Текст книги "Предчувствие смуты"

Автор книги: Борис Яроцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)

8

За Доном свернули с ростовской магистрали. Шоссе, донельзя разбитое тяжелой техникой, вело на украинскую границу.

Не доезжая Бугаевки, где должна размещаться русская таможня, не стали испытывать судьбу, свернули с шоссейки и, поколесив по бездорожью, выбрались на незнакомую хуторскую улицу. Улица – это четыре двухквартирных кирпичных домика советской недостройки: бетонные крылечки в две ступеньки без фундамента – прямо на грунте. Поблизости – размытая дождями канава, доверху наполненная мутной водой. В канаве копошились утята. У самого крыльца приютился забрызганный грязью трактор «Беларусь» с работающим двигателем.

– Никак тракторист на обед прикатил, – догадался Илья.

– Добычу привез. – Микола показал на мешки, сваленные у порога.

– Добычу везут ночью, – уточнил Илья. – Сам возил. Знаю.

Время было предвечернее. Солнце опускалось в темно-лиловую тучу, предвещая ливень. С запада, со стороны Украины, тянуло сыростью. Украина уже умывалась ядреным дождем.

На крыльцо вышел худенький парнишка, с виду подросток. Синяя клетчатая рубашка, пятнистые армейские брюки и тяжелые кожаные ботинки делали его старше своих лет. Копна рыжих волос, придавленная кепкой с крохотным матерчатым козырьком, придавала ему беспечный вид. Он заметил уазик, направился к нему.

– У матросов есть вопросы? – спросил, улыбаясь. Коль остановились, что-то им надо. А что – понятно. Граница – рядом, машина хоть и с российскими номерами, а парнишка сразу же предположил: везут контрабанду.

Местные трактористы подрабатывают, когда приходится через границу перегонять фуры с тяжелым грузом. Но все равно с пограничниками приходится делиться, иначе когда-нибудь обязательно подловят, и хозяину трактора, не говоря уже о контрабандистах, придется где-то повыше отстегивать круглую сумму, а то и лишиться транспортного средства.

– Вижу, вопросы есть.

– Нам нужно на Меловое. Где-то тут самая прямая дорога? С нас магарыч, – мгновенно пообещал Илья.

Тракторист, не сделав с крыльца ни шага, улыбчиво покрутил носом, учуяв привычный запах.

– Мертвец?

– Он самый. С Кавказа.

– «Груз двести»?

– Точно. Боимся завонять таможню… Так мы в объезд.

– Напрасно вы, – заговорил парнишка. – Пограничники покойников не осматривают, им только покажи справку, что труп – жертва локального конфликта. Ну и на себя документы. Они при вас?

– Само собой.

– Был случай, – продолжал парнишка, – года три назад. Ехали цыгане. Четырьмя подводами. Направлялись в Румынию на цыганское кладбище. Везли хоронить бабушку. Но пограничники знают, кого обыскивать. И представьте себе, в брюхо старухи-покойницы ее сыновья зашили полпуда наркотика… А собачка, умная такая, принялась обнюхивать старушку и вдруг – завиляла хвостиком… Пограничники погоны недаром носят…

На каждой таможне всегда можно услышать что-то экзотическое. Хлопцам было не до баек. По выражению невольных слушателей хозяин трактора понял: путешественники торопятся.

– Вы спрашиваете, как проехать на Меловое? Видите курган? Старинный. Ему несколько тысяч лет. Еще до рождения моего дедушки, но уже при советской власти, на нем поставили тригопункт. Железный. В наше время кто-то его выкопал и сдал в металлолом. Мы утверждаем, что это дело рук хохлов, хохлы валят на кацапов.

– Короче, – оборвал исторический экскурс Микола.

Парнишка не смутился, продолжал, но уже по существу:

– На Меловое, значит, за курганом рулите вдоль абрикосовой посадки. Упретесь в канаву. Она уже заросла терновником. Когда-то это был противотанковый ров. Моя бабушка говорила: в войну его рыли воронежские студенты. Немцы сюда не пошли – свернули на Сталинград… А вы сворачиваете влево, там есть полевая дорога, она ухабиста, но уазик пройдет. Это и есть государственная граница.

– Далеко?

– Километра четыре. Только имейте в виду, у русских пограничников пересменка с семи до восьми, у хохлов – на час позже.

– И что – целый час граница без замка? – Илья сделал наивно-удивленное лицо.

– Замок, ребята, для блезиру… Раньше тут никогда границы не было. У вас, говорят, своих прикордонников некуда девать. А у нас пограничник – вещь дефицитная. Поэтому служит много девочек… Каждая двух овчарок стоит. Но лающих не хватает. Наши пограничники в Венгрии покупают восточноевропейских. За валюту, конечно. Я тоже хочу купить. Моя законная всю холку мне перегрызла: достань щенка-волкодава у пограничников. Время-то смутное… Без ствола жить можно, а вот без волкодава в открытой степи – беда…

Паренек оказался донельзя разговорчивым. Скучно ему одному весь день наедине с трактором. Это не лошадь, на которую можешь прикрикнуть, а то и замахнуться кнутиком…

– Спасибо, друг, – остановил его Микола. – Ты нам очень помог.

За совет и знакомство с историей здешнего края Илья отсчитал парнишке сорок рублей – ровно на бутылку водки. Самогон стоил дешевле.

– Я и от «зелененьких» не откажусь, – признался тракторист.

– Чего нет, того нет.

– Я к чему это… Машина больно знакома… Весной точно такую же вытаскивал из грязи. Мужик расплачивался долларами… А травки у вас, случайно, не найдется?

– Что ты, друг! Наркота на Украине – товар самый опасный. Найдут – на жизнь блямба.

Паренек весело хмыкнул:

– Ничего себе демократия! Мы такой никогда не допустим.

Еще немного побеседовали, уже как старые знакомые, расспросили о приграничной жизни хуторян. До темного времени суток оставалось часа три. Границу обычно преодолевают в сумерки – поздно вечером или рано утром. И об этом паренек напомнил.

– Ты хоть двигатель заглуши, – подсказал ему Микола. – Солярка – не вода из колодца. Это раньше, при советской власти, оставшееся в баке горючее выливали. По израсходованной солярке засчитывали трудодни.

– Вот была жизнь! – изумился парень. – Легко начальников охмуривали! Теперь хозяин у меня крутой. Это все его поля. Тут был совхоз. Он взял его в аренду. Вместе с постройками.

– Никак бывший директор?

– Не. Директор в Москву вернулся. Там он еще раньше купил себе квартиру… Новый хозяин – из Дагестана. Марат Сабирович. Может, слышали?

– Услышим, – заверил Илья. – Он случайно мертвецов не принимает?

– Говорят, новые русские скупают все.

– На мертвых не делают бизнеса.

– Ну мало ли что? – Илья попытался шутить: – Вдруг на Украине наш мертвец не подойдет по размеру?

– На вашем месте я бы его давно прикопал.

– С гробом?

– Зачем? На гроб всегда покупатель найдется.

– А ты с мозгом, парень. Как тебя звать?

– Володя… Владимир Владимирович.

– Ты уже третий такой.

– Владимир Владимирович?

Илья принялся перечислять:

– Был поэт. Из-за несчастной любви с собой покончил. Потом был пилот, на истребителе в Чечню летал… По телеку показывали. А третий Владимир Владимирович – это ты, человек Марата Сабировича.

– Я – сам по себе…

– Вот это – голос! – Илья театрально поднял руку.

Микола, опасаясь, что парнишка может шутку напарника понять как насмешку, мягко улыбнулся, дескать, нашел кого с кем сравнивать… Сколько таких Владимиров Владимировичей на свете: одни пишут стихи, влюбляются и стреляются, другие летают в Чечню, тоже влюбляются, но не стреляются.

Судя по его наивному взгляду, шутка до него не дошла.

Главное – простились, как старые друзья. А в степи дружба – это торжество жизни…

Ливень накрыл уазик в тот момент, когда хлопцы преодолевали противотанковый ров. Сколько лет минуло, а ров напоминает о себе крутым глинистым откосом. В летнюю пору, когда долго не бывает дождей, трава на нем выгорает, даже ковыль делается тусклым, желтовато-блеклой, как волосы старого человека. И только низкорослые цветы бессмертника – белые, розовые, фиолетовые – долго покрывают весь косогор. Цветы сухие, как прах. Их вместе с ковылем ставят в вазы, чтобы они напоминали, что в этой далекой степи было лето, и вечно будут лета, пока живут на земле люди, влюбленные в свою землю-кормилицу.

Осенью, когда небо заплачет обложными дождями и за тучами надолго исчезнет солнце, мокрая глина станет хуже ледяного нароста. Даже стальные цепи, надетые на колеса грузовиков, мало помогают. А что говорить о малосильном уазике?

Буксовали долго. Дождь полоскал машину, мыл дорожный асфальт, наполнял кюветы. Молнии разрывали тучи. Черная, как тушь, темень – за два метра не видно ни зги.

– Включай фары! – командовал Илья.

– Ты хочешь к пограничникам? Заметят и схватят.

– Не боись, труп конфискуют. – Илья, как всегда, невесело шутил.

Микола приказывал:

– Дуй к этому, как его, Владимиру Владимировичу. Без трактора нам хана.

– Может, сразу махнуть в Москву? Там тоже есть Владимир Владимирович. Он тебе покажет, как нарушать государственную границу.

Илья признался:

– Я дорогу уже не помню. От запаха мертвечены балдею, как от наркотика.

Микола ругнулся. Накинув на голову брезентовую куртку, отправился на хутор, не будучи уверенным, что в такую погоду Владимир Владимирович согласится пригнать сюда свой трактор.

Не земля, а каток. Подошвы скользят, ноги разъезжаются. Жалко было туфель, купленных на отцовские деньги. На свои купить не мог. Всю валюту, что заработал на ремонте холодильников, он великодушно отдал Соломии – ей долляры были нужнее: она на международные соревнования ехала за свой счет.

Соломия отказалась было принять такой подарок, но Ядвига настояла:

«Чего уж там, бери. Дают от чистого сердца».

И Шпехта о том же, но с другим подтекстом: «Мера всех вещей – деньги. По логике этих же вещей, ты должна Миколу финансировать, чтоб он крепче тебя любил. А получается, что он заранее оплачивает свои же услуги. Тут, дивчино, одно из двух: или он тебя покупает, или он больной на голову».

Соломия крепко размышляла над словами шефа. Варнава Генрихович дал ей возможность хорошенько подумать: кто же на самом деле этот молодой схидняк? А вдруг он кем-то подослан? С его умением владеть оружием он давно мог стать миллионером, но почему-то не стал. Смутная догадка осенила Соломию: хлопец еще живет в прошлом – стыдливость у него в крови.

Первым на этот его недостаток обратил внимание адвокат Шпехта. «Ты Миколе преподай урок, – намекнул Соломии. – Расскажи, как стал великим легинем Степан Бандера. С нашим президентом мы его провозгласим героем Украины!»

Хотела Соломия возразить своему шефу: «Какой же он легинь? В очи ему кагэбист чвиркнул капельку отравы – и легиня не стало»…

Нет, на душегубство она не пойдет. Миколу она любила… А тут Шпехта со своим уроком…

Соломия ломала себе голову: как поступить, чтобы шеф остался доволен и чтобы урок не повредил Миколе.

Брошюрку, которую ей дал пан Шпехта, она даже показывать не рискнула. На Слобожанщине знали, кто такой Бандера и сколько зла натворил на западе Украины. И не только на западе. Горе не обошло и семью Перевышек. Тетку-учительницу замучили бандеровцы. Когда Микола рассказывал, как удавкой душили тетку, Соломия за кого-то заступалась, не зная за кого: «Цего не могло буты. Цэ тоби набрехалы. Можэ, вона сама накинула на себе шворку? Вона ж не добровольно поихала. Ее послалы…»

В брошюрке приводились факты, о которых многие стали забывать. Сейчас уже никто не вспоминает, как в годы войны подростки из гитлерюгенда с обессиленных военнопленных снимали кожу. Из этой кожи – чтоб на ней обязательно была татуировка – немецкие мастера делали абажуры и другие поделки.

«Такую брошюру, – сказала себе Соломия, – пусть сами немцы читают. Может, она им еще пригодится».

А тогда она и сама не знала, на что немцы способны. Ей было до боли жалко тетку Миколы. По его словам, тетка девчонкой приняла лютую смерть. Не вступи она в комсомол, может, и живой осталась бы…

Соломия боялась даже себе признаться, что и на ней уже есть кровь. Но себя она оправдывала: «Так то ж москаливська…»

9

Владимир Владимирович не удивился, увидев на крыльце насквозь мокрого одного из водителей уазика.

– Выручай, друг.

Из глубины квартиры донесся недовольный голос хозяйки:

– Кого там нелегкая?..

– Тоня, это хохлы, которые с мертвецом.

– Что им надо?

– Из ямы вытащить.

– Плащ не трогай. Мне утром на ферму.

– Знаю. Спи. Вернусь не скоро.

Трактор стоял под навесом, и под навесом договорились за сто рублей отбуксировать уазик на курган – там уже Украина. Тракторист достал из багажника трос, отнес куда-то в темноту. Микола с недоумением:

– А трос туда зачем?

– Там у меня столб закопан. Если трактор забуксует, я его лебедкой. А заодно и ваш уазик, – признался тракторист. – Мне приходится и фургоны вытаскивать. Не вы же одни тут застреваете… Выручаю… Ну и какой-никакой, а все-таки мне заработок. С фургона я беру когда триста, а когда и пятьсот. Зимой только и работа.

За разговором подъехали к «месту заработка». Владимир Владимирович тросом подцепил уазик, и трактор легко выдернул его из колдобины, потащил на бугор, где в хорошую погоду ориентиром служил скифский курган.

Тем временем дождь заметно ослабел. В свете тракторной фары смутно просматривался свежий след грузовика – какая-то машина, уже под ливнем, проскочила только что: контрабандисты – люди рисковые – все согласовано со временем суток и с погодой.

– А пограничники нас не засекут?

– Наши подъедут завтра, – говорил Владимир Владимирович, закуривая очередную сигарету. – Отстегну им тридцатку.

– За что?

– Они тоже люди. Их дети тоже кушать хотят. А что касается ваших пограничников, то есть прикордонников, вас они перехватят километров за пять отсюда. Сторгуетесь. У них такая же такса. Берут гривнами. Поблизости негде менять валюту.

– У нас рубли.

– Лучше отдайте гривнами. Курс – один к пяти.

Опять налетел дождевой шквал. Ночь стала как чернила. Ребята пригласили тракториста в уазик – переждать. Но тот наотрез отказался.

– Не могу… Тоня меня как нюхнет – подумает, что я из гроба. Удивляюсь, как вы дальше с таким грузом?

– А нам привычно, – произнес Илья. – Не с розами дело имеем.

– Понятно, свое… не воняет, – напомнил тракторист с благодушной улыбкой.

На его мокром загорелом лице дрожали капли влаги. Он был доволен, что с ним щедро расплатились.

– Вы, ребята, поезжайте, а я постою. Как подниметесь на бугор, мигнете фарами, я буду знать, что вы на Украине. А если попадетесь, смело говорите: вам привет из России от Владимира Владимировича. Пограничники меня хорошо знают… Имейте в виду: в мире нет иной государственной границы, которая была бы предельно дружеской, как наша. Тут хотели даже пограничный столб вкопать, но начальство, видимо, посчитало, что это глупость – столб долго не простоит: или границу ликвидируют, или столб утащат. В степи каждое бревно в хозяйстве не лишнее.

Через полчаса невидимый отсюда уазик уже за границей поднимался на бугор. На гребне, предполагая, что Россия позади, сделали остановку, включили дальний свет, несколько раз мигнули фарами.

Вышли из машины, в шуме дождя какое-то время смотрели на восток. Наконец заметили луч, пробивавшийся, как показалось, из-за бугра. Еще раз светом посигналили. А дождь все шумел, поливая ночное пространство. Не скоро в ответ фара мигнула – это светлое пятно исчезло на мгновение и снова появилось, но уже перемещалось, удаляясь.

– Уехал, – сказал Илья. – И мы тронемся по нашей Украине.

Впереди блестело мокрое шоссе. Изредка возникали при дороге кустики шиповника. На них угадывались розовые гроздья.

До самого Айдара так и не встретилась ни одна живая душа.

Возникало ощущение, что пограничники дружественной страны сами себя не опасаются.

10

Вернуться во Львов, не увидевшись с Алексеем Романовичем Пунтусом, Гуменюк не мог. Посылая на Слобожанщину своего помощника, адвокат Шпехта имел далеко идущие планы.

По стечению обстоятельств, Пунтус больше, чем кто-либо, подходил для выполнения нескольких заданий. Одно из них было от польского журналиста Климента Запитецкого – нелегально переслать из Москвы в Грозный два миллиона долларов для оплаты снайперов-наемников. Второе задание: вывезти из Чечни тело убитого в перестрелке корреспондента газеты «Варшава выборча».

Два разных задания Варнава Генрихович объединил в одно. Зенону Мартыновичу он так и сказал: «Одним выстрелом убьем сразу двух зайцев, а гонорар отхватим, как за два».

По всем прикидкам так оно и получалось. Варнаве Генриховичу не в новинку было хитрить. Это он подсказал Гуменюку, на какую наживку клюнет Микола Перевышко.

– Посылать нужно двоих. Второго подыщи по месту жительства Миколы. И – выезжай немедленно, – наставлял он своего помощника. – Труп имеет свойство портиться.

– А если его забальзамировать? – предложил Гуменюк. – Как фараона в Египте.

– Чтоб тело сохранить хотя бы на месяц, – пустился в разъяснение Варнава Генрихович, – нужно нанять десяток профессоров-анатомов, лабораторию, материалы… – И тут же уточнил: – Когда бальзамировали товарища Котовского – на Украине его пока еще помнят, – обошлись без профессоров. Был спирт и саркофаг. Заспиртованный Григорий Иванович лежал, как миленький, при всех регалиях и не портился.

– Лежал, пока был заспиртованный…

Историю с бальзамированием Котовского Варнава Генрихович знал, как свою жизнь.

– А что случилось потом с телом вашего легендарного полководца?

– Мне говорили, его предали земле, – показал свою осведомленность Гуменюк.

– А до этого?

– Была война. Пришли румыны. Разбили саркофаг, спирт выпили, а тело закопали… Почти три года лежал труп в жирном черноземе и не совсем испортился… Так что, Варнава Генрихович, ход моей мысли верный. Вот только где в Чечне достать бочку спирта? Чеченцы, они хоть и мусульмане, но нормальные люди. В Грузии я видел, как они пьют чачу.

На эту затею Шпехта махнул рукой:

– Пусть замораживают. Для поляка слишком высокая честь – бальзамировать. И спиртовать не будем – опасно. А вот как в дороге замораживать – медики проинструктируют.

На том и решили: Микола – специалист по холодильным установкам, вот он в дороге и будет у трупа журналиста поддерживать минусовую температуру.

– Захочет ли Микола ехать в Чечню? – высказал сомнение Гуменюк.

– Захочет, – заверил Шпехта. – Он же любит Соломию! А любовь способна толкнуть человека на любую глупость. Этой легенды мы и будем придерживаться. А что касается Пунтуса, ты уже встречался с папским прелатом, нунцием. У него есть интерес к целинным землям южных областей России. Пунтус согласится держать в своем селе передаточный пункт пересылки в Россию религиозной литературы. Но сначала вам предстоит убедиться, что местные жители за вознаграждение, разумеется, согласятся познакомиться с католическими ценностями.

За неделю пребывания на Слобожанщине Гуменюк встретился с нужными людьми. Ему даже не верилось, что многое из намеченного получается так легко и просто.

Люди по обе стороны границы еще не понимали, что их разделяют не на день и не два, а на годы, а может, и на десятилетия, и линия раздела уже проходит, как в центре Европы – у немцев и поляков, испанцев и французов. Нужно было пережить не одну войну, положить в могилу не одну тысячу солдат, что, например, немцы и поляки еще долго, если не на века, будут питать вражду друг к другу. Даже совсем недавно, когда эти два народа строили социализм, и тогда государственная граница представляла собой проволочное заграждение, где каждый метр оснащен современной электроникой, под неусыпным наблюдением пограничных нарядов.

Мирные жители пограничной зоны – те же пограничники. Каждый незнакомый человек – на подозрении.

Здесь, на Слобожанщине, Гуменюк убедился, что украинцы и россияне – по существу пока еще один, неразделенный народ. Потребуется время, особенно усилия дальнего зарубежья, чтобы люди по обе стороны границы почувствовали, что они – разные народы. Вот тогда и рухнет многовековая русская цивилизация.

Шпехту он обрадует своими наблюдениями. И прелату будет что доложить. Пусть только не скупится на вознаграждение.

В бодром настроении Зенон Мартынович направлялся в районную больницу. Утро было тихое, солнечное.

На Восточной Украине солнце встает раньше, чем во Львове. Вся Украина жила по львовскому времени – на час позже Москвы. И Новый год встречала своеобразно. Один украинский президент даже книгу выпустил под названием «Украина – не Россия», призвал «громадян ни в чем не подражать россиянам». И там, где его могли слушать, неустанно твердил: «У нас даже время должно быть свое».

Зенон Мартынович ехал рейсовым ПАЗиком, рассчитанным на восемнадцать посадочных мест и вмещавшим пятьдесят человек, не считая детей дошкольного возраста.

Стоять пришлось на одной ноге. Весь проход был забит мешками, сумками, ведрами, ящиками. Пахло огурцами, яблоками, укропом.

Зенон Мартынович стоял на правой ноге, левой уперся в чей-то мешок с картошкой, обеими руками держался за спинку расшатанного кресла. На двух креслах поместились четыре подростка, судя по одежде, учащиеся ПТУ. Они с восторгом обсуждали новшество, введенное местной властью.

– Было ПТУ, теперь мы – лицей! – с гордостью подавал голос чернявый, подстриженный «петушком».

Сосед, широколицый, с монгольским разрезом глаз, то ли утверждал, то ли спрашивал:

– А кого лицеи выпускали раньше?

– Ну не электросварщиков же, вот как тебя.

– Пушкина выпустили! – воскликнул, судя по цвету кожи и кудрявой шевелюре, не очень далекий потомок русского поэта.

– А сколько нам нужно Пушкиных?

– Это кому это «нам»?

– Ну, Украине.

– Обойдемся и двумя-тремя гениями, – отозвался самый маленький, светловолосый, с воспаленными глазами. – А то памятники негде будет ставить. Земля теперь денег стоит, – сказал и закашлялся.

«Больной, а травкой балуется?» – предположил Зенон Мартынович.

Потомок русского поэта оттопырил большие коричневые губы, весело засмеялся:

– У нас на Украине и так гениев, как собак нерезаных. Их только надо видеть.

– Тоже мне – скаут.

– Теперь в каждом райцентре гимны сочиняют.

– И у нас?

– А мы что – не рыжие?..

Четвертый подросток, накрыв лицо форменной фуражкой, спал. «Наверное, тоже не чистой крови, – недобро подумал о ребятах Зенон Мартынович. – У схидняков почти ничего украинского». Здесь, на Слобожанщине, он услышал песню «про хлопця, який из Африки привиз шоколадную дивчину», а заодно – бабушке показать ее африканских внучат. И вот, как поется в этой песне, «бигають по хати чорни та губати…»

Зенон Мартынович брезгливо шевельнул коротко постриженными усами, отвернулся от ребят. Для него это уже не украинцы. Ему вспомнился разговор с Варнавой Генриховичем. Речь зашла о будущем украинской нации. «Украину как географическое понятие из словарей не выкинуть, – вальяжно рассуждал адвокат. – Но как долго будет жить украинская нация?» Он открыто издевался над поэтом, написавшим «Ще не вмерла Украина». На его запавших до синевы выбритых щеках цвела едкая ухмылка: «Поэт чувствовал зыбкое будущее украинской нации». И он, Зенон Мартынович, горячо возражал: «Наша нация живет уже пятьсот лет. Она будет вечной, как солнце на небе!» И тогда Варнава Генрихович осадил неуча философской мудростью: «Всякое начало имеет свой конец».