Текст книги "Предчувствие смуты"

Автор книги: Борис Яроцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)

Месяц напряженной учебы никому не принес радости: ни этим молодым черкесам, которые учились убивать ночью, ни их инструктору – не заплатили за сверхурочную работу.

И все же Соломия испытала счастье, когда после месячной разлуки увидела Миколу и почувствовала, как сильно его любит! Такое звездное небо можно было увидеть только в глазах любимого.

После короткой передышки был чеченский кошмар. Полевому командиру Абдурханову разрешалось все, запрещалось только насиловать наемниц – насильников карали смертью. Но никто даже мысли не допускал, чтоб героя Ичкерии судить по законам шариата. И когда было установлено, что наемница пощадила русского генерала – дважды промахнулась, кое-кто посчитал, что это случайность, подвело оружие. Но Абдурханов этому не поверил и отвел на Соломии душу. Когда ее, избитую, измордованную, отвязали от кровати, садист пообещал дать ей свободу, но только пообещал.

Благодаря чеченцу Окуеву она сбежала к русским, захватив с собой подругу. За неделю до побега Ядвига Корниловская заметила, что Соломия беременна. Каким-то чудом узнал об этом Абдурханов, мужчина женатый, но бездетный. Он уже питал надежду, что украинка родит ему наследника. Бездетную жену он заставит признать чужого ребенка.

Ребенок будет, как и его отец, мусульманской веры, верный Аллаху. Когда сыну исполнится семь лет, он отправит его учиться в Арабские Эмираты. Знакомый мулла сделает ему обрезание, и тогда никто не скажет, что родила его украинка. Но беременная украинка вдруг исчезла, не оставив никаких следов.

14

Микола отошел от калитки, в темном закутке наступил на какую-то железку, похожую на обрезок газовой трубы, и калитка сама открылась.

– Прошу, пани.

Соломия, удивленная необычной механизацией, покачала головой.

– Давай, Миколка, договоримся, я никакая не пани. Это меня пан Шпехта так называл, издевался над моим плебейским происхождением. Я тогда намеревалась поступить в университет, надеялась, что Варнава Генрихович составит мне протекцию. Исполнила одну его услугу, которую вряд ли кто другой исполнил бы.

– Услуга хоть стоящая?

– А то нет? Нужно было ликвидировать свидетеля, который знал Шпехту как осведомителя. Шпехта работал на пана Бандеру и одновременно на пана Стецька. Осведомитель приезжал на Лемковщину, встречался с местным начальником провода. Там я его и успокоила. Когда мой татко узнал об этом убийстве (он даже не подозревал, что это была моя работа), сказал: «Выстрел меткий, но не по адресу. Не того убрали: потеря и для Бандеры, и для Стецька»… Так что пан Шпехта остался доволен, а мне не подсобил, хоть обещал…

– Но ты же в тот год стала студенткой?

– Мне подсобили другие… Даже не подсобили, а подсказали, к какому профессору идти на вступительный экзамен. Он мне выставил в зачетке проходную четверку. Я его попыталась отблагодарить, а он даже в конверт не посмотрел, а сказал мне: «Ваше стремление к знаниям похвально. На досуге прочтите вот эту книжечку. Только вдумчиво. Она вам поможет в жизни». Я взяла эту книжечку, но прочитать не успела – пан Шпехта отобрал. Лицо у него стало злобное, колючее… Я тогда изредка приходила к нему убирать квартиру. Призналась, что сам пан профессор на экзамене внимательно выслушал меня, похвалил за ответ. Я рассказывала, как паны католики в нашем селе отбирали у православных землю. Профессор вручил мне презент – эту книжечку.

– А что за книжечка? – поинтересовался Микола.

– Смешная. В ней автор плюет на папу римского. Попробуй – доплюнь.

– И потому пан Шпехта на тебя озлобился?

– Да, представляешь?

Микола пояснил:

– Эту книжечку написал очень смелый человек. Его убили около вашего тира – за Стрийским парком… А книжечку я тебе найду. До недавнего времени она была в нашей сельской библиотеке… Правда, говорят, из райцентра приезжала комиссия. Опасные для ума книги изымала. Так что эту книжку могли и сжечь.

Около коровника Соломия задержала взгляд на собачьей будке. Будка была внушительной по размерам, рассчитанной не меньше, как на тигра.

– У вас есть цуцик?

– Да не один.

– Что-то их не видно.

– Сад берегут. Утром ты с ними познакомишься. Удивительная парочка. Они меня любят, а значит, полюбят и тебя.

Из глубины сада раздался собачий лай, узнали по голосу – хозяин вернулся. Старый Перевышко, согласно своим убеждениям, дал собакам ходовые прозвища: кобеля назвал Кучмой, а суку – Юлькой. Это породистые восточноевропейские овчарки. От Кучмы у Юльки – злое потомство. Не однажды, когда были щенками, они бешено облаивали старого Пунтуса, когда тот с посохом проходил мимо двора Перевышек.

Пока открывали калитку, Микола успел рассказать об этих замечательных собаках.

Во дворе молодых встретила мертвая тишина. Обычно в это позднее вечернее время старики сидели у телевизора. Еще позавчера Никита предупредил: ждите гостей. С Миколой будет необычная гостья – по всей видимости, будущая невестка.

– Она хоть корову доить умеет? – поинтересовался Андрей Данилович.

– Далась тебе корова! – недовольно бросила Клавдия Петровна. – Ты слышала, что Никита сказал: она – спортсменка. Мастер спорта.

Неожиданно между стариками возникла перепалка.

– Вот-вот! Мастера, они умеют только деньги доить, – заметил старик.

– Но не из тебя же, а из государства, – в свою очередь заметила старуха.

– А государство чье?

– Было наше…

– Сельская женщина должна все уметь.

Еще не видя своей будущей невестки, Андрей Данилович уже испытывал гордость за свою родню: не всякий дом может похвалиться выдающимися людьми. Даже у Алексея Пунтуса хлопцев полный двор, а видных людей – незаметно. Эта тема занимала Перевышек с той самой минуты, как по телеграмме брата Микола выехал в Россию.

Теперь старики с нетерпением ждали молодых. Должны были приехать еще вчера, но что-то их задержало. Видимо, на пропускном пункте. Местные жители по старой памяти через границу переходят, как было при советской власти, из одной республики в другую – без документов. Когда было одно государство, документы не требовались. И люди знали друг друга не один год. Теперь пограничники – хлопцы из соседних сел, контрактники. Им известно, что здесь живут по принципу: у каждого своя тропа. Люди для порядка соблюдают дистанцию – все-таки граница…

Старики вернулись в первом часу ночи. Они наведывались к знакомому украинскому пограничнику капитану Огнивенко, сыну старого друга. Родители Миколы попросили капитана, чтобы тот позвонил на заставу, уточнил: не задерживали ли за последние сутки Миколу Перевышку, жителя села Сиротино? Если да, то пусть отпустят, за ним пришли его родители.

«А если задержали в России?» – спросил тогда Андрей Данилович.

«Все равно отпустят, – заверил капитан. – Кто их будет кормить? Да и бумагу на задержание придется составлять».

«Что правда, то правда», – дружно согласились родители Миколы.

На всякий случай капитан позвонил в соседнее государство – на российскую заставу. Там этот звонок расценили как шутку. Местные жители ходят, как ходили раньше: кто-то ищет заблудившуюся телку, кто-то бежит в магазин за чекушкой. Здесь, как и в других пограничных селах, незыблемо действует правило торговли: в России открывают магазины на час раньше, чем на Украине, а на Украине закрывают на час позже, чем в России. Вот и бегают через границу граждане разных государств за одним товаром.

Кто-то в Киеве (разумеется, не от большого ума) поменял часовые пояса, что в Слободскую Украину вносило великую путаницу, особенно на железной дороге: кто время считал по-московски, тот, случалось, опаздывал, кто считал по-киевски, тот целый час слонялся по перрону, мог на столбах почитать все объявления.

– Пускай переходят, где им удобно, – ответила украинскому капитану российская сторона. – Попадутся – задержим.

– Слышали? – сказал Перевышкам капитан Огнивенко. – У нас бесследно еще никто не пропадал. Сами дорогу найдут, не дети.

И старики отправились домой, так ничего не узнав о судьбе Миколы и его предполагаемой невесты.

Но как же они были удивлены, когда на освещенной веранде своего дома увидели сына и незнакомую молодую женщину!

– Ну, слава богу, приехали без нашей помощи, – обрадовалась Клавдия Петровна и обратилась к мужу: – Нужно тебе было, старик, паниковать?

– Граница, – огрызнулся Андрей Данилович. – Тут и пристрелить могут. Свернешь с нейтральной полосы…

Их с веранды заметили, и старики прекратили спор.

Как вышли на пенсию, так все чаще стали спорить, притом по любому поводу. А повод, если есть желание высказаться, всегда найдется.

Веранда была ярко освещена. Долгожданные гости собирались ужинать. Перед ними стоял кувшин с молоком, нарезанный крупными ломтями хлеб домашней выпечки и глубокая миска с медом.

Микола суетливо поднялся.

– Это, дорогие родители, моя Соломия.

Андрей Данилович сразу чуть ли не официальным тоном:

– А как по отчеству?

– Зовите просто – Соломия, – робко произнесла долгожданная гостья.

– Ну, Соломия, так Соломия. В наших краях это редкое имя. Главное при имени – человек. Если он с мозгами, любое имя его украсит.

Клавдия Петровна обняла гостью и с близкого расстояния вдруг разглядела ее худощавое смуглое лицо: под глазами синюшные пятна, левая бровь глубоко рассечена. Отшатнулась в ужасе:

– Кто ж это тебя так, дочка?

За Соломию ответил Микола:

– В аварии побывала. В нашем деле аварии случаются часто.

Отец укоризненно взглянул на сына: при чем тут аварии? А шея? Тоже в кровоподтеках. Как будто волки зубами хватали. И, что еще было заметно, в больших темно-карих глазах – пережитый ужас.

«Нет, тут что-то посерьезней», – с тревогой подумали родители Миколы. – Кого это сын привез?»

Глядя на гостью, Андрей Данилович про себя рассуждал: «В селе на Соломию посмотрят – будет разговоров на всю округу. Вот тебе и спортсменка! Может, у нее такой спорт, что бьют куда попало?» Когда-то показывали по телевизору, как женщины избивают друг друга, случается, и калечат, а то и с ринга мертвых уносят. В Древнем Риме было такое.

«Слава богу, у нас не Древний Рим»…

А что за спорт у Соломии?

Потрясенная увиденным, Клавдия Петровна решила сегодня же спросить, кто ее так разукрасил? Может, и в самом деле есть спорт, опасный для жизни? Зачем тогда семью заводить? Сирот на Украине и так много. И Никита не женится, видимо, потому, что его заставили воевать. Раньше с теми же чеченцами жили в мире и согласии, вместе оберегали границы единой страны. И кому это взбрело в голову враждовать, как сто и двести лет назад?

Вид Соломии поставил перед стариками великую загадку.

– Вам вместе постелить или отдельно? – спросила сына Клавдия Петровна. Она уже решила поместить молодых в большую спальню: тут и воздуха больше, и живые цветы.

– Как желает Соломия.

Соломия за день так устала, что согласна была уснуть где угодно, лишь бы рядом слышать дыхание Миколы. Легли на открытой веранде. Холодный ветер с полей доносил запахи опустевшего осеннего сада.

Наконец-то молодые почувствовали, что остались одни (в квартире Никиты и в больничной палате Соломия вела себя, как в тюремной камере: там был не сон, а пытка, – мерещилась прослушка, потому и не покидало ощущение, что в доме даже твой кашель записывают на ленту).

Здесь никто тебя не записывал: говори хоть шепотом, хоть громко: ты – дома, снимай напряжение, как пропитанную соленым потом одежду. Родная хата – это лекарство для души, она излечивает даже, казалось бы, безнадежно больных.

Но только молодые увлеклись разговором, вошла мать. Поверх ватного стеганого одеяла набросила овчинный тулуп.

Под стеганым одеялом и овчинным тулупом скоро стало жарко. Микола с детства знал привычку матери: той всегда казалось, что ее дети во сне раскрываются. А на веранде и простудиться недолго.

Микола и Соломия спали почти под открытым небом. А небо-то осеннее, холодное. В иное время Соломия уснула бы сразу, но сейчас ей было не до сна. Она ждала, как выстрела, свинцовых слов упрека. Соломия догадывалась: до того, как встретиться с ней, Микола успел пообщаться с братом. Предстоял не сон, а разговор. И она решила начать его первая.

На всякий случай отодвинулась. Что-то Миколка знает, а что-то и не знает. Услышит – взорвется.

– Миколка, я беременна.

– Знаю. А от кого?

– От полевого командира Абдурханова. Его бандиты меня усыпляли, привязывали к койке. И этот жирный баран делал со мной что хотел. А когда я приходила в чувство, он меня бил по лицу.

– И как долго издевался? – тихо спрашивал Микола, остерегаясь, чтобы мать не подслушала. Мать спала в доме, через стенку. Отец ей приказал лечь на кушетку. У матери тонкий музыкальный слух. Но ветер шумел в деревьях, и ничего не было слышно.

– Почти месяц, – шепотом говорила Соломия. – Пока не забеременела. А ночью меня выводили в засаду, чтоб я отстреливала русских офицеров.

– И тебе после всего, что случилось, выдавали оружие?

– Представь себе, да… Не боялись. Но я следила только за передним краем. Молила Бога, чтобы русские не показывались, не заставили меня открывать огонь. Я то и дело поправляла прицел. Возмущалась, что к чужой оптике не привыкла. Русская оптика – что надо. А вот прибор ночного видения у американцев, пожалуй, не хуже. Хотя прибор изобрели израильтяне… А конструктор родился и долгие годы жил в России…

Соломии хотелось говорить о чем угодно, только бы не бередить душевную рану Миколы. Она ждала взрыва негодования: женщина, обладающая мужской силой, обученная приемам рукопашного боя, могла бы нокаутировать Абдурханова. Могла… Но полевого командира обслуживала целая свора церберов.

К нему ее приводили по утрам, сквозь одежду загоняли иглу со снотворным. Так обычно поступают, когда человек получает большую дозу радиации. Чтобы не ослеп, вводят атропин.

Первый раз все произошло так стремительно, что она даже опомниться не успела. И потом повторялось. Врезалась в память первая пытка.

…Она стояла перед Абдурхановым. Тот ей смотрел в глаза и мягко улыбался. Сзади подошли двое охранников и вдруг схватили под руки. Она почувствовала, как что-то кольнуло в левый бок. Боковым зрением успела заметить: сзади стоял врач отряда, француз, работавший по контракту. Она потеряла сознание.

Когда очнулась, Абдурханов уже одевался. В штабном кабинете никого не было: ни этих двух верзил из личной охраны полевого командира, державших Соломию, ни врача-француза, вогнавшего ей иглу под лопатку.

Откуда-то взялась кушетка, покрытая серым шерстяным одеялом. Значит, она лежала на кушетке. Как долго? Не помнила. Одежды на ней не было. Под сердцем ощущалась покалывающая боль.

– Иди, женщина, умойся. Ты вся в крови.

Соломия с трудом поднялась. Надо было смыть кровь. Но откуда она? Чья кровь? Пожилой горбатый старик подал ей серую тряпку. Она не обратила внимания, что это полотенце (такие – вафельные – выдают солдатам Российской армии). Полотенце, как застиранная портянка, было влажным, от него исходил омерзительный запах давно не мытого мужского тела…

Эту тряпку Соломия с негодованием бросила горбуну в лицо, по-русски произнесла:

– Что уставилась, грязная тварь? Не видел женского тела?

Старик умильно посмотрел:

– Ах, какой персик! В горах цены тебе не будет.

«Сволочь… – подумала с ненавистью. – Твою бы дочь вот так, вы б тогда всей бандой бросились бы в Страсбург, в ваш говенный Европейский суд».

В тот же день, ближе к вечеру, ее под конвоем увели на боевую позицию. Сам Масхадов был не доволен командой наемниц, переданных на участок бригадного генерала Абдурханова – за весь день наемницы из Западной Украины не застрелили ни одного русского офицера. За что этим титулованным снайперам платят огромные деньги? Пан Шпехта разъезжает по Европе, хвалится, что его девчата на соревнованиях берут призы и крупные денежные премии. Продает наемниц, как продают киллеров, – с авансом в пятьдесят процентов.

И в этот раз он взял аванс, в немецком банке пополнил счет на свое имя.

Соломии второй раз напомнили: для нее плохо кончится, если она не будет выполнять своих прямых обязанностей.

Горбатый ее заверил: угрозы можно не принимать во внимание, если она будет послушной своему хозяину.

Соломия попыталась пронести винтовку.

– Зачем она тебе? – спросил Абдурханов, когда горбатый нашел в ее рюкзаке в разобранном виде немецкую снайперскую винтовку военных лет.

Она попыталась оправдываться, что это всего лишь запчасти. Но горбатого обмануть не удалось. В годы войны он добровольно перешел на сторону Германии и до мая 1945 года служил в мусульманском батальоне.

Абдурханов допытывался:

– Принесла винтовку, чтоб меня убить? А ведь я буду отцом твоего ребенка. Выкормишь его, я тебя отпущу на Украину. Слово честного горца.

Этот «честный горец» был, пожалуй, самым коварным полевым командиром. Его опасался даже сам Масхадов. Он его знал еще по совместной службе в Советской армии. Если капитан Абдурханов расхваливает сослуживца, жди от него подлости.

Лейтенант Зорин женился на чеченке. Капитан Абдурханов стал другом его семьи. Осенью на боевых стрельбах нашли лейтенанта с перерезанным горлом. Следствие установило: почерк чеченца. Искали врагов лейтенанта Зорина. К этому времени распался Советский Союз. Было не до гибели русского лейтенанта. Президент Чечни Дудаев присвоил капитану Абдурханову звание генерала. И молодой генерал стал свататься к Зориной, но та во всеуслышание сказала: «Ты меня сделал вдовой, чтобы жениться на мне». Эти слова ей стоили жизни…

15

В первую ночь на Слобожанщине молодые уснули только на рассвете. Не уснули, а притихли.

– Я тебе рассказала, как было, – осторожно призналась Соломия, и то лишь только после продолжительной паузы.

Молодые долго молчали. Как всегда, молчание нарушила Соломия:

– Решай – быть нашей любви или мы ее похороним в эту же ночь? Если похороним, я сегодня же уезжаю к моим родителям на Лемковщину.

– А ребенок?

– Его я убивать не стану. В нем есть и моя кровь, моей даже намного больше. – И вроде вне всякой связи: – Евреи мудрей всех народов оказались. Они, как утверждает Варнава Генрихович, даже в свою конституцию записали: евреем является всякий, рожденный от еврейки. А мы, украинцы, да и русские, по родителю, а не по родительнице определяем национальность… Вот я, когда рожу, не по насильнику дам отчество…

– Он будет Миколаевич, – почти шепотом произнес Микола.

Соломия прижалась в его плечо лицом – оно было мокрым от слез. Эта сильная женщина с твердым мужским характером, оказывается, умела плакать. А ведь Ядвига, побывавшая с ней в горячих точках, где порой и мужчины не в силах удержать слезу, когда-то заверяла Миколу, что ее подруга и под пыткой не заплачет.

Микола терялся в догадке: что же сейчас заставило Соломию плакать?

Они долго молчали. День уже вошел в свои права. За тополями, поредевшими к осени, всходило оранжевое солнце. Его утренние лучи высвечивали на небесной скатерти крохотные тучки. Ночью над степью поднялся ветер и пригнал их сюда, как телят на водопой. Порывистый ветер сотрясал веранду, а в сердцах молодых бушевала буря.

Молодые заново переосмысливали свое будущее. От их слов, которые они услышат друг от друга, будет многое зависеть, и в первую очередь их дальнейшая судьба.

В этот раз первым нарушил тягостное молчание Микола:

– Может, с родителями посоветуемся?

– Только не с моими.

Она уже предпринимала попытку поговорить на эту тему, когда представилась возможность увидеться с братом-отпускником, солдатом французского иностранного легиона, и его африканской семьей: женой-берберкой и двумя малолетними детьми. Не получилось тогда семейного разговора. Стоило признаться, что ее суженый – хлопец из Восточной Украины, как тут же на нее набросилась мать:

– Он кто – схидняк? Как же ты посмела? Они же москали!

– Я его люблю, мамо.

– Она его любит! Надо ходить в костел, ума набираться. Москали, – надрывно кричала мать, – лишили жизни Степана Бандеру, нашего славного легиня.

– А он скольких лишил? – перешла на крик и дочка. – Восточная Украина от него стонет.

– То кара Божья! – кричала мать, чтобы слышали соседи, набожные католики, тайком носившие продукты в потайные схроны. И, как затравленная волчица, с пеной у рта, кинулась к мужу: – Ты чуешь, Марко? Ты позволил дочке шляться по свету… Дошлялась. Следующий раз вернется коммунисткой… А… наплодила я детей на свою голову… Сниму с детей проклятье… Сниму! Подамся в Ватикан смывать грехи с детей моих непутевых.

– Тогда заодно подавайся и в Мекку, – с ухмылкой отозвался Марко Куприянович.

Мать Соломии была на грани помешательства. Набожная женщина, наслушавшись проповедей, полезла в политику. Теперь политика мстила за ее темноту.

– А при чем тут Мекка?

– Ха! И сынок наш, твой любимец, тоже махнул рукой на твоего папу римского.

– Чего мелешь?

– Не мелю, а признаюсь тебе, как на исповеди: сын просил меня, уезжая, не говорить тебе, что он стал мусульманином. Иначе не купил бы красавицу-берберку…

Мать взвыла, как волчица. Еще бы не взвыть! Жизненные устои набожной семьи католиков рушились, как рушатся стены крепости, подмытые бурными водами горной реки.