Текст книги "Порочная преданность (ЛП)"

Автор книги: Бриджес Морган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

14. Призрак

Прошло почти три дня, а Женева всё еще не пришла ко мне.

Я постукиваю пальцами по холодному металлическому столу в своей камере, ритм ровный, навязчивый. Как и мои мысли о ней. Я был точен во всех своих оценках доктора Эндрюс и даже предугадал её реакции. Она уже должна была выйти на связь.

Она избегает меня?

Или скрывает что-то от меня?

Я встаю и подхожу к двери камеры, проверяя, нет ли поблизости охраны, прежде чем достать из тайника в стене новый телефон. После прощальной колкости Женева сообщила охране о моей контрабанде, и старый телефон конфисковали. Ябеда.

Будь она здесь, я бы отшлепал её за это.

Из-за её маленького трюка я не мог наблюдать за Женевой несколько дней, и это убивало меня. Какой толк от камер в её квартире, если я не могу, блядь, видеть её?

Я включаю телефон и открываю приложение, связанное со скрытыми камерами. Зернистое черно-белое изображение её квартиры оживает. Ракурсы неидеальные, но вполне сойдут. И вот она.

Наконец-то.

Женева сидит на диване, листая телефон, её спина прямая, будто она глубоко задумалась. Я наблюдаю за ней несколько секунд, напряжение в её теле почти ощутимо даже сквозь низкое качество изображения. На её щеке темное пятно, но я списываю это на освещение, игру теней. Она слишком собранная, слишком аккуратная, чтобы это было чем-то иным.

Я пролистываю свои сообщения, на которые она так и не ответила.

Неизвестный:

Ты сказала, что покончила со мной. Это была еще одна ложь, которой ты пичкаешь себя?

Неизвестный:

Ты молчишь, но тишина не равна спокойствию. О чем ты думаешь? Может, о мужчине с белыми волосами, убийственным инстинктом… кхм, в смысле, убийственной улыбкой и большим членом?

Неизвестный:

Не хочу расстраивать, доктор Эндрюс, но молчание – это знак согласия.

Я набираю еще одно зашифрованное сообщение и отправляю его, чувствуя, как ускоряется пульс. Если после этого она не выйдет на связь, я просто сойду с ума. И тогда вживлю маячок под её прекрасную кожу. Или буду шантажировать её. Или сделаю всё сразу – всё, что потребуется, чтобы удержать её.

Вообще-то, я сделаю это в любом случае.

Хорошая идея, а?

Неизвестный:

А если я скажу тебе, что прошлое не так мертво, как тебе кажется? Поверишь ли ты, что я знаю личности и местонахождение мужчин с 18 апреля?

Я слежу за трансляцией, не отрывая от неё взгляда, когда на её телефоне появляется сообщение. Я вижу момент, когда она его читает: едва заметное изменение осанки, напряжение в плечах. Она удивлена, но есть и что-то еще. То, от чего у меня мгновенно встает. Чистая, абсолютная ярость.

Похоже, айсберг тает…

Она вскакивает и начинает ходить из угла в угол, сжимая телефон в руке, оглядываясь так, будто чувствует мой взгляд. Я уже видел это раньше. Это беспокойное расхаживание всегда означает одно и то же: она пытается сбежать, чтобы не сталкиваться с правдой, которую уже знает. Жаль, что я не могу разглядеть её лицо лучше. Камеры дают ограниченный обзор. Тем не менее, я читаю язык её тела, как открытую книгу.

Я представляю, какие мысли мечутся у неё в голове. Откуда он знает?

Конечно, я знаю, Женева. Я знаю всё.

Её палец зависает над экраном. Даже отсюда я почти ощущаю, как в воздухе искрит её сомнение. Она решает, ответить ли мне, вступить ли в игру. Именно этого я и хочу.

Тишина между нами затянулась слишком надолго. Я скучал по нашей игре, по этому притягиванию и отталкиванию, по тому, как она делает вид, будто держит всё под контролем, хотя мы оба знаем правду.

Я прищуриваюсь, вглядываясь в зернистое изображение. Женева останавливается у окна и смотрит в ночную темноту. Она думает обо мне. Я это знаю. Как бы она ни отрицала, её мысли заняты мной. Не Мэйсоном. И никем другим.

Неизвестный:

Они думали, что могут исчезнуть, но они не самые лучшие фокусники. Самый лучший – я.

Женева:

Абракадабра, урод. Иди дрочи.

Я прижимаю ладонь к груди, закрываю глаза и вздыхаю.

– Я обязательно подрочу, доктор Эндрюс. Думая о тебе.

15. Женева

Призрак – гребаный ублюдок.

И я собираюсь к нему. Снова.

Это порочный круг. Меня бесит, насколько легко я в него втягиваюсь. Возвращаюсь к тому, с чем не хочу иметь дело. Возвращаюсь к нему.

Правда в том, что я уже не знаю, кого ненавижу больше: Призрака – за то, как он мной манипулировал, давил и подталкивал, пока я не вытащила наружу то, что считала давно похороненным? Или себя – за то, что позволила ему это сделать?

Я не должна была сорваться в тот вечер с Мэйсоном. Не должна была позволить извращенной проницательности Призрака забраться мне под кожу. Но позволила. Я, блядь, позволила. И Мэйсон тогда увидел во мне что-то. Что-то темное, то, что я больше не могла скрывать.

Я провожу руками по волосам, меряя шагами гостиную, с каждым движением раздражение нарастает. Призрак – единственный, кто когда-либо по-настоящему видел меня. И это пугает.

Но еще и затягивает.

Я останавливаюсь и облокачиваюсь на стойку, проводя пальцем по синяку на щеке. Воспоминание о едва сдерживаемой ярости Мэйсона всплывает в голове.

Я стояла и улыбалась сквозь боль, потому что в тот момент чувствовала себя живой. Призрак был прав. Я не боюсь тьмы и не боюсь огня, который тлеет под кожей.

Я и есть огонь.

А у огня есть сила разрушать. Убивать. Вот что по-настоящему пугает меня.

И даже несмотря на весь этот хаос в голове, на напряжение, от которого я схожу с ума, я не могу перестать думать о его последнем сообщении – о ночи, когда убили моих родителей. О том, что он знает имена тех, кто это сделал.

В детстве меня включили в программу защиты свидетелей. Никто из моих кровных родственников – кроме тети, которая меня вырастила, – не знает о моей новой личности. Так откуда Призраку известно, что случилось той ночью?

Я продолжаю обводить пальцами контур синяка на щеке, а мысли закручиваются в спираль, унося меня в ночь, которую я годами избегала.

Я переживала ее снова и снова в голове, анализируя каждую деталь, каждый момент, пытаясь найти смысл в бессмысленном. Но Призрак одним сообщением выдернул почву у меня из-под ног, разрушив всё, во что я верила.

Я всегда говорила себе, что никогда не узнаю, зачем они это сделали. Это была мысль, за которую я держалась. То, на чем я строила своё чувство завершенности. А теперь Призрак, со своими извращенными играми, пытается уничтожить всё это несколькими точно подобранными словами. Это гложет меня изнутри, угрожая разорвать на части.

А вдруг он не лжет?

Я вцепляюсь в стойку, костяшки пальцев белеют, пока я сопротивляюсь потоку сомнений, накрывающему меня с головой. Я хочу отмахнуться от сообщения. Хочу верить, что Призрак просто играет со мной, проверяя, сможет ли он меня сломать. Но где-то в глубине души что-то подсказывает… это правда.

Призрак знает то, чего знать не должен. Он уже не раз это доказывал. Снова и снова. Как, черт возьми, он мог узнать о восемнадцатом апреля, о деталях той ночи, если только не нашел что-то, чего не смогла найти я?

Я делаю глубокий вдох, но он не успокаивает бурю, бушующую внутри. Уже несколько недель Призрак дергает за нити моего разума, распутывая меня слой за слоем. Но сейчас всё иначе. Дело не только во мне. Дело в моих родителях. В их смерти. Во всём, что я годами пыталась понять. И теперь он утверждает, что у меня может быть шанс получить настоящие ответы.

Я подхожу к раковине, включаю воду и плескаю холодной водой в лицо, пытаясь привести мысли в порядок. Но это бесполезно. Его слова продолжают кружить в голове, вгрызаясь всё глубже и глубже, заставляя меня столкнуться с возможностью того, что моё прошлое не похоронено, как я думала.

Поверишь ли ты, что я знаю личности и местонахождение мужчин с 18 апреля?

Я закрываю глаза, вцепившись в край раковины, дыхание сбивается, становится коротким и поверхностным. Если то, что говорит Призрак, правда, значит, меняется всё. Вся моя жизнь, все решения, которые я принимала, были выстроены на убеждении, что я никогда не смогу найти убийц моих родителей.

Но что, если это возможно?

Я отталкиваюсь от раковины и снова начинаю ходить по комнате, мысли мечутся. Я хочу увидеть Призрака, потребовать ответов, заставить его сказать мне всё, что он знает. Но глубоко внутри я понимаю: именно этого он и добивается. Он неделями играл с моим разумом, наблюдая, как я отчаянно пытаюсь во всём разобраться. А теперь подбросил мне информацию, зная, что я не смогу её проигнорировать.

Что это единственное, что заставит меня вернуться.

Я останавливаюсь, тяжело дыша, сердце гулко колотится в груди. Я не могу просто оставить это так. Мне нужны ответы. Я должна знать, почему те мужчины разрушили мою жизнь.

Хватаю ключи, решение уже принято. Я возвращаюсь к нему. В тюрьму. К Призраку. И на этот раз я не уйду, пока не получу ответы.

Сейчас я не просто ненавижу Призрака.

Я ненавижу то, что он нужен мне.

16. Призрак

Я сижу в комнате для допросов, напевая под нос непристойную песню, выученную много лет назад. Что-то про моряков, шлюху и мачту, изображающую гигантский член. Одна из моих любимых.

Охранники за дверью думают, что я просто жду, смирный и безобидный. Верят, что наручники хоть что-то значат. Но, как и эта тюрьма, они всего лишь иллюзия контроля.

Вентиляционная решетка над головой дребезжит, едва заметно вибрируя каждый раз, когда включается подача воздуха. Она маленькая – как раз достаточно, чтобы я пролез – а сама решетка проржавела, держится на шурупах, по краям тоже съеденных ржавчиной. Я слышу тихий свист воздуха и отмечаю его про себя, запоминая, как запоминаю всё остальное.

Я окидываю взглядом комнату. Стол передо мной прикручен к полу, но одна из ножек закреплена неплотно. Я понял это еще несколько недель назад, во время первого визита Женевы. Просто легкое покачивание, но оно есть. Слабое место. Всё можно сломать, если приложить нужное давление. Даже металлические столы.

И особенно людей.

Стул такой же, как всегда – потертый по краям, но достаточно прочный. С ним проблем не будет. А вот камеры… вот где главная загвоздка. И здесь в игру вступает доктор Эндрюс.

Я откидываюсь назад, и цепи тихо звякают, напоминая о себе. Они тяжелые, холодные на запястьях, но меня это не беспокоит. Они временные. Как и моё положение.

Но не она.

Нет, Женева – не временное явление.

Она – моя вечность.

Я на мгновение закрываю глаза, смакуя мысль о том, что снова её увижу. Напряжение в её осанке, огонь в глазах, когда она изо всех сил пытается удержать контроль над собой. Это опьяняет – наблюдать, как она балансирует на грани порядка и хаоса. Она не осознает, насколько близко подошла к черте. Пока что.

Но скоро осознает. Я об этом позаботился.

Я улыбаюсь, чувствуя, как в груди нарастает предвкушение. Она придет. Я расставил ловушку идеально. А Женева никогда не могла устоять перед погоней за истиной, какой бы опасной та ни была.

До меня доносится едва различимый звук… шаги охранника в коридоре. Пора.

Я выпрямляюсь, скованные руки не мешают мыслям нестись вперед. Мне не терпится увидеть Женеву.

Дверь со скрипом открывается, и мне даже не нужно поднимать взгляд, чтобы понять, что это она. Я чувствую её присутствие – женскую энергию, которая заполняет комнату каждый раз, когда она рядом. Я медленно поднимаю голову, и в тот же миг, как она переступает порог, наши взгляды встречаются.

С возвращением, Женева.

Она подходит к столу уверенными, выверенными шагами. Всё её тело напряжено, каждый мускул натянут, словно она готовится к бою, которого не может избежать. Именно это я в ней и люблю – сопротивление. Женева всегда борется: с собой, со мной, с тьмой, которая подбирается всё ближе каждый раз, когда мы остаемся в этой комнате вдвоем.

Я наклоняюсь вперед, готовый играть, готовый снова наблюдать, как она трещит по швам. Но затем вижу это.

Синяк.

Лилово-фиолетовая тень едва заметна под слоем макияжа на её щеке. Но она есть. Моя улыбка исчезает, веселое предвкушение, что только что скользило по краю сознания, гаснет в одно мгновение. Я впиваюсь взглядом в отметину, сужая глаза, и все планы поиграть с ней рассыпаются в прах.

Это была не игра света, как я решил тогда, наблюдая за ней через камеры. Синяк с ней уже несколько дней…

Кто-то, блядь, поднял руку на мою Женеву.

Мне не нужно, чтобы она что-то говорила. Я и так знаю. Это был он. Мэйсон.

Я подтолкнул её к тому, чтобы она раздавила его, и теперь её прекрасная кожа обезображена синяком.

Он – ходячий мертвец. Я, блядь, уничтожу его.

Какой метод пыток мне выбрать?

Содрать с него кожу заживо и сделать из неё ковер?

Отрезать ему член и затолкать в рот, чтобы он в буквальном смысле стал членососом?

Избить его до полусмерти, пока он не станет мягким, как кресло-мешок?

Так много вариантов, но ни один из них не сможет отменить того, что он сделал.

Женева молчит. Просто смотрит на меня, ждет. Наверное, гадает, почему я до сих пор не заговорил, почему не начинаю снова запутывать ей мысли, выворачивать их наизнанку.

Но я не могу. Не тогда, когда вижу синяк на её лице, свидетельство того, что кто-то другой посмел прикоснуться к ней.

Ударить её.

Пальцы сжимаются в кулаки, цепи снова гремят, пока я принуждаю себя оставаться спокойным. Я должен. Но внутри уже поднимается ослепляющая, всепоглощающая ярость, которой я не испытывал много лет.

Со времен Эбби.

17. Женева

Тишина между нами давит.

Призрак всегда говорит. Всегда дразнит, провоцирует. А сегодня он просто… сидит. Неподвижно, как статуя, даже не моргает.

Но он определенно наблюдает за мной.

Его взгляд не потеплел. Наоборот, он стал жестче, сосредоточеннее. Карие глаза горят так, что почти отливают золотом. В них нет насмешки, только злость.

Он злится на меня?

Пусть. Я злюсь на Призрака с нашей первой встречи.

Я ерзаю на стуле.

– Я пришла сюда не для игры в гляделки. Мне нужны ответы.

Мужчина прищуривается. Совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы понять, что он меня услышал. И все же он по-прежнему молчит.

– Что ты знаешь о восемнадцатом апреля? – спрашиваю я.

В его глазах мелькает странный блеск, но он не произносит ни слова.

Проклятье.

Я смотрю на цепи на его запястьях, те слегка сдвигаются, когда его пальцы дергаются. Под его привлекательной внешностью что-то клокочет, темное и опасное. Я знаю этот взгляд… это ярость, с трудом удерживаемая под контролем.

Я пробую снова, смягчая голос:

– Призрак, пожалуйста. Откуда ты знаешь о той ночи?

Его губы приоткрываются, но вместо ответа он наклоняется вперед, не отрывая от меня взгляда. Я выдыхаю и начинаю подниматься, когда его голос останавливает меня. Он низкий и грубый, как осколки стекла, трущиеся друг о друга.

– Кто тебя тронул?

Я медленно опускаюсь обратно на стул, пульс ускоряется. Не туда я хотела вести этот разговор. Я пришла за ответами о своих родителях. Не для того, чтобы обсуждать Мэйсона.

– Призрак…

– Кто. Блядь. Тебя. Тронул? – теперь его голос жестче, он с усилием выдавливает каждое слово.

Я сжимаю зубы, пытаясь сохранить самообладание, но от его напора по коже ползут мурашки. Призрак не отступит. И я невольно гадаю, что он сделает, если я скажу ему то, что он хочет услышать.

– Речь не обо мне. Я спрашиваю про восемнадцатое апреля.

– Я не хочу говорить о твоих родителях, – говорит он отрывисто. – Я спрашиваю о тебе. Кто тебя обидел?

Я выдыхаю, пытаясь успокоиться.

– Никто.

– Не ври мне, доктор Эндрюс. – Теперь его слова звучат мягче, почти игриво, но под ними скрывается что-то зловещее, куда более опасное, чем его обычный тон. – Ты позволила ему ударить себя. Почему?

Я напрягаюсь, мышцы каменеют, когда слова Призрака доходят до меня. О чем он, черт возьми, говорит? Первый порыв – огрызнуться, сказать, что он неправ. Ни одна женщина не позволит мужчине поднять на себя руку. Это абсурд. Я не позволяла Мэйсону причинить мне боль. Я просто не ожидала удара.

Но в глубине души я знаю, что это не совсем правда.

Я не отступила. Не отвернулась и не убежала. Я стояла перед Мэйсоном, глядя ему прямо в глаза, бросая вызов, провоцируя его к потере контроля.

Когда его кулак встретился с моим лицом, часть меня не была удивлена. Я сама довела его до этой грани. Не потому, что была слабой или беспомощной. А потому, что я хотела этого. Огонь, горевший внутри меня, требовал чего угодно – хоть чего-то, что заставило бы меня почувствовать себя живой.

В памяти вспыхивает тот момент: ярость Мэйсона, то, как исказилось его лицо за секунду до удара. Но вместо страха и сожаления я почувствовала чистое удовлетворение.

В тот миг я не была жертвой. Я была катализатором.

Откуда, черт возьми, Призрак это знает?

Я беру себя в руки и сохраняю нейтральное выражение лица, хотя сердце колотится в груди. Призрак смотрит на меня так, будто видит насквозь. Он склоняет голову, словно бросая вызов. Ждет, что я произнесу это вслух.

Но я не стану.

– Это не твоё дело, Призрак.

– Всё, что связано с тобой, – моё дело. Где ты живешь. Что делаешь. С кем трахаешься. Всё.

– Ты мной не владеешь.

Он смеется. Звук одновременно чувственный и пугающий, от него по коже пробегают мурашки – от страха и… от чего-то, что я отказываюсь признавать.

– Вообще-то, владею, доктор Эндрюс. Ты моя. И никто другой не имеет права причинять тебе боль. Только я.

– Ты…

– Назови его имя и я отстану.

Я с щелчком стискиваю зубы. Призрак может давить на больное, но он не заставляет меня признаться, что я сама довела Мэйсона до точки кипения, спровоцировала его выплеснуть гнев, чтобы освободить мой собственный.

На фоне предыдущего общения с Призраком это почти поблажка.

– Мэйсон.

– Это моя хорошая девочка.

Призрак улыбается мне впервые за сегодня, и я игнорирую то, как кровь приливает к телу.

– Ты ведь ничего не сделаешь, правда? – спрашиваю я.

– А что я могу сделать? – он трижды дергает наручники, и металлический лязг режет слух. – Я здесь, а он там.

Я бросаю на Призрака тяжелый взгляд.

– Учитывая наше недавнее общение в цифровом формате, я не стала бы ничего исключать.

Он кивает.

– Справедливо. Я весьма изобретателен. Ты это со временем усвоишь.

– Не трогай Мэйсона.

– Почему? – Призрак хмурится. – Око за око. Или, по крайней мере, щека за щеку.

Я удерживаюсь от того, чтобы коснуться лица, хотя под пристальным взглядом Призрака кожа предательски теплеет. Именно поэтому я не хотела приходить к нему. Он ничего не упускает, и я знала, что он заставит меня объяснять этот синяк.

– Мэйсон того не стоит, – говорю я.

– Но ты стоишь. Ты стоишь всего, Женева.

Его слова обвиваются вокруг меня, как змея, прежде чем скользнуть глубоко внутрь, проникая в места, о существовании которых я даже не подозревала. Проникновенность его голоса, то, как он произносит это – как обещание, как неоспоримую истину, – пускает по мне ток, разжигая нечто, что я изо всех сил пыталась подавить. Несмотря на моё самообладание, я не могу остановить притяжение, этот темный магнетизм, которым он владеет так легко.

Я ненавижу то, что он может вызвать во мне такие чувства.

Я ерзаю на стуле, скрещивая руки на груди, словно этот жалкий жест способен защитить меня от силы его слов. Но он не защищает. Наоборот, я лишь острее осознаю, как трудно мне удерживать дистанцию.

Остановить своё влечение.

Это неправильно на столь многих уровнях. Он осужденный убийца, мастер манипуляций и совершенно безумен. Я не должна сидеть здесь, чувствуя, как покалывает кожа, а сердце бешено колотится в груди.

Его прежнее заявление о том, что я принадлежу ему, вкупе с его преданностью должно было бы пугать меня до дрожи. Вместо этого меня пугает другое – то, насколько мне это нравится. Насколько меня радует это.

– Пообещай мне, что не тронешь Мэйсона, – говорю я.

– Зачем? Тебе же на него плевать.

Я морщусь от правдивости его слов.

– Это не значит, что я жажду мести.

– О, тут я с тобой не согласен.

– Что ты…

Он перебивает меня смешком.

– Ты всё еще здесь, верно? Сидишь напротив меня и хочешь получить информацию об убийцах твоих родителей? – он откидывается на спинку стула, не отрывая от меня взгляда. – Давай лучше поговорим о том, зачем ты пришла. Но сначала у меня есть условия.

– Условия?

– Порция информации за порцию свободы, – мягко говорит он. – Так это будет работать.

Я сужаю глаза.

– Что ты подразумеваешь под свободой?

Он отмахивается.

– Мелочи. Ничего слишком радикального, но достаточно, чтобы наши беседы стали более комфортными. Я даже яйца почесать не могу при необходимости. Ты не представляешь, как это бесит.

– И что ты предлагаешь?

Он склоняет голову набок, несколько секунд изучает меня, прежде чем ответить.

– Отстегни меня от стола. Дай мне свободно двигаться, пока мы разговариваем. Разумеется, наручники останутся. Нет необходимости беспокоиться о твоей безопасности. – Он подмигивает. – Пока что.

Предложение посылает через меня волну дискомфорта. Позволить ему свободно двигаться, даже в наручниках, – риск. Но мне нужны ответы. Мне нужно, чтобы Призрак рассказал, что знает о восемнадцатом апреля, о ночи, когда убили моих родителей. И если это единственный способ их получить…

– Хорошо, – бросаю отрывисто.

Он ухмыляется, явно довольный собой.

– Я знал, что ты поймешь.

Я поднимаюсь и иду к двери, чтобы поговорить с охранником, дежурящим снаружи. Когда я даю ему указание отстегнуть Призрака от стола, охранник колеблется, бросая настороженный взгляд на заключенного, прежде чем неохотно подчиниться. Ему требуется минута, чтобы подойти к стороне Призрака за стеклом, но затем он снимает со стола цепи, оставляя только наручники на запястьях.

Призрак разминает кисти, и на его губах играет едва заметная улыбка, а я возвращаюсь на своё место, сохраняя внешнее спокойствие, хотя с каждой секундой пульс учащается. Сдвиг в расстановке сил ощущается физически, но я не собираюсь упускать шанс докопаться до прошлого.

Я достаю маленький карандаш и клочок бумаги, которые спрятала в кармане.

– Теперь говори. Кто был там в ту ночь? Кто убил моих родителей?

Призрак внимательно смотрит на меня, прежде чем ответить.

– Андре Биссе.

Имя ни о чем мне не говорит, но я записываю его, сохраняя бесстрастное выражение лица, хотя мысли мчатся вскачь. Кто, черт возьми, такой Андре Биссе?

– Теперь предоставь мне еще немного свободы, – тихо поддразнивает Призрак.

– Чего ты хочешь?

Его взгляд скользит к камерам в углах комнаты, красные огоньки на них ровно мигают.

– Выключи камеры. Давай поговорим по-настоящему, без посторонних глаз. Если только ты не увлекаешься вуайеризмом? Я не осуждаю фетиши, доктор Эндрюс.

Я скриплю зубами. Позволить Призраку свободно двигаться – это одно, но отключить камеры? Это даст ему слишком много власти.

Но я знаю, как это работает. Он больше ничего не скажет, пока не получит желаемое.

Я смотрю на него, взвешивая все риски, пока в голове вихрем проносятся возможные последствия. Он всё еще в наручниках. Всё еще скован. Охранник прямо за дверью.

Вот только отключенные камеры означают, что я лишаюсь страховки. Я останусь с ним наедине во всех смыслах.

– Прекрасно, – говорю я, прежде чем успеваю хорошенько обдумать это. – Но если ты захочешь встречу в комнате без стекла между нами, можешь попрощаться с этой идеей.

Улыбка Призрака расширяется, становится мрачной и хищной.

– Боишься остаться со мной наедине, доктор Эндрюс?

Я игнорирую его, встаю и снова подхожу к двери, отдавая охраннику распоряжение отключить камеры. Он медлит, явно встревоженный просьбой, но я напоминаю ему, что это часть процесса – способ завоевать доверие Призрака и выстроить наши отношения «врач – пациент». В конце концов охранник подчиняется.

Красные огоньки гаснут и меня накрывает плохое предчувствие.

Я возвращаюсь на своё место и снова встречаюсь с Призраком взглядом.

– Кто еще замешан?

Он закидывает руки за голову, его поза нарочито расслабленная, будто мы сидим в кофейне, а не в тюрьме.

– Это наш новый протокол. Каждый раз, когда ты приходишь, я хочу быть только в наручниках и без камер.

Как только я получу нужную информацию, я больше не появлюсь здесь, так что ничем не рискую.

– Ладно. Назови еще одно имя.

– Луис Домингес.

Я записываю его, по-прежнему не узнавая. Сейчас это не имеет значения. Найду их позже.

– Кто-нибудь еще?

Призрак цокает языком с укором.

– А где моя порция свободы?

Я не скрываю раздражения.

– Чего ты еще можешь хотеть?

– Кроме тебя? Немногое. Пока что я хочу больше твоего времени.

То, как он говорит, что хочет меня, будто это самая естественная вещь на свете, вызывает во мне волну острого осознания. Но я отталкиваю это чувство, сосредотачиваясь на цели – закончить список имен.

– Я здесь, разве нет? – спрашиваю я.

– Да, но мне нужно быть уверенным, что ты вернешься. Поэтому я хочу, чтобы ты составила на меня полный психологический портрет.

Я замираю, карандаш зависает над клочком бумаги, пока я обдумываю его просьбу. И почему он этого хочет. Не могу отрицать, что изучение Призрака на более глубоком уровне привлекает меня в профессиональном плане. Не только потому, что таких преступников, как он, еще не было и это стало бы прорывом, но и потому, что именно я могла бы войти в историю как та, кто провела его психологический разбор.

С другой стороны, проводить больше времени с Призраком в любом формате – опасно для меня и психологически, и эмоционально. Я понимаю, что он манипулирует мной, и не могу это остановить, даже когда ясно вижу все приемы, к которым он прибегает. Призрак знает обо мне слишком много, и это лишает меня возможности выстроить против него эффективную защиту. Но составленный на него психологический портрет мог бы дать мне преимущество.

Я поднимаю на него взгляд. Он наблюдает за мной, и в его глазах мелькает насмешливый блеск, словно он точно знает, что происходит у меня в голове: борьба между профессиональным интересом и инстинктом самосохранения.

– Я сделаю это, – говорю я. – При условии, что во время оценки ты будешь говорить правду.

– Без проблем. – Его улыбка становится шире. – Это свидание.

– Но, – быстро добавляю, – будут ограничения.

Он приподнимает бровь.

– Ограничения?

– Три визита. И всё, – твердо говорю я. – Я использую это время, чтобы собрать необходимые данные для твоего психологического портрета. После этого мы закончим.

Он тихо усмехается и качает головой.

– Три? Ты думаешь, что сможешь разобраться во мне всего за три встречи, доктор Эндрюс? Впечатляет. Правда.

– Ты удивишься, на что я способна, если ты будешь сотрудничать.

Улыбка Призрака гаснет, взгляд сужается.

– Десять – и мы договорились.

Потратить несколько месяцев на встречи с ним? Ни за что, черт возьми.

– Пять, – возражаю я.

– Семь.

– Пять. Это моё окончательное предложение.

Он ухмыляется.

– По рукам. Ты жесткий переговорщик, доктор Эндрюс. Но все пять мне не понадобятся.

– Что? – я морщу лоб в замешательстве. – О чем ты вообще говоришь?

– Я выйду отсюда раньше. – Его голос становится низким. – И вот тогда начнется самое интересное.