форме.

Я пытаюсь отстраниться, но его ладонь на моём лице сжимается ровно настолько, чтобы удержать меня на месте.

– Почему ты был там? – спрашиваю я дрожащим голосом.

Его улыбка гаснет.

– Ты не единственная, кто горевал. – Он резко выдыхает, словно это признание дается ему дорого. – В тот вечер я не ожидал увидеть кого-то еще. А потом увидел тебя.

– Я не знала, что там был кто-то.

– Ты бы и не заметила, – говорит он. – Тебя целиком поглотили горе и злость. Я не мог отвести взгляд.

– Почему? – огрызаюсь я. – Ты наслаждался моей болью? Или это была какая-то другая долбанутая причина?

Призрак наклоняется и хватает меня за плечи, заставляя встать. Когда мы оказываются лицом к лицу, он говорит:

– Потому что ты была тем, что мне нужно было увидеть, даже если я этого не осознавал. Смотреть на тебя тогда… было всё равно что заглянуть в зеркало и увидеть себя в другом человеке. Словно в тебе была часть моей души.

Сердце сбивается с ритма.

– И это… породило твою одержимость?

– Это привязало меня к тебе, – поправляет он твердо. – К тому, что есть в тебе и совпадает с теми частями меня, которые, как я думал, никто больше не сможет понять. – Призрак поднимает руку и проводит пальцами по моей шее, оставляя за собой полосу жара. – Вот почему ты не можешь мне лгать. Я должен знать, что ты меня понимаешь. Что ты что-то чувствуешь ко мне.

Слезы жгут в уголках глаз, воспоминание о той ночи сталкивается с тяжестью его признания.

– Я больше ничего не понимаю, – голос ломается. – Не делай этого со мной.

– Чего именно? Не заставлять тебя увидеть правду? – спрашивает он.

Моё дыхание становится поверхностным, пока я пытаюсь побороть желание сдаться.

– Ты не понимаешь, что говоришь, – шепчу я. – Ты не можешь чувствовать…

– Не смей, блядь, говорить мне, что я могу или не могу чувствовать. Я провел всю жизнь, думая, что не способен на связь, на… это. – Он жестом указывает между нами. – А потом я увидел тебя, Женева. Я увидел тебя, и внутри меня будто что-то ожило. Чувство, о существовании которого я даже не подозревал.

– Не перекладывай на меня ответственность за всё.

– Я не перекладываю, – его голос смягчается. – Но ты – часть этого. Часть меня. И ты это тоже чувствуешь. Всё, чего я хочу, – чтобы ты призналась.

Я качаю головой, мои слезы размывают его образ.

– Ты не понимаешь, о чем просишь.

– Понимаю, – отвечает он. – Я прошу тебя перестать убегать. Перестать лгать. Перестать притворяться, будто ты не чувствуешь нашу связь так же сильно, как и я.

Я снова лихорадочно качаю головой, будто одного отрицания хватит, чтобы отменить то, что между нами происходит.

– Я ничего к тебе не чувствую, – говорю, но голос предательски дрожит. – Что бы ты себе ни придумал, это не по-настоящему. Это манипуляция.

Его челюсть сжимается. Я успеваю заметить вспышку боли в его глазах, прежде чем она сменяется чем-то жестоким и опасным. Он проводит рукой по волосам, и с губ срывается горький смешок.

– Манипуляция? – повторяет он, его голос повышается от недоверия. – Ты правда думаешь, что я позволил посадить себя и копался в деле об убийстве твоих родителей, просто чтобы заморочить тебе голову? – Его руки опускаются и сжимаются в кулаки, пока он смотрит на меня, его ярость ощущается почти физически. – Если ты действительно в это веришь, Женева, тогда ты, блядь, просто бредишь.

Моя грудь вздымается, дыхание неровное, но я отказываюсь отступать.

– Это ты бредишь, если думаешь, что я буду стоять здесь и признаваться в чем-то, что не является правдой, – говорю я, мой голос дрожит. – Ты не любишь меня, Призрак. Ты не можешь. И я…

– Не смей, – рычит он, обрывая меня, делая шаг вперед с такой дикой энергией, что мои колени подкашиваются. – Не смей, блядь, заканчивать это предложение.

Напряжение между нами сгущается до предела – кажется, еще мгновение, и оно взорвется. Я отступаю, сердце колотится, но он тут же следует за мной, сокращая дистанцию, пока я не оказываюсь прижатой к стене, его высокая фигура заключает меня в клетку.

– Можешь продолжать лгать себе, – говорит он ровно, и каждое слово режет, как лезвие. – Можешь дальше отрицать то, что у тебя прямо перед глазами. Но не смей, блядь, стоять тут и утверждать, что я не знаю, что чувствую к тебе.

Мои губы приоткрываются, но я не издаю ни звука. Меня трясет, текут по лицу, пока Призрак атакует меня словами, безжалостными и непреклонными.

– Ты боишься, – говорит он, его голос смягчается ровно настолько, что ярость в глазах становится еще тревожнее. – Боишься, потому что знаешь, что я прав. Потому что ты тоже это чувствуешь, и тебя убивает необходимость признаться в этом.

– Я не чувствую… – шепчу я разбито. Но даже произнося это, я знаю, что это ложь. Слабая, пустая ложь.

Он с силой бьет ладонью в стену рядом с моей головой – звук гулко разносится в тишине. Я дергаюсь, но не могу отвести от него взгляд.

– Не чувствуешь? – его голос дрожит от ярости и чего-то неподдельно болезненного.

Слезы текут еще быстрее, и мне отчаянно хочется, чтобы он этого не видел. Чтобы не был здесь. Чтобы не смотрел, как я рассыпаюсь. Из-за него.

– Я, блядь, ненавижу это, – бормочет он, отступая, проводя рукой по лицу, будто пытаясь взять себя в руки. – Ненавижу, что ты делаешь со мной. Как заставляешь меня чувствовать, что я теряю контроль. Будто я, черт возьми, умру без тебя.

Дрожа всем телом я смотрю, как он отворачивается и уходит, оставляя меня прижатой к стене – разбитой и одинокой.

– Доминик Картер, – бросает он через плечо, не сбавляя шага. – Третий и последний человек, причастный к убийству твоих родителей. Теперь у меня больше нет причин морочить тебе голову.

Тишина после ухода Призрака давит. Я всё еще прижата к стене, тело дрожит, слезы продолжают течь. Мысли мечутся, пытаясь уложить всё, что он только что сказал, но буря, которую он оставил после себя, не утихает.

Доминик Картер.

Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать вес того, что сделал Призрак. Он дал мне имя – последнюю деталь в деле об убийстве моих родителей. Последнюю нить, связывающую меня с ним. И, назвав имя, Призрак перерезал её.

Теперь у меня больше нет причин морочить тебе голову.

Живот скручивает, когда смысл его слов доходит до меня. Это было не просто заявление – это было завершение. Призрак отдал мне единственный рычаг, который у него оставался, потому что он со мной покончил. Впервые с момента нашей первой встречи именно он ушел.

Я сползаю по стене вниз, ноги подкашиваются, тело сжимается в комок, когда новая волна горя накрывает с головой. Разве не этого я хотела? Чтобы он отпустил меня? Забрал с собой свой хаос, свою одержимость и оставил мне мою аккуратно выстроенную, безопасную жизнь?

Так почему же ощущение такое, будто меня выпотрошили?

Я прижимаю ладони к лицу, пытаясь выровнять дыхание. Его боль была очевидной, его ярость – почти осязаемой, но дело было не только в них. Это был не просто гнев. Это была агония.

Из-за того, что я отвергла его.

Осознание выбивает воздух из легких. Я так долго сопротивлялась ему, отрицала, отказывалась признать то, что между нами происходит. Но Призрак раскусил мой блеф. И теперь он ушел.

Не из-за отсутствия чувств, а потому что я отказалась признавать свои.

Я обхватываю колени руками, пытаясь удержать воедино то, что он во мне разломал. В голове снова и снова прокручиваются его слова, его признание, то, как он смотрел на меня, будто я – единственное, что удерживает его в этом мире. Но теперь он сам оборвал эту связь со мной.

И с тем, что осталось от его человечности.

Мысли начинают метаться, уносясь туда, куда мне не хочется заглядывать. Как психолог я хорошо понимаю, что это значит. Для такого, как Призрак – для того, кто живет контролем, кто выстроил свою личность на власти и манипуляции, – подобный отказ не проходит бесследно. Это не то, от чего можно легко оправиться.

Если Призрак сорвется еще глубже, в ту тьму, в которой он уже обитает, последствия не ограничатся личным. Он взорвется, утянув за собой всё и всех на своем пути. Потому что когда такие, как он, теряют контроль, это никогда не происходит тихо и сдержанно.

Это катастрофично.

И я не смогу притворяться, что не несу частичной ответственности за это.