Текст книги "Предчувствие смуты"

Автор книги: Борис Яроцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц)

6

Гостя посадили в коляску. Микола занял место сзади Ильи, рукой придерживая длинные волосы. Был он без каски, каску пришлось отдать гостю. Гость спросил было: а вдруг гаишник? Илья, повернувшись к гостю, одарил его белозубой улыбкой, весело прокричал:

– Мы сами себе гаишники.

Расстояние в пятнадцать километров покрыли за десять минут. Илья показал гостю, как он считал, класс езды по сухой грунтовой дороге.

– Ну как? – ожидая похвалу, спросил гостя.

Гость молчал, стряхивая с себя черноземную пыль.

– Как вам езда?

– Лихо, – ответил гость без восторга. – Как вы думаете, это хорошо, когда вы сами себе гаишники?

– Тут гаишников не бывает.

– А на магистрали?

– Встречаются. Там, где кусок платной дороги. Но эта дорога только прокладывается.

Зенон Мартынович не сразу признался Миколе о цели своего визита. Все выглядело так, будто он приехал знакомиться с родителями Миколы, поблагодарить их за правильное воспитание сына, а заодно предложить сыну, чтоб он какую-то тысячу гривен заработал на свадьбу.

– Он что – женится?! Микола женится? – растягивая слова, не поверила своим ушам Клавдия Петровна. – Он как приехал, о свадьбе – ни звука.

– Мы ему на Львовщине подыскали невесту, работящую, симпатичную, не гулящую.

– На ком же он женится, если не секрет?

– Есть одна дивчина. С лица хоть воду пей. Студентка. Мастер спорта. Крупная, сильная. Будет вам дарить крепких красивых внуков.

– А корову она доить умеет? – под руку спросил Андрей Данилович. Он был ошарашен известием не меньше супруги. – Какая сельская дивчина не умеет доить корову? Народная артистка Украины София Ротару, и та корову доит. Конечно, не всегда. Когда приезжает с гастролей. Это чтоб парного молочка попить.

Клавдия Петровна одернула мужа:

– Далась тебе корова. Мы же собрались ее продавать?

– А дети пойдут?

– Пунтус обещает молочную кухню…

– Жди… Не надо было разорять колхозного коровника, – вступила в перебранку Клавдия Петровна. – Сначала всё развалили… Теперь, кто разваливал, тот и восстанавливает. Только разваливали колхозное, а восстанавливают частное… – и к мужу: – Что ж ты молчал, когда разваливали?..

Спор переходил в политическую дискуссию. Быть свидетелем перебранки гость не имел желания. Зенон Мартынович, извинившись, попросил Миколу показать ему окрестности Сиротина.

На околице села, в роще серебристых тополей, Зенон Мартынович передал письмо от Соломии. Микола не знал ее почерка. Письмо было без обратного адреса, но почерк женский, красивый, каллиграфический, без единой помарки. Бумага розовая, с голубком в левом верхнем углу. От письма исходил еле уловимый запах каких-то духов.

Миколу насторожило не изящество самого письма, а его содержание. Уже с первых строк он почувствовал, что Соломия к нему в устной речи так никогда не обращалась: «Коханый, солнечко мое»… Говорила проще: «Миколко»…

Прочитав письмо до конца, понял: чужое. Соломия якобы просила подателя этого письма, то есть Зенона Мартыновича, оказать ему какую-то услугу. Уточнять не стала.

– А что за услуга? Может, я не сумею.

– Сумеешь. Дело не сложное. Нужно съездить на Северный Кавказ, – сказал Гуменюк, как будто речь шла о чем-то незначительном.

– Там же война, Зенон Мартынович! Нужен пропуск… – Микола начал было перечислять, что для этого требуется. Но просвещать Гуменюка все равно, что учить ученого. Этот спец умеет, как Микола случайно подслушал, человека превратить в заводной механизм, чтоб тот действовал в любой среде по воле хозяина. Удивляло, что девчата безропотно выполняли все его поручения, а был он всего лишь старшина, и то в запасе. Вот Шпехта – это фигура…

Письмо наводило на раздумья: Соломия ли писала, а если и писала, то под чью-то диктовку? Могла ли она спешить, выписывая каждую буковку?.. Спешкой тут и не пахло. Тут было что-то другое. Но вслух высказывать сомнение Микола не решился.

И вдруг дерзкая мысль ударила в голову, как молнией пронзила его сознание. Мысль эта зрела уже не первый месяц, но приобрела законченную форму при читке этого пахнущего незнакомыми духами письма.

«За кого он меня принимает? – спросил себя Микола, не показывая вида, что удивлен необычным предложением. – Видимо, принимает за недалекого сельского хлопца, хотя и с дипломом инженера, без ума влюбленного в молодую женщину, каких на Лемковщине не так и мало. А может, проще: он считает, что мне позарез нужны деньги? Что я готов на заработки ехать куда угодно?»

Глядя в глаза львовскому гостю, он уже хотел было отказаться от опасной затеи, если бы не услышал: «Соломию надо выручить».

– Нужен выкуп!

– Денег у тебя не хватит. Но их можно заработать.

«Ладно, для Гуменюка – я всего лишь лопоухий схидняк, – с грустью заключил Микола. – А на чем ехать?»

– Зенон Мартынович, вы видели, какой у меня транспорт?

– Вижу. Бедно живешь.

– Не то слово. Мой транспорт в утиль пора. А бизнес, как вы знаете, пешком не делают. Мой диплом если и пригодится, то не в селе. Вот Илюха приглашает на уборочную. Постоять за штурвалом комбайна. Может, и вы у него поработаете? Комбайн – агрегат не сложный. Я вас обучу за один день. Постоим на капитанском мостике. Помечтаем.

Микола попытался увести гостя в сторону, чтобы не думать о поездке на Северный Кавказ.

– Нет уж, уволь меня от подобного удовольствия. – Гуменюк сдержанно засмеялся. – А сколько я мог бы заработать, например, за неделю?

– Гривен пятьсот.

И, словно вдруг, предложил:

– А ты, Микола, не хотел бы за неделю тысячу?

– Долларов?

– Ну, не рублей же. Притом за одну поездку.

– Куда?

– В Чечню. Уазик получишь. Доверенность оформим на твое имя.

Микола опешил. А Зенон Мартынович продолжал:

– Если поездка окажется удачной, машина останется тебе.

– И тысяча долларов?

– И тысяча долларов.

– Заманчиво. Но боюсь. Нужен пропуск.

– Будет.

– Вы представляете поездку от Сиротина до Чечни?

– От Коломны до Гудермеса, – уточнил Гуменюк. В его темных, как древесный уголь, глазах появился веселый блеск. Микола соглашался! Но так ему только показалось.

Микола выдвинул неожиданное предложение:

– Один – не поеду. Бог с ней, с тысячью. Своя жизнь дороже.

И тут же:

– А что везти?

– Вот это мова! – Опять в глазах Гуменюка веселый блеск. – Повезешь из Коломны пустой гроб, а из Чечни – гроб с покойником. – И уточнил: – Случайно попал под обстрел один корреспондент. Сам он галичанин. Газета попросила меня посодействовать в доставке убитого. И я о тебе подумал: «А почему бы хлопцу не заработать лишнюю копийчину? Дать немножечко разбогатеть. Гроши на дороге не валяются. У тебя, как я понял, намечается свадьба. А что это за свадьба, если у жениха в кармане только шелуха? А может, и шелухи нет. Родичи корреспондента грошенят не пожалеют…

Микола еще не осознавал, но почувствовал, что это афера, притом опасная. Надо не грубо, а деликатно отказаться, найти какую-то невинную отговорку. И он ее вроде нашел.

– Корреспондента не повезу, – признался гостю. – Тут что-то политическое. А я от политики держусь, как от злой собаки, – на расстоянии. Я, Зенон Мартынович, каждый день смотрю телевизор. Показывают, что чаще всего убивают корреспондентов и тех, кто их обслуживает. А я только начинаю жить. Если Соломия меня и в самом деле любит… она не могла такого написать… или кто-то ее заставил…

– Что-то… – поправил Зенон Мартынович. – Обстоятельства заставили.

Микола высказал свое мнение:

– На соревнованиях обычно думают о соревнованиях.

– И все-таки просьбу надо выполнить, – твердил Гуменюк.

– Не повезу, Зенон Мартынович. Я вас уважаю, Соломию люблю… Попросите ехать на Урал или в Сибирь – поеду. А это куда дальше Грозного… Повезу и доставлю во Львов или еще куда. А с Кавказа… Если б я не знал обстановки… Там служит мой брат. Он сапер… Боюсь. Опасная затея.

Это был робкий отказ, продиктованный якобы чувством страха за собственную шкуру. Но Гуменюк не затем почти сутки дышал вагонной пылью, чтобы услышать отказ.

И тогда Гуменюк тронул другую струну – напомнил, что Соломия вынуждена обратиться к нему, своему любимому, ей нужно избавиться от чеченских боевиков.

– Она что – в Чечне?

– В плену.

Новость оглушила Миколу. Он долго смотрел в угольные глаза неожиданного гостя. Уточнил:

– Она в плену или добровольно?

– Хочешь сказать, волонтером? Ее туда заманили… Работу предложили… Денежную, разумеется. Ты же знаешь ее трудное материальное положение. А работа дает ей шанс с долгами покончить…

Гуменюк вздохнул, будто сам был в безвыходном материальном положении, из которого легко не вырваться.

– Ох, эти женщины! Не могут без долгов…

Микола догадался, что это за работа. Что же касается безвыходного материального положения, об этом он слышал впервые. В разговорах она даже не намекнула, что ее семья – отец и мать – испытывают в чем-то нужду.

После экзаменов, в ожидании выпускного вечера, он в приватном порядке ремонтировал холодильники, заработал около тысячи гривен. Мог бы половину удружить. Но она ничего не говорила о своей нужде, даже не намекала, а он не допытывался.

– Ядвига с ней?

– Да… – угрюмо произнес Гуменюк. – Заманили девчат, как последних дур… Боюсь, как бы их не продали в рабство.

– Что, и такое возможно?

– Брат мой! Это же Чечня! Дело имеем с азиатами.

– Зенон Мартынович, а вы их во Львове расхваливали, – вроде невпопад напомнил Микола.

– То во Львове! Так надо было. Нас Европа хвалит. Нам доверяет. На что папа, что заправляет Ватиканом, и тот к русским кавказцам относится благосклонно… А Львов – это Европа. Так что мы не имеем права от нее отгораживаться. Иначе нас не поймут. И в помощи могут отказать. А без помощи Европы и вообще кого угодно Украина никогда не будет самостийной. Львов станет столицей державы… Я боюсь, мы доживем до такого времени…

– Но есть же Киев!

– Киев слишком близко к России. Для нашей соборности это опасно. Когда-то Украина была до самой Волги… Ты учил историю? По-нашему.

– Когда было учить, Зенон Мартынович? Я же был студентом. А студент учит только то, что выносится на экзамен… Спросите меня про холодильные установки. И отремонтирую, и установлю. И за оружие вы знаете. Ваши спортсмены на меня не в обиде: никого не подвел.

Гуменюк, так и не получивший согласия, едет ли Микола в Гудермес или остается в Сиротине, спросил, ради чего совершил вояж через всю Украину:

– Так готовить на тебя документы?

– И на Илью Пунтуса.

– Тогда имей в виду, свой заработок разделишь на двоих. А он согласится, твой Пунтус?

– Согласится. Ему деньги ой как нужны! У него кредит не погашен. Растут проценты.

– А как его жнива?

– Жнива подождут. За четыре дня управимся. Если ничего не помешает. На той неделе ездили из райцентра. Тоже за трупом. Чеченцы перехватили, заставили открыть гроб. Под видом трупов провозят наркотики.

– И что?

Микола усмехнулся.

– Пожелали: «Возить вам – не перевозить».

– А где перехватывали?

– На Ставрополье. Они, Зенон Мартынович, контролируют всю трассу до самого Ростова. Отнимают наркотики и деньги. Если вы нанимаете, расплачивайтесь дома. В дороге только трупы не отбирают.

– А гробы?

– Смотря какие. Шикарный могут и отобрать. Чеченцев тоже убивают и тоже хоронят. Обычно в приличных гробах. А шикарные, случается, и отрывают. В том году раскурочили могилу наместника президента. Его случайно подстрелили. На охоте. Наместник схлопотал пулю в затылок. Только пуля оказалась не из ружья.

– Значит, кто-то свою тысячу заработал, – мечтательно произнес Гуменюк. – И вы неплохо заработаете. Я на тебя надеюсь. Крепко надеюсь. Не знаю, как Илья…

– Илья будет рад. А что касается меня, мою денежку вручите Соломии… Я понял, с Украины вы летите на Балканы. Туда, где соревнуются в стрельбе… И Соломию увидите. На словах ей передайте: не женское это дело – зарабатывать таким макаром…

Эти слова Гуменюку не понравились: он понял, на что намекал Микола. Ни на какие Балканы он не полетит: оказывается, Миколе известно, что самолеты Украины совершают чартерные рейсы из Симферополя в Грузию, но никак не в Сербию. И то летают лишь по ночам и только над морем.

Гуменюк вдруг поскучнел. Глухо произнес:

– Она в горах. Вернется не скоро.

Это было похоже на правду. Микола проникал симпатией к людям, которые не врут. А врали ему довольно часто. Сельчане привыкли к тому, что врут им по радио и в печати, и уже не считали зазорным соврать ближнему. Но, как ни странно, Микола верил Илье Пунтусу, хотя с презрением относился к его отцу, который всегда пакостил Перевышкам.

7

Илья не скрывал от Миколы, что ему нужно погасить кредит, взятый в прошлом году на покупку комбайна. И если сейчас он не расплатится с банком, останется без урожая. Уже и для сельчан не секрет, что банк – это хищник, живет тем, что ловит простаков, не сумевших вовремя погасить кредит.

Своим детям умные отцы подсказывают, и Миколе отец подсказывал: «Не зевай, хлопче, но соразмеряй свои желания с возможностями. Думай головой, а телу не давай лениться, тогда из тебя получится хозяин».

Конечно, в наше время, чтобы долго не разгоняться до зажиточного хозяина, легче всего украсть. Но коль ты не при власти, воровать опасно. Власть, какая б она ни была, это гарантия, что тебя жестоко судить не будут: воруй на здоровье, но делись с теми, кто тебя всегда может выручить.

Несколько раз вытаскивали Алексея Романовича Пунтуса в бытность его председателем. Выручало его еще и то, что он был членом бюро райкома партии. В верхах ходило мнение, что член бюро любого масштаба воровать не посмеет – постыдится. Алексей Романович стыдился и… воровал. Какой-то очень грамотный адвокат, взявшийся его защищать, когда тот деньги за проданное на выставке колхозное зерно положил в банк на свое имя, тогда назвал товарища Пунтуса клептоманом. Члены бюро хором спросили: что это? Адвокат ответил: «Неодолимая тяга к воровству». Все дружно закивали: чувство знакомое.

Хлопчики не пошли в отца, видимо, потому, что, как считала их мать Валентина Леонидовна, бурлила в них горячая кровь не Алексея Романовича. А вот предпринимательская жилка – качество приобретенное, тут ни дать ни взять школа Алексея Романовича: в большей или в меньшей степени все хлопчики – авантюристы.

И Зенон Мартынович Гуменюк уже при первом деловом разговоре обнаружил в Илюше авантюриста, и это облегчило его задачу: на Кавказ поедут вдвоем, оба хорошо водят машину. Микола отлично стреляет изо всех видов стрелкового оружия, но стрелять – боже упаси, на первом же блокпосту обыщут, и взятка тут вряд ли поможет.

Московским скорым Зенон Мартынович убыл в областной центр. Отсутствовал двое суток, на третьи в середине дня пригнал в Сиротино не обещанную «газель», а подержанный уазик. Точно такими машинами с армейскими номерами транспортируют раненых.

На имя Николая Андреевича Перевышки была выписана доверенность и три пропуска в прифронтовую зону: один – на уазик, один – на водителя и один – на сопровождающего – родственника погибшего.

Непонятным было одно: почему за гробом требовалось ехать в Коломну? Легче гроб сколотить на Украине, в том же Сиротине. Что-что, а сиротинские мужики гробы мастерить не разучились, и, пожалуй, никогда не разучатся: гробовщик – профессия почетная и вечная.

Вручая документы и деньги, еще раз посмотрев на паспорта, Зенон Мартынович пожелал командированным крепкого асфальта и ясной погоды. Напомнил:

– В пути продукты не покупать, все имеется в ларце, включая чай и питьевую воду. Спиртное – ни-ни. Вернетесь – хоть залейтесь. За все отвечаешь ты. – Зенон Мартынович обкуренным пальцем показал на Миколу. – Вопросы?

– У меня, – отозвался Илья. – Аванс будет?

Гуменюк промолчал. Повторять очевидное, уже однажды сказанное, он не любил. Лишнее напоминание о деньгах – плохая примета.

8

Выехали на уазике, который пригнал Зенон Мартынович. Было раннее утро. Путь лежал на Валуйки. До пересменки успели проскочить таможню.

Таможенник, розовощекий здоровяк лет сорока, с русыми острыми усами, которого все, кто пересекал границу, называли Вась Иваныч, то есть Василий Иванович, служил на этой таможне давно – года полтора. Служить дольше начальство не позволяло, давало и другим сослуживцам заработать на машину или на квартиру. Многие пересекающие границу знали особенности этой службы, и те, кто наиболее часто провозил запрещенное, отстегивали таможенникам не скупясь.

Илья с таможенником поздоровался, как со старым приятелем:

– Здорово, Вась Иваныч! Граница на замке?

– А, это ты, Пунтус? Куда следуешь?

– За гробом.

– И этот с тобой? – показал на Миколу, сидевшего за рулем.

– Мой водитель.

– Прошли пограничный контроль?

– Само собой.

– А почему порожняком? Насколько мне помнится, ты всегда кого-то везешь. Небось, пол-Слобожанщины перетащил в Москву.

– То было раньше, Вась Иваныч. Не желают москвичи коллекторы чистить, асфальт укладывать. Для этого есть хохлы. Слыхал о такой новой постсоциалистической народности? Теперь начинаем возить их обратно.

– В гробах?

– В гробу, – как бы в шутку поправил таможенника.

Тот, в свою очередь, как ответственное лицо, задавал дежурные вопросы:

– Наркотики, оружие имеются?

– Зачем рисковать, Вась Иваныч? В тюряге нюхать парашу нет надобности. На свободе работы много даже у безработных.

– И то верно, – согласился Василий Иванович и все же на всякий случай заглянул в бардачок, не поленился приподнять резиновый коврик, открыл двухлитровый китайский термос. Как специалист, внимательно понюхал.

– Собачку пускать?

– Чисты мы, Вась Иваныч. Как слеза Иисуса.

– Ну вот что, слеза Иисуса, в Задонске перед коммерческим мостом на вас выпустят Цуцика, – предупредил таможенник.

Никто сейчас порожняком не ездит. Да и глупо было бы гонять за рубеж почти грузовой автотранспорт ради двух человек…

– И что вам взбрело в голову ничего не прихватить запретного?

– Можно было разве что пару проституток, – ответил шуточкой Илья. – Да в Москве наш товар не первой свежести. Первой надо искать в Эмиратах. Туда уже копыта навострили наши украиночки. Там для них обильный подножный корм.

Пока шла милая беседа старых знакомцев, Микола молчал. В самый последний момент перед отъездом он заметил в багажнике на видном месте небольшую канистру из-под масла. На вопрос: «Что в ней?» Илья подмигнул, загадочно произнес: «Керосин. Приржавевшие болты срывать».

Микола знал: у собаки-сыщика от керосина с агрессивной жидкостью пропадает нюх. Керосин предназначался для сыщика. Сейчас Василий Иванович отвинтит пробку и понюхает. Если это и по правде керосин, конфискует: керосин в пластмассовой таре провозить нельзя. Если это самогон, тем более провозить нельзя, но если это лекарство, настоянное на самогоне, провозить можно, но в небольших количествах.

Василий Иванович еще раз понюхал. Помолчал. Потом, как бы спохватившись, глубокомысленно изрек:

– Первач?

– Да, белена, настоянная на перваче. Суставы лечит.

– Тогда поделись.

– Посуда имеется?

– Я – мигом.

Василий Иванович принес литровую банку. Илья не поскупился – налил доверху.

Спустя две минуты слобожанские путешественники были уже за границей, то есть в России. Вскоре в долине степной речки Тихая Сосна показался населенный пункт, нисколько не похожий на город, а всего лишь на станицу с белыми хатами-мазанками в окружении вишневых и яблоневых садов.

– Зачем везешь растирку? – поинтересовался Микола.

– Известно ведь – мертвеца растирать. Вдруг оживет, – ответил Илья, в ухмылке обнажая золотую фиксу.

– А я думал, то первач.

– Ты, Коля, угадал.

– А что ж Василий Иванович? Не угадал?

– И он угадал. Нюхом. В этом крае литр первача обменивается на бутылек меду. А в Москве бутылек свежего меда обменивается на доллары. А доллары, как тебе, Коля, известно, обмениваются на что угодно, и не в последнюю очередь на квартиру в областном центре, а то и в самой Москве…

Илья говорил складно, ровно, убежденно. Травить он любил кому угодно и сколько угодно. За это его любили товарищи. В селе он получил прозвище Балабон.

На мосту через Дон с незапамятных времен стоял пост ГАИ. Народ придирчив, особенно к тем, кто что-то везет, на ком можно поживиться. Машину останавливать почему-то не стали, хотя на ней был украинский номер. Сиротинцы подумали было: может, Василий Иванович в эфир нужное словечко бросил? Как-никак, они с Ильей хорошие знакомые, чуть ли не друзья, притом старые. А старый друг, как известно, лучше новых двух.

Микола заметил: при подъезде к Задонску Илья начал было волноваться, а это верный признак того, что напарник везет наркотики. А куда он их запрятал, знал, видимо, он сам. У него свои правила, и одно из них он соблюдал неукоснительно: действуешь в паре – не во все тайны посвящай напарника. Илью отец учил: чтоб твоя тайна осталась при тебе, поменьше раскрывай рот для постороннего уха. И друг может быть с посторонним ухом, а уж начальник – тем более. Если о нем ты знаешь что-то такое, чего не должен знать никто, не намекай даже начальнику, что ты владеешь его тайной. Он позаботится, чтоб ты замолчал.

И все же напарник опаснее начальника: ты с напарником работаешь, как правило, без свидетелей, то и дело подставляешь ему затылок. В нужный момент тайна двух становится тайной одного. Такое в жизни бывает.

Эту истину крепко знает старый Перевышко. Об этом он своим детям нет-нет и напомнит. Ведь человеку свойственно забывать, а если человек молодой и у него в голове сквозняки гуляют, к тому же он твой сын, как тут не напомнить? Врагом может быть кто угодно, и не в последнюю очередь твой напарник. Напарника в большинстве случаев выбираешь не ты, а тот, кто над ним или же над тобой. Если вы из одной конторы.

Микола догадывался: Илюха едет в Россию не с пустыми руками. Что-то Зенон Мартынович вложил ему не в руки, а в голову.

Гуменюк имел разговор не только с Ильей, но и с его родителем. Алексей Романович Пунтус, будучи человеком осторожным и хитрым, давно, еще с советских времен, научился делать только верные шаги. Страна может ошибиться, а он – нет. У него, как у полководца, тактика подчинена стратегии. И детей он передвигает, как гроссмейстер фигуры на шахматной доске. У него Илья – это конь, а конь в руках шахматиста прямо не ходит.

Прямо не шел он и сейчас, согласившись поработать на Гуменюка – посетить воюющую Чечню.

Удивляло Миколу одно: как быстро еще вчера незнакомые люди, один всю жизнь проповедовал идеи советской власти, другой всю жизнь мечтал свалить советскую власть, – нашли общий язык. Вот и сын Алексея Романовича владеет тайной, которую от Миколы стараются скрыть. Получается: здесь какая-то загадка. Но какая? Микола уже сожалел, что согласился на рисковое предприятие с Ильей Пунтусом. Отец предупреждал, но не его, а Никиту: от Пунтусов держись подальше. И Никита держался, но не от Юли.

От почтальона отец узнал, что Никита переписывается с Юлей, дочерью Алексея Романовича. «Не хватало еще породниться с Пунтусами», – бурчал отец, теребя усы.

Клавдия Петровна знала Юлю как прилежную ученицу, тихую, не болтливую, не показывающую, кто у нее отец. Юля и внешне, и умом пошла в мать – фигуристая, смуглолицая, улыбчива и лишнего не скажет. Хорошая была бы жена для Никиты.

Пыталась объяснить Андрею Даниловичу, что старый Пунтус при новой власти уже не тот, не бахвалится своей партийностью, из партии вышел, правда (ходит молва), партбилет почему-то не сжег.

И вот Перевышко узнает, что Пунтус предложил Миколе поездку в немирную Чечню. И он согласился.

Если бы не просьба Соломии, не ее крик о помощи, Микола не сел бы за руль, чтобы тело какого-то мертвеца, по всей вероятности, польского журналиста, переместить с Кавказских гор на Карпатские.

Сейчас любой дальнобойщик рискует получить пулю в лоб и поэтому держит под рукой если не монтировку, то что-то посерьезней. Слава богу, оружие производит любая страна, а в любой стране есть умельцы – мастера золотые руки.

Таким умельцем был Микола Перевышко, но в мире рынка спросом пользовался Илья Пунтус, и то потому, что отцу его, а значит, и ему, сыну известного отца, любая власть позволяет безбедно жить. Илья, как и его отец, расхваливал новую власть и с омерзением отзывался о старой, советской. Это Миколу злило. Ведь он, Илюшка, прежнюю власть не видел – был слишком мал. В те годы мал был и Микола, но они оба чувствовали дух семьи. Ежедневные разговоры родителей, их дела и поступки приучали детей разумно жить при новой власти…

А годы идут. Страна дробится, становится маленькой, смотришь на нее, как в перевернутый бинокль, и люди, кажется, уменьшаются в размерах. Невольно в глубине души возникает чувство незащищенности. В наше смутное время бояться надо людей: в них все больше коварства. И что любопытно: коварству их никто не учил, как не учили и звереть. На лекциях по политэкономии ему твердили, что человек – продукт своего времени, что во дворцах мыслят иначе, чем в хижинах. А кто его обратно загнал в хижину? Из хижины прадед выбирался с помощью винтовки. А деду, отчасти и отцу, задурили голову близким коммунизмом. Ловкие словчили – пробрались к власти, поделили страну. Правнукам все начинать сначала: жизнь, что волна прибоя, сметает один мусор, приносит другой…

– О чем задумался, де-ти-на? – спросил нараспев Илья. У него было приподнятое настроение: благополучно проскочили таможню и контрольный пост ГАИ.

Он опять сидел за баранкой. Уже сказывалась привычка: если ты в автомобиле, веди машину сам. Он вел, наметанным глазом смотрел на мокрое шоссе, изредка, словно мельком, поглядывал на задумавшегося напарника.

Илья не догадывался, что мыслями Микола был в прошлом, спрашивал себя: «Неужели и я… оскотиниваюсь?».

Вчера отец по какому-то поводу вдруг раскричался: «Дожили… Никому нельзя верить. Измельчал народ. Уже не врут, а брешут, как кобели цепные…» Он и еще что-то выкрикивал. Мать его успокаивала, даже в рюмку валерьянки накапала. Он и мать обложил чуть ли не матом, хотя вскоре извинился. Еще долго тонкие усы его дрожали, как вибрировали. Так и не успокоился, пошел в боковушку спать.

В тот вечер Микола спросил у матери, что с отцом, на кого он рассердился? Мать ответила, как отвечают несмышленышу:

– На жизнь нашу баламутную.

А кто сейчас на жизнь не сердится? «Была бы Соломия рядом и никто бы ей не угрожал, разве б я в Чечню согласился?»

Он думал о Соломии как о близком человеке, который волей случая оказался не по своей вине в горах Кавказа, среди людей, способных зарезать всякого, кто им не понравится. По московскому телеку показывали, как чеченцы режут русских контрактников: схватил за волосы, как барану, запрокинув голову, кинжалом по горлу чик – и нет человека.

У них все просто. Так могут зарезать и женщину.

«Какая же сволочь упрятала Соломию в горы?» – ожесточаясь, спрашивал себя Микола и не находил ответа.

В тот вечер, помнится, отец смотрел передачу из Чечни. Месяц назад Москва передала, что там военные действия прекратились, началась мирная жизнь, а Киев показал такие картинки, такую резню, что это уже не война, а истребление Российской армии руками немирных чеченцев. Бородатые верзилы в защитной униформе давали мальчишкам, по существу еще детям, кинжалы дамасской стали, и юные ичкерийцы резали русских военнопленных, молодых ребят, недавно призванных на военную службу.

А как же тогда горцы, те же чеченцы, поступают с теми, кто военную службу считает своей профессией?

Отец, несомненно, думал о Никите. Если б узнали родители, что уже и второй сын направляется в горы Кавказа, и, попади он к чеченцам, велика вероятность, что и Миколу какой-то чеченский мальчишка зарежет, как барана.

На вопрос отца: «Куда это тебя Балабон втравливает?» Микола, пряча глаза, неопределенно ответил: «Что-то из Коломны привезти. А один, без напарника, в дальней дороге… сам понимаешь».

Отец предостерег: с Пунтусами лучше не связываться. Мать – наивная душа – отца успокоила: дескать, смуглый западен, приехавший к Пунтусам, пообещал Миколе хорошо заплатить. Это он хлопцев нанял. О гробе, о мертвеце – ни слова.

Знали бы родители, что не Илья Пунтус, а их сын Микола – главное действующее лицо, о деньгах для Миколы даже не было и речи. Да если бы он сказал правду, что едет выручать девушку не в Коломну, а в огненное пекло, откуда без широкой огласки развозят по России убитых и раненых, ни за что не отпустили бы. Отец мог сказать: девчат на свете много, а жизнь у тебя, Микола, одна. Мать, по всей вероятности, промолчала бы, но взглянула бы на сына такими умоляющими глазами, что тот засомневался бы: стоит ли ехать, вернешься ли живым?..

Миколе еще рано было признаваться родителям, что у него есть девушка-западенка, звать ее Соломия (такие имена на Слобожанщине вряд ли встретишь). Признаться, откуда она, и тут же отец полезет с уточнениями: а кто ее родители, а не воевал ли ее отец в повстанческой армии? К этой армии у старого Перевышки были свои счеты.

Осенью сорок пятого года была задушена удавкой сестра Андрея Даниловича – Зина, тетка Миколы и Никиты. Ее, выпускницу Лисичанского педучилища, послали на Западную Украину учить грамоте хуторских ребят.

…К ней пришли среди ночи. Набожная хозяйка, женщина лет пятидесяти, на стук сразу же открыла дверь, будто ждала гостей. Всех гостей она знала в лицо: уже около года готовила им пищу и относила в схрон. Как-то она пожаловалась, дескать, учительница чужой веры, не католичка. Лесные гости перерыли вещи постоялицы, в кармане ее праздничного костюма нашли комсомольский билет на имя Занаиды Даниловны Перевышки. Хозяйка попросила: «Только не убивайте ее в моей хате». Ее не убили – ее задушили. Спустя неделю ее тело чекисты нашли в густом непролазном терновнике.

Хозяйка всем набожно хвалилась, как она пыталась спасти учительницу, просила извергов не убивать ее… Три года спустя пойманные лесовики признались, что хозяйка просила их казнить безбожницу…

Историю жизни и мученической смерти своей тетки Микола знал уже в детстве. И когда он познакомился с молодой волынянкой и выяснил, что его тетка учила детей на соседнем хуторе, он ничего не рассказывал Соломии о своей казненной тетке: а что, если Кубиевичи участвовали в казни? Сколько их таких невинных погибло, посланных по распределению на Западную Украину?

И Соломия о своих родителях не откровенничала. Она помнила только, как однажды к ее отцу приехал побратим. Друзья изрядно выпили и плотно закусили, и, уже поддатые, стали вспоминать, как они в Прикарпатье громили партизан деда Ковпака. Особенно смаковали эпизод с поимкой схиднянки Шуры, партизанской медсестры. Бахвалились, как Шуру, раздетую и разутую, привязали тугими косами к сосне, а сосну подожгли. Плененная партизанка Шура сгорела под пьяный гогот вояк украинской повстанческой армии.