Текст книги "Предчувствие смуты"

Автор книги: Борис Яроцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)

17

В ином свете видела своих друзей и недругов Соломия. Чеченка в русской полевой форме раздражала ее дурацкими вопросами:

«Наемница, почему ты в полковника не попала? Почему генерала не завалила?»

Да, не попала потому, что фланговый ветер постоянно менялся, упреждение точно взять было невозможно, а пуля подчиняется тем же законам баллистики, что и артиллерийский снаряд, и есть у нее свой угол нутации, о нем даже многие артиллеристы не имеют представления. Только снайперы экстра-класса учитывают, что пуля, как и артиллерийский снаряд, вращается вокруг своего центра тяжести, и чем больше расстояние до цели, тем существенней поправка на отклонение. Эту тонкость баллистики Соломия знала.

На допросе она не стала объяснять, в чем секрет снайперского мастерства. Вместо ответов на вопросы этой женщины в русской полевой форме она или прикидывалась дурочкой, или откровенно дерзила, и чеченка в ее больших карих глазах словно читала: «Вот если бы ты хотя б на миг показалась над бруствером – я не промазала бы. С удовольствием всадила бы тебе пулю в лоб».

На реплику мужчины, сидевшего за столом, женщина в полевой форме по-чеченски ответила:

– Такой товар продавать нельзя – сбежит по пути в Эмираты. Больно хитра и привлекательна.

Соломия догадалась, что речь идет о ней: из гор ей по-доброму не уйти, если рядом не окажутся друзья. Один, преданный Ичкерии чеченец, уже напрашивался в спасители. Это – Юша Окуев. Ему под сорок, а он еще не женат. Родители бедные, многодетные. В детстве учился в школе, тогда еще была в горах советская власть, мечтал закончить семь классов и уехать в русский город Коломну, поступить в сельскохозяйственный техникум, выучиться на агронома, помочь родителям выучить своих младших братьев. В те годы отцу поручили пасти отару, которой владел прокурор района, и Юша Окуев вместо учебы ушел в горы пасти овец господину прокурору. Отара увеличивалась не по дням, а по часам – взятка живым весом была в то время единственным преподношением.

В начале девяностых годов рухнула советская власть, Чечню возглавил генерал-майор авиации Дудаев. Вчерашний коммунист поклялся на Коране, что Чечня будет мусульманским государством, объединит все народы Кавказа, образует своего рода Кавказский халифат и он, генерал авиации, будет главой этого халифата.

Но, как принято говорить на Востоке, генерал предполагает, Аллах располагает. Во время сеанса связи с арабским шейхом в Дудаева попала самонаводящаяся ракета. Там же погиб и младший брат Окуева. В течение года один за другим погибали Окуевы. Погиб и отец, защищая чужое овечье стадо.

Юша поклялся Аллахом, что спасет женщину, которую суд шариата приговорил к смерти.

Часть четвертая

1

Сон был, как наваждение. Одна и та же картина повторялась несколько раз.

Соломии снилось: впереди река, охваченная пламенем. Чей-то голос из ущелья, где бурлит река, сказал: «Спеши на другой берег. Здесь тебе не будет спасения, иначе – сгоришь в геенне огненной, и никто не узнает, где тебя искать. А тебя уже ищет легинь Микола».

И вдруг – скала рушится, перегораживает огненную реку, образуя высокую дамбу. Но дамба настолько узка, что если оступишься, свалишься в пламя и сгоришь, как в аду. «А может, это и есть ад как расплата за все мои грехи?»

Мысль о греховности ее неженской профессии не укоряет, а хлещет, как в детстве мать хлестала по щекам, когда она отказывалась креститься и читать молитву.

«Если поблизости никого нет, кому и зачем показывать свою набожность?» – твердила себе постоянно, не видя в этом разумного начала.

Дочку воспитывала мать – набожная католичка. За малейшее отступление от ритуала била ее по щекам, и дочка росла с понятием, что если мать злая, то чужие люди тем более злые, и убивать их уже не грех, а благо. И мать подзуживала, дескать, убивать можно, только не католиков. Католики будут править на земле, потому что папский престол – от Бога. А когда бандеровцы задушили удавкой агронома Дубограя, добрейшего на селе человека, известного в Прикарпатье лесовода, вся округа откликнулась гневом. Агроном был католиком.

Мать не возмутилась, сказала, как оправдала душителей: «И католику не каждый грех прощается». Вот и пойми родную мать.

Соломия росла, с каждым днем все крепче убеждаясь, что фарисеев на земле гораздо больше, чем людей добрых, и доброта людская – это любовь, и любить умеют не только католики. Она была счастлива, что свою любовь встретила в образе Миколы Перевышко. А ведь он был безбожником – не верил ни в Бога, ни в дьявола, в церковь не ходил, крестом себя не осенял.

Ее смущало, что он почти русский, из Восточной Украины. Схидняк, как называли их на Лемковщине. Но кому какое дело? Да будь он хоть индус, хоть индеец из племени майя, но у него любящее сердце. Как же не уберечь его брата, которого власть московских богачей послала убивать чеченцев? И чеченцы тоже разные, как и русские, и украинцы. Если у человека душа настроена на добро, национальность не имеет значения.

«Было бы такое сито, – размышляла она, стоя в засаде, – чтоб отсеивать людей плохих от людей хороших. Как отсеивают плевелы от зерен».

И дальше размышляла так: надо оставить на земле людей хороших, а плохих – истребить, как сорную траву. Тут пригодилась бы и снайперская винтовка. Плохих тысячи, не миллионы. К горькому сожалению, большинство людей подобны овечьему стаду: куда хлыстом их направляет пастырь, туда они и бегут: гонят их в кошару – бегут в кошару, гонят на бойню – бегут на бойню, безропотно подставляют себя под нож. Нет, чтобы самим, без принуждения, ударить рогами пастыря, вырваться на простор…

Вот какие мысли приходили Соломии в голову, когда она долгими часами не покидала место засады в надежде заработать доллары. Не знала она, что деньги чеченским спекулянтам отдавали рядовые москвичи, покупая баранину или бензин. По словам пана Шпехты, чеченцы держат в своих руках рынки по всей Москве. Чеченская мафия господствует повсюду. Несуразная мысль приходила Соломии в голову: «Тогда зачем Россия воюет в Чечне?»

Об этом она спросит, когда вернется во Львов. Но когда это будет, если будет? Варнава Генрихович – мужчина острого ума, он все знает. Даже сам Гуменюк, человек тоже неглупый, но не такой мудрый, как пан Шпехта, и тот однажды Соломии признался: «Наш пан адвокат хочет сделать невозможное возможным: в Восточной Украине установить порядки Западной, а в Западной – польские. Как было когда-то».

А когда они были, эти порядки, в кои-то веки? Если заглянуть в глубь истории, то Киевская Русь, именно РУСЬ, – земля восточных славян, земля с одним общим наречием. Все восточные славяне понимали друг друга, как понимают сейчас русские, украинцы, белорусы – кровь-то одна, все мы, восточные славяне, – единокровные братья и сестры.

Что было так, что не так, Соломия не знает. Но задумывается все чаще. Одно ей давно внушили: во все времена люди убивали друг друга – доказывали оружием свою правоту. Набили горы трупов – в одних только Карпатах – что ни шаг, то могила, и на Кавказе могил не меньше. А господа, люди алчные, не устают убивать, да еще и убийц нанимают, и наемникам деньги платят. Значит, на крови несчастных кто-то делает, как теперь говорят, добрый бизнес. На Украине – это пан Шпехта. У него есть батраки и батрачки. С каким усердием он посылает их в горячие точки!

Но времена меняются. И вот уже его безотказные батрачки, избитые, изнасилованные, пытаются освободиться от его ненавистных сетей.

У Соломии есть уже заветная мечта: она ждет не дождется того дня, когда вернет на склад оружие, тщательно, с едкой содой, вымоет руки и уже чистыми руками обнимет своего долгожданного Миколу. Хотя окровавленных рук (и это она понимала) уже никогда не отмыть. Это будет не пятно, а язва на ее совести…

Ей ничего не хотелось, кроме семьи, детей, похожих на нее и Миколу. Какое это счастье!

Но счастье бывает разве что в мечтах…

К действительности ее возвращал холодный предзимний ветер, тянувший из глубокого ущелья. На покатом холме безбоязненно работали русские саперы – снимали мины-ловушки, ночью поставленные саперами Ичкерии. Здесь, в горах Северного Кавказа, уже который год продолжалась бойня на истребление граждан России…

С каким восторгом хвалился пан Шпехта, что через полвека русских останется столько, сколько сейчас украинцев. И Соломия невольно подумала, почему она не русская? В пику тому же пану Шпехте нарожала бы дюжину детей, научила бы их любить родную славянскую землю.

С содроганием она вспоминала, что еще недавно, в погоне за долларами, убивала тех же славян. А ведь русские офицеры, за которыми она охотилась, любили таких же, как она, Соломий; оставляла молодых женщин вдовами, а их детей сиротами.

Могла убить и прапорщика Никиту и принесла бы огорчение Миколе и его родителям.

Какое-то мгновение она была, как в забытьи.

«Ну, иди же, иди, женщина».

Это был не голос Миколы. А голос приставленного к ней охранника – маленького, жилистого, отравленного наркотиком Юши Окуева.

Соломия открыла глаза, пыталась убедиться, что это уже не сон и нет никакой огненной реки, но следы огненной боли на спине и во всем теле заставляли ее терять сознание.

Она ощущала удары по щекам, но не сильные – так обычно будят и приводят в чувство смертельно уставшего человека.

– Женщина, да проснись же! Уходить надо.

– Где я?

– В норе. Если не уйдешь, казнить тебя будут.

Наконец до ее сознания доходит, что казнить ее пообещал полевой командир бригадный генерал Абдурханов. Они все тут бригадные генералы, как в России казачьи генералы, бывшие прапорщики Советской армии. Пан Шпехта как-то обронил: «На казачьих генералов не стоит и патронов тратить – это никто, артисты художественной самодеятельности. За них Масхадов даже мятый доллар пожалеет».

В полумраке Соломия уже различает черты лица своего охранника. Это он ее теребил по щекам, торопился разбудить.

«Уходить надо».

А зачем? Что она совершила, за что ее намереваются казнить?

Она лежала на каком-то почерневшем ватном тюфяке, какие обычно чеченцы воруют у русских солдат. У партизан Ичкерии считается шиком утащить из-под носа у русских если не автомат (этот трофей обычно добывают в бою, как и обмундирование), то одеяло или тулуп дневального, когда тот отлучается по надобности. Сложней вытащить из палатки ватный тюфяк, когда в роте остаются только дежурный и дневальный.

Под Соломией тюфяк был до омерзения грязный, вонял табаком и мужским потом. В ногах валялось такое же грязное солдатское одеяло, под ним она провела целую ночь. Сюда, как стала припоминать, ее бросили вечером.

После избиения в землянке командира ее, еле живую, перетащили в нору, и там она уснула, как отключилась. Смутно догадывалась: ночью на ней кто-то лежал, но она не в силах была даже пошевелиться. Кто-то тискал ей груди, раздвигал ноги, мял живот. К ней на какое-то мгновение возвращалось сознание… После побоев все тело ныло, напоминало, что ее истязали…

Сейчас, при сумеречном свете, проникавшем в пещеру, Соломия себя ощупывала. Убедилась, что трусики на ней разрезаны кинжалом. Поняла, что ее кто-то насиловал. Неужели Шима? Несколько месяцев он добивался близости. Она ему неизменно отвечала: «Попытаешься насиловать – пристрелю». Сейчас при ней пистолета не было. Оружие отобрали в штабной землянке, куда ее Шима привел на беседу к полевому командиру.

Бригадный генерал Абдурханов был не один. За столом сидели лысеющий мужчина лет пятидесяти и высокая молодая женщина-чеченка в новой, с иголочки, русской полевой форме. Раньше таких молодых напористых женщин показывали по телевизору в рубрике «Национальные кадры Страны Советов». Еще недавно она могла работать инструктором, а то и секретарем обкома комсомола.

Женщина сидела за столом, что-то быстро писала. Когда ввели Соломию, чеченка отложила ручку и на чистейшем русском языке спросила:

– Как ваша настоящая фамилия?

– А то вы не знаете?

Пожилой мужчина, чем-то смахивавший на Масхадова, грубо одернул Соломию:

– Отвечай, женщина, когда к тебе по-доброму.

– Это беседа или допрос?

– С друзьями беседа, врагов допрашиваем, – сказала чеченка, давая понять, что привели сюда наемницу не ради праздного любопытства.

И тут же поинтересовалась:

– На сколько времени вы с Ичкерией заключили контракт?

– Никакого контракта я не заключала, – ответила Соломия. – Вы меня с кем-то спутали.

Так отвечать ее учил Варнава Генрихович Шпехта: «Если дело пахнет керосином, все отрицай. Прикинься дурочкой. Говори: тебя выкрали люди кавказской национальности. Ты – жертва насилия. Требуй свидания с консулом Украины».

Соломия тогда же подумала: «Какой консул в горах Кавказа, среди этих заросших до глаз полудикарей, прокуренных афганской травкой?» Согласилась она на эту командировку с условием, что Миколу люди Шпехты оставят в покое, дадут возможность ему честно зарабатывать деньги как специалисту по установке и ремонту бытовой техники.

Задолго до командировки Соломии на соревнования по пулевой стрельбе (с поездкой на Балканы через Грузию), Шпехта предложил Миколе посетить Мюнхен, где молодым националистам будет прочитан курс лекций по истории украинского освободительного движения. От поездки Микола решительно отказался, объяснив свое нежелание так:

– Варнава Генрихович, мне любая политика, как зайцу – стоп-сигнал.

– Тогда зачем вы с таким усердием изучаете стрелковое дело?

– Люблю возиться с оружием. Интересно. В детстве мечтал изобрести бесшумный пистолет, чтоб перестрелять своих обидчиков. Они часто били меня и брата Никиту, били ради удовольствия – им хотелось почесать кулаки. Это меня обижало, и я думал: «Если не возьму силой – возьму головой». Брат меня отговаривал, мол, у тебя с пистолетом ничего не получится. А я ему – статью в журнале. Об одном умном хлопце. В статье сообщалось, что этот хлопец, побывавший на фронте и видевший, чем воюют немцы, изобрел чудо-автомат. За свое изобретение получил Сталинскую премию. Тогда были такие премии, на них можно было купить легковой автомобиль, но и на бензин оставалось. Потом я где-то вычитал, что уже есть и бесшумный пистолет. Но мой пистолет должен был стрелять не пулей, а маленькой стрелой с ядом. У степняков, у наших древних народов, подобные стрелы были, их запускали из маленького лука.

– А откуда яд?

– Из гадюки. В нашей местности гадюк видимо-невидимо. Их называют медянками.

– Ну и как, удалась задумка?

– Если б удалась, я вас не знал бы, а вы – меня.

– Это вы сказали верно, – согласился Шпехта. – Кагэбисты вас бы вычислили сразу. В селе все люди на виду, как мухи на столе…

Вот такой разговор состоялся с Варнавой Генриховичем за месяц до отъезда Соломии на Балканы. Не догадывался Микола, что с этого дня Варнава Генрихович изменил свое отношение к схидняку Перевышке. Он понял, что это уже не тот лопоухий студентик, которого можно было куда угодно послать, движимого любовью к Соломии. Пан Шпехта знал, что в таком деле, как любовь юного мужчины к молодой женщине, нельзя торопиться. Со временем горячий любовник будет выполнять задания, если ему прикажет повелитель его женщины. А таковым – и Соломия этого не скрывала – являлся один человек – ее учитель Варнава Генрихович.

Миколу предстояло проверить в деле – действительно ли он любит Соломию и ради нее готов на все.

Лучшей проверкой истинности чувств могла стать поездка на спецучебу и в воюющую Чечню. Что Варнава Генрихович и сделал.

Но первая же акция без кивков на Соломию дала осечку: ни о каком Мюнхене Микола и думать не хотел. Вроде бы и лопоухий этот Перевышко, как еще недавно утверждал пан Гуменюк, но сразу же этот лопоухий догадался, что нелегальная поездка в Германию вроде бы на какие-то безобидные лекции – дело политическое и за это, будь такое в России, по головке не погладят, да и брату жизнь испортят. Микола любит брата, как и брат Миколу, – видимо, сказывалась материнская кровь.

И Соломия чувствовала, что братья любят друг друга, а с некоторых пор уже сознавала, что прапорщик Российской армии Никита Перевышко для нее не чужой человек, а родной брат ее коханого. Не дай бог, если она его подстрелит!

С этой командировки для нее все русские, одетые в армейскую форму, уже не предмет заработка, а живые люди. На расстоянии все они вроде на одно лицо. Среди них и Никита. Так что, стреляя в русского, промахнись.

И она… стала ошибаться, чего с ней раньше не случалось. За меткие выстрелы ей платили долларами (деньги, кстати, в последние годы чаще доставляли из Москвы). Не знала она того, что львиную долю гонорара пан Шпехта присваивает себе.

И еще она не знала, что по факту плохой работы наемников, в частности снайперов из стран бывшего соцлагеря, в Ичкерии была создана следственная комиссия.

Светловолосая чеченка в русской полевой форме спрашивала:

– Вы, лейтенант Кубиевич, 14 мая были заранее предупреждены, что в секторе вашей ответственности появится полковник… – она заглянула в блокнот, – Чубаров, офицер Министерства обороны. Объект далеко не рядовой.

– Не помню.

– Я вам помогу вспомнить.

Незаметно для чеченки Соломия усмехнулась.

– Наши люди рисковали, – продолжала чеченка, – чтоб заранее узнать, на каком участке фронта он может появиться, а вы… Вам напоминали, что это полковник из российского генерального штаба, не рядовой офицер и даже не младший. Вы знаете наши расценки. Поэтому у вас должна быть материальная заинтересованность.

– Расценки я знаю. Но… промахнулась. Ошиблась.

– А 24 мая, когда по переднему краю, почти не маскируясь, разгуливал корреспондент русской военной газеты майор… – она опять заглянула в блокнот, – майор Смирнов. Вам было приказано этого майора завалить.

– Он был без оружия.

– Разве фотоаппарат не оружие?

– Фотоаппаратом не убивают.

– Но убивают снимками!

Это уже был начальственный окрик. В голосе чеченки звенела сталь. И Соломия предположила, что допрашивает ее не бывший работник обкома комсомола, а по крайней мере чиновник юстиции советских времен – прокурор или народный судья. Советы – на свою погибель – подготовили неплохие национальные кадры. Теперь за все то доброе, что дала им Россия, они мстят лютой злобой и невиданным коварством, на какой только способен Восток.

Чеченка внимательно переворачивала листы блокнота, наконец, нашла нужное место, подняла голову, пристально посмотрела в глаза украинки, пробравшейся в горы, как ей казалось, за легким заработком.

Узкоскулый смуглый мужчина, сидевший с ней рядом, хранил молчание, будто отбывал повинность. На самом деле он был охвачен похотливым волнением – жадными глазами раздевал наемницу. Его, видать, завораживала ее крупная изящная фигура. Он молчал, как и другие присутствовавшие мужчины. Вопросы задавала одетая в новую дубленку светловолосая женщина. Нетрудно было догадаться, что у нее был опыт судьи или прокурора и она была тут начальницей.

– А 31 мая, лейтенант Кубиевич, за два часа до появления в секторе вашей ответственности главного коменданта Чечни вас особо предупредили: цель ни в коем случае не упустить. Генералы не каждый день появляются на переднем крае.

Чеченка торопила:

– Ну, отвечайте.

– Вас бы туда, в этом добротном полушубке…

– Наемница, не хамите, – откуда-то послышалось замечание.

– Я, к вашему сведению, лейтенант украинской национальной гвардии, и оскорблять меня не советую.

– Ты, шлюха, еще угрожать… – чеченка схватилась за кобуру.

– Спокойно, Лели Зайдиновна, – подал голос прибывший с ней узкоскулый смуглый мужчина. – Расстрелять всегда успеем. Женщина она молодая, крепкая, мы ее продадим в Арабские Эмираты. А сейчас пусть доложит, почему она промахнулась.

Соломия помнила предупреждение. Тогда, по крайней мере, четверо доморощенных снайперов задолго до рассвета заняли огневые позиции, но расстояние до цели было больше тысячи метров. Значит, вероятность попадания была почти нулевая. Вдобавок ко всему картину портила пасмурная погода с порывистым боковым ветром. Правильно взять цель не представлялось возможным. В дождливую ветреную погоду не могла выручить даже ленинградская просветленная оптика. Здесь самое надежное оружие – русская трехлинейка системы Мосина, свинцовая утяжеленная пуля без трассера. Эта винтовка выручала русских снайперов в годы Первой мировой войны, да и в период Второй мировой ее уважали.

Сейчас в руках у Соломии была новейшая снайперская винтовка, выкраденная из армейского склада. По отзывам специалистов, эта винтовка неплохо себя зарекомендовала в Афганистане, но с тех пор прошло немало лет, и уже не конструктор Калашников, а молодой конструктор Никонов делал погоду новейшим стрелковым оружием.

Агенты Масхадова все чаще натыкались на русских офицеров и прапорщиков, которые не продавались, как это было еще десять лет назад, когда кремлевские спекулянты за бесценок продали в Чечню оружие и боеприпасы – вооружили целую стрелковую дивизию. Президент Ельцин с пьяных глаз не видел, что он подписывает.

Соломия поспешила выстрелить, чтобы не задеть генерала и тем самым его предупредить, что за ним ведется охота. Среди доморощенных снайперов Ичкерии было немало мастеров спорта. Они выезжали на международные соревнования, работу некоторых Соломия видела, отзывалась о них с похвалой. Кто-то мог ее опередить – попасть в генерала.

Пуля наемницы угодила в бруствер, будто по гвоздю молотком ударили. Уже через минуту по склону горы, где засели ичкерийские снайперы, нанесла удар реактивная установка «Град».

Пламя, как волной, окатило поросшие дубняком скалы. Огонь бушевал в сотне метров от Соломии. В этот момент она думала не о том, что пламя ее достанет. Она думала, что этот промах ей не простят друзья пана Шпехты, и для нее он может оказаться роковым.