Текст книги "Предчувствие смуты"

Автор книги: Борис Яроцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)

13

Неожиданно застучала коробка передач. Решили заглянуть. Уазик не ахти какой агрегат, оба водителя в этой технике разбираются досконально. А если полетела шестеренка? Запчастей с собой не прихватили. Но есть деньги. Их дали на бензин и на поборы гаишникам.

– Будем искать сервис, – предложил Илья.

Где искать? В разрушенном городе? Да в город и не пустили. По дороге сплошные КПП. Микола отправился пешком на КПП саперного батальона. Может, здесь помогут? Здесь служит брат Никита Перевышко. А его, по словам дежурного, все знают.

И надо же – вот везение! – знакомый прапорщик буквально наскочил на Миколу.

– Перевышко! Я же вам сказал, брат в госпитале, в Воронеже.

– Мне нужно показать машину. Застучала коробка передач…

– Отойдем в сторону. Рассказывай. А что ритуальная фирма? У них же целый парк машин. Есть и уазики. Точь-в-точь, как ваш, тут частенько бегает. Возят гробы и мертвецов. Вам своего мертвеца вручили?

– Вручили. Под расписку, – усмехнулся Микола. – Вонючего и не в нашем гробу.

– А в каком же?

– В простом.

– А куда же ваш? Продали?

– Не мы… Моему напарнику мельком удалось увидеть, как наш гроб разобрали на брусочки…

Прапорщик насторожился. Отошли от КПП. Сели на скамейку.

– Ну, рассказывай, как приняли? – торопил прапорщик озабоченного украинца.

– Приняли хорошо. Даже очень. Накормили, напоили. Угостили гаванскими сигарами.

– Это они могут. Гробовозов принимают по-разному.

Прапорщик пристально взглянул в темно-карие глаза Миколы, словно в них искал разгадку: чем удалось этим украинцам расположить к себе чеченцев? Далеко не ко всем славянам чеченцы относятся одинаково: одним – пуля в голову, другим – шашлыки из баранины. Одни украинцы для них – враги смертельные, другие – желанные гости, чуть ли не братья по крови.

Прапорщик Тимофей Магаров – друг Никиты Перевышко – служил в Чечне с мая прошлого года и, будучи человеком острого ума и зоркой наблюдательности, за год успел убедиться, что эта война ведется на измор Российской армии, а может, и всего русского народа. По его твердому убеждению, войну уже можно было давно закончить, если бы командование было заинтересовано в мире на Кавказе.

Тимофей Макарович – коренной москвич, сын известного военного историка, преподавателя Военной академии, уволенного из Вооруженных сил в октябре девяносто первого года, назвавшего некоторых членов Политбюро агентами влияния. На Кавказе он служил оператором в электронной разведке. То, о чем отец знал в общих чертах, сын изучил досконально. Картина вырисовывалась неприглядная. Некоторые штабные офицеры ставили в известность чеченских полевых командиров, где и когда Российская армия будет наносить удары. Боевики Ичкерии успевали подготовить минные заграждения, выдвинуть снайперов.

Будучи в Москве, Тимофей Магаров посетил редакцию газеты, где раньше печатал свои очерки. Изложил редактору свое видение чеченской войны.

– Боевики усердно воюют, когда к полевым командирам поступает валюта.

– Откуда валюта?

– Из Москвы.

– Есть факты?

– Пока нет. Но они будут.

– Вот когда будут, тогда и напишите.

На том и расстались.

Прапорщик был уверен, что разговор не вышел дальше редакторского кабинета. Но когда он вернулся из отпуска, его в этот же день пригласили в особый отдел, и знакомый капитан, улыбаясь, весело спросил:

– Ну и как же из Москвы поступает валюта басаевцам?

– Почему из Москвы? – растерянно переспросил обескураженный прапорщик. Он не сразу догадался, что о валюте из Москвы говорил с редактором газеты, которая могла бы поведать России правду о финансировании чеченских боевиков.

Капитан-особист, зная Тимофея Магарова как соседа по квартире не один вечер провел с ним за чашкой чая, не стал объясняться загадками, откуда такая информация, спросил прямо:

– Ты куда ходил? В какую газету? К главному редактору? Да редакторы – они же первые стукачи… Эх, Тимоха, Тимоха. У нас хоть и весьма свободная демократия, но закладывают нашего брата военного эти гражданские сволочи. Уму непостижимо!

Далее был разговор сугубо приятельский, ведь вместе Афган прошли, а кто под пулями Афган прошел, тот товарищу не устроит подлянку, даже если он особист кондовый. Об этом капитан лишний раз напомнил соседу-прапорщику:

– Ты с желтыми газетчиками не связывайся. Коммерческая пресса всегда была продажной.

– А кто же нас продает?

– Кто не хочет с нами дружить.

– Но вражда стоит больших денег.

– Вот вражду между нами наши недруги и оплачивают, – говорил капитан. – Если в Чечню не поступает валюта, военные действия прекращаются.

– Но как вернуть нашу дружбу?

– Как?.. Вернем, но не скоро, – сказал капитан и тут же спросил то ли себя, то ли прапорщика: – А все же, как из Москвы поступает валюта?

– Колесами.

– Какими?

– Резиновыми.

– Резали баллоны… Чеченцы оказались хитрее нынешних чекистов… Хотя эти еще не чекисты. Но и те, которых уволили как ненадежных, тоже ушами хлопали… Был один видный чеченец, стремительно поднимался, как Горбачев. Много напакостил. Как Горбачев. Его фамилия – Авторханов. Абдурахман Авторханов.

– И чем он кончил?

– Стремительно поднялся и… слинял. Показательный национальный кадр. Авторханов начинал учителем в сельской школе. Приняли в партию, в обком забрали. Оттуда – в Институт красной профессуры. Работал в ЦК. Где-то что-то сказал не так, его арестовали. Потом выпустили. Потом опять арестовали. Опять выпустили. Уже шла Отечественная война. Послали на восток принимать грузы от союзников. Там он и сбежал за границу. А ведь был он, говорят, не глупый, в Институте красной профессуры получил солидные знания, после войны преподавал в Русском институте американской армии.

– И где он теперь?

– До недавнего времени жил в Мюнхене. В войну его расстрелять не сумели, а наша нынешняя власть сделала его иностранным членом Академии естественных наук

– Значит, и его правнуки будут нам пакостить…

Прапорщик Магаров был не первым, с кем контрразведчик заводил подобный разговор. И Магаров под впечатлением недавнего разговора с капитаном решил побеседовать с украинцами, привозившими гроб из Коломны. Он надеялся, что разговор получится, ведь этот украинец – брат знакомого прапорщика.

Тема деликатная, в лоб не спросишь. Но он спросил:

– Вам хоть заплатили за привезенный гроб?

– Обещали родственники убитого. И то заплатить не мне, а моему напарнику.

– А вам?

У Миколы чуть было не сорвалось с языка: «Я же невесту выручал». Пауза длилась недолго. Врать не хотелось и правду не скажешь.

Магаров глядел в темно-карие глаза Миколе Перевышко, пытался найти в них беспокойство.

Говорят, чувство страха генами не передается, но загадка в этом какая-то есть.

– Вы деньги везли. Не так ли?

Микола, не теряя бодрости духа, молча достал из нагрудного кармана потрепанный кожаный бумажник, раскрыл, на стол вытряхнул содержимое.

– Вот эти десятки – из дому. А эти передал мне посредник. Родственники убитого журналиста попросили его найти подрядчиков. Окончательный расчет, когда тело будет во Львове.

– А если тело не доедет до Львова?

– Довезем.

– Но вы же сами утверждаете, что в салоне можно будет задохнуться?

– Попросим доплатить.

Магаров посмотрел на ассигнации. Спросил:

– А сотенные откуда?

– Из Коломны. Когда грузили гроб… Дали откупаться от гаишников.

– А с гробом ничего не передавали? Ну, в виде узелка, ящика?

– Вы имеете в виду кошелек с деньгами? Нет, не передавали.

– Ну а если бы передали, как плату за услугу?

– Не вижу логики…

– Своего рода аванс.

Микола хмынул: спрашивает, словно следователь. И на вопрос вопросом:

– С авансом через всю Украину?.. Тогда гроб легче выбросить вместе с покойником, и налегке по степи – на Слобожанщину. Нам граница не помеха. А что касается денег, деньги спрячем, но не повезем с собой.

– Побоитесь?

– Пожалуй, да. Пусть где-нибудь полежат. Украина – та же Чечня, только без чеченцев. За годы перестройки мы так озверели, что режем всякого, если есть чем поживиться.

– И все же в Чечню деньги приходят, – держал нить разговора прапорщик Магаров. – Каким образом?

– Как вернемся из командировки, спрошу нашего посредника. Хотя нам с вами, товарищ прапорщик, вряд ли придется когда-либо встретиться… Жалею, что с братом не свиделся.

– Свидитесь.

– Да, но не здесь.

Прапорщик недоверчиво взглянул на Миколу, видимо, подумал: «Какой украинец откажется от легкого заработка?» Был бы Илья рядом, он уточнил бы: «Поедем, мы же слобожане, земля вокруг исхожена нашими дедами и прадедами».

Кто здесь бывает, говорят: слобожане не совсем украинцы и не совсем русские. Селились на свободных землях, главным образом по берегам степных рек. Здесь реки текут с севера на юг и многие впадают в маленький Дон. Поэтому его называют Донец. Украшает он степные просторы уже не одно тысячелетие.

Но земля и тогда не пустовала, жили здесь половцы, пастухи-скотоводы, осколки племен великой степной империи, простиравшейся от Желтого до Черного моря. Империя просуществовала каких-то семьдесят лет – воинственная верхушка выродилась в богачей-паразитов, не способных управлять страной. Ловкие соседи раздробили империю на куски. Богачи-паразиты поставили всюду своих наместников, те, в свою очередь, пустили во власть своих жен и любовниц. А женщина во власти – верный признак того, что империю ждут великие потрясения.

Часть третья

1

Человек упрямо стремится угадать свою судьбу, а там уж какой она окажется: счастливой или нет, – не угадаешь. Главное – человек не пассивно созерцает действительность, а постоянно ищет. В неустанном поиске люди находят свое счастье.

А найти его ой как непросто! В этом убедился Никита Перевышко, взглянув с надеждой на Тамару Калтакову, вдову своего командира. Уже перед самой смертью, придя в сознание и увидев перед собой своего надежного друга, капитан запекшимися губами прошептал:

– Не оставь Тамару…

Его слова Никита понял как просьбу всячески беречь эту женщину, подарившую миру кареглазую девчушку с ямочками на щечках. Девчушке дали имя – Клава. Так звали мать Никиты, учительницу слобожанского села.

Калтаковым понравилось это имя. Его и узаконили в свидетельстве о рождении.

С тех пор светловолосой девчушке Никита доводится крестным отцом. Значит, он не случайный дядя, а желанный родственник. Сам Бог велел ему проявлять заботу об этих женщинах.

К великому несчастью, черный день не обошел эту семью. Верно говорят: судьба армейского офицера – самая непредсказуемая.

Не стало главы семьи. Тамара все еще не могла оправиться от шока. Гибель Михаила воспринимала как страшный сон, который продолжается с перерывами; боялась на ночь в своей квартире оставаться одна, поэтому лампочка в прихожей горит постоянно.

Тамара всегда прислушивалась к шагам в подъезде: вдруг умолкнут на лестничной площадке третьего этажа? Вдруг щелкнет замок? Михаил возвращался из командировки обычно поздно вечером, а то и за полночь. Пока в теплый бокс поставят технику, пока командиры взводов доложат, что техника на месте, в готовности к выезду, время идет, и Клавочка в ожидании папочки незаметно засыпала, а Тамара все прислушивалась к звукам, ждала.

У жен офицеров вырабатывается особое чутье на ожидание мужей с учений, а если из горячих точек – все равно, что с фронта.

С тех пор, как похоронила Михаила, Тамара часто посещала кладбище (оно по дороге к больнице), приносила на могилку под красную звездочку цветы, молча стояла в раздумье и уносила с собой свою не утихающую душевную боль.

У Тамары все еще не ослабевало желание найти бандита, который убил ее мужа, отнял у дочери отца. С того дня, как власть приняла закон о запрете смертной казни, собралась не одна тысяча недовольных этим законом. Европа требует быть гуманным к убийцам. А вот Америка плюет на этот европейский гуманизм: заслужил смертную казнь – получай и не оглядывайся на Европу. Европа умеет гуманно убивать. У нее научилась Америка. Из Европы расползались убийцы по всем континентам, как ядовитые клещи, высасывали кровь из народов колоний.

Тамара изучала историю медицины. В Европе были изобретены изощренные способы убийств человека, и почти все они связаны с огнем.

Убийцы не имеют права жить, как бы их ни защищала Европа. Кто избрал своей профессией убийство как заработок, тот уже вынес себе смертный приговор.

Она верила, что бандит жив, где-то блаженствует под высоким небом России. Взглянуть бы мерзавцу в глаза! Что в них? Злоба или страх?

Амнистированные бандиты разбрелись по земле, и теперь не узнаешь, есть ли на них чужая кровь. Время нивелирует виновных и невиновных. Этому способствуют нескорые суды. Иные процессы тянутся годами.

Каждый раз, когда она думает о затаившихся бандитах, в памяти всплывает образ молодого чеченца с рыжей курчавой бородкой на смуглом костистом лице. Его среди ночи доставила из Задонска скорая помощь.

Раненому чеченцу нужно было незамедлительно перелить кровь – чтоб не остановилось сердце. У чеченца была редкая, четвертая группа крови, как и у нее. В тот момент донорской крови этой группы в больнице не оказалось, и она поделилась своей.

Потом Тамара узнала, что спасала жизнь бандиту, убившему конвоира и совершившего побег.

Но как узнать, что это был именно тот бандит, который стрелял в ее мужа? А может, стрелял не он, а кто-то другой, схваченный на минном поле, где работали саперы капитана Калтакова? Пуля догнала бандита, но он все-таки оторвался от преследователей. Вечером его не нашли, а ночью он выполз на дорогу. Там его и подобрала скорая помощь, возвращавшаяся в областной центр.

2

Направляясь на Слобожанщину, Никита не мог не побывать у Калтаковых, не встретиться с Тамарой, не увидеть Клавочку. У Клавочки послезавтра день рождения.

Квартирный телефон Калтаковых не отзывался, и Никита отправился в больницу, где работалаТамара.

– У нее сегодня операционный день, – объяснила молоденькая медсестричка, дежурившая в приемном отделении. – Что ей передать?

– Скажите, ее хочет видеть прапорщик проездом из Грозного.

Медсестричка поспешила в операционную. Тамара появилась через пять минут, накинув на халат легкое демисезонное пальто. Она словно ждала этой встречи. Ее усталые от многочасового напряжения карие глаза не скрывали радости.

Никита навещал ее всякий раз, когда приезжал в штаб армии. И она уже стала привыкать к его неожиданным визитам.

– Ты надолго?

– Поезд вечером.

– В Грозный?

– Туда поезда пока еще не ходят, – сказал и с улыбкой добавил: – Но обязательно будут ходить.

– Значит, в Москву.

– Не угадала. На Слобожанщину. Взял отпуск по семейным обстоятельствам.

– У тебя уже появились семейные обстоятельства? Никак женишься?

– Если б я собрался жениться, ты узнала бы первая. Родители просят показаться хотя бы на час. Чтоб удостовериться, что я пока еще жив. Маме снятся плохие сны… То Миколу она видит в белом, то меня. Я снам не верю, но попробуй маму переубеди.

Когда-то купленный в вагоне сонник он подарил Тамаре, потом пожалел. Сонники, как ему объяснили, не дарят. Это плохой признак. Да он и сам со временем это понял. Начитавшись всякой всячины, человек становится мнительным, а мнительность – предвестник нервного срыва: плохие сны держатся в памяти дольше, чем хорошие, порой не выветриваются из головы годами, а то и до конца дней.

– Однажды сон приснился моей бабушке, будто со мной что-то случится в горах, а что… (На смуглое от южного загара лицо Никиты будто тень легла.) Умолчала тогда мама, что именно случится. Отмахнулась, дескать, будешь думать, своей мнительностью накличешь на себя беду. Бабушка и перед своей кончиной напомнила маме, что ей много лет назад привиделось во сне. А ведь тогда меня еще и на свете не было…

– Тебе она бабушкин сон пересказала? – осторожно спросила Тамара.

– Нет… Мне снятся сны, нельзя сказать что фантастические… Ну, вот… Целый день снимали растяжки, а когда возвращались в казарму, в кабине прикорнул. Снится, будто я еще ребенок, мне года три или четыре, слышу голос командира роты, нашего капитана, Михаила Васильевича: «Никита, даю два часа на увольнение, беги домой, у тебя отец родился». Открываю глаза, не могу сообразить: ведь за два часа я никак не добегу – где Кавказ, а где Слобожанщина? Когда окончательно проснулся, удивился нелепости сновидения… Почему-то за отца закралась тревога: он же маленький, и кто его защитит, если не я?..

Тамару плохие сны не тревожили. У нее других забот было предостаточно.

– Ты обедал? Голоден? Ну, конечно же! По глазам вижу. Словом ты можешь и схитрить, а глаза тебя выдадут.

– А что – заметно?

– Еще как!.. Подожди меня в скверике. Я скоро освобожусь. Пообедаем втроем. Сегодня пятница. Клавочку из детсада отпустят рано. У нее – событие.

– Знаю. Скоро день рождения. Обещанный подарок я оставил у соседей.

– Тогда сегодня твой подарок ей показывать не будем.

– Это почему же? Без подарка из горячей точки – нельзя.

Пока Никита в скверике ждал Тамару, к нему подходили ходячие больные, интересовались, скоро ли наша доблестная армия закончит войну в своей стране.

– Президента спрашивайте. Он точно знает, как долго мы еще будем убивать друг друга.

– Вы его можете спросить?

– Не могу.

– Ну как же! У вас на тужурке орден «За личное мужество». Неужели вам не хватит мужества лично обратиться к Верховному главнокомандующему?

– Не было возможности, – как бы на шутку отвечал шуткой. – Я своего президента вижу только по телевизору.

– Понятно. Если человек высоко взлетит, захмелеет от власти, теперь уже по доброй воле на землю не спустится, разве что упадет. А президенты сами по себе не падают. – Эти слова неизвестно к кому относились – к президенту или к прапорщику. Прапорщику высоко не взлететь, а взлетел бы – не был бы прапорщиком.

Прогуливавшиеся больные втягивали Никиту в дискуссию. А что за дискуссия без политики? Больные заученно напоминали, что война – та же политика, в любой войне обогащаются не президенты, а слуги президента. С крестьянской прямотой говорили: на войнах слуги набирают вес, как быки при откорме. Никита помнит, что и ему отец втолковывал: «Не встревай в политику – дольше проживешь».

Отец дожил до старости, и политикой всегда интересовался. С весны до осени – на тракторе, на комбайне. Считал, что земля принадлежит тем, кто на ней трудится. Но вот пришли уже не коммунисты, а демократы (так они себя назвали) – и выдернули из-под ног селян землю, удобренную потом и кровью работяг.

Никита догадывался: родители поведут речь о земле, о тех «пятнадцати незаконных гектарах», которые жаждут у них отобрать. Отец оставил на колхозном поле свое здоровье, обмороженные руки – зимой технику ремонтировал под открытым небом. Экономили на всем, только не на здоровье механизаторов. Те рано старели, не все доживали до пенсии, при возможности яростно глушили самогон. С каждым годом улучшали качество пития, довели до совершенства технологию изготовления самогона. И начальство, наезжая из области, требовало угощать их самогоном местного разлива. В некоторых колхозах даже взятку предпочитали брать самогоном – насколько он был хорош…

Уже нет колхозного поля – распаевали. Но и распаеванное приходится защищать чуть ли не с оружием в руках. И что обидно – защищали землю даже от доморощенных рэкетиров. Чужие, те хоть делали видимость, что землю берут в аренду на десять или пятнадцать лет, но чаще – на сорок девять, а если земля поблизости или на берегу теплого моря – брали в собственность, чтобы дети и внуки ни о чем не думали, как в свое время не думали дети помещиков.

Господа рэкетиры показывают бумагу, дескать, земля, на которой кто-то из обедневших сельчан еще в колхозные годы построил себе домишко, никогда обедневшему сельчанину не принадлежала. При этом все подписи и печати – законные.

На службу возвращаются солдаты-отпускники, жалуются своим командирам: защитите наших родителей – на их приусадебном участке какие-то господа строят себе коттеджи. Старики тихо ропщут, жалуются – кто депутату, а кто – и самому президенту…

Эту горькую историю поведал Никите Перевышко его подчиненный сержант Смоляков, побывавший в краткосрочном отпуске в Орловской губернии.

– Я предупредил мэра, – хвалился Смоляков, – если моих родителей выселят за городскую черту, отберут приусадебный участок под застройку, не я буду – вернусь с автоматом, – во имя справедливости устрою революцию.

Зачем он это сказал, да еще в присутствии своих товарищей? Товарищи в наше время – разные. Кто-то куда-то настучал – арестовали парня как потенциального дезертира. А ведь Смоляков – толковый сержант. Теперь, после ареста, уже никакими силами не заставишь его служить по совести…

Крамольные мысли, как черви, лезут в голову, невольно приходится себя спрашивать: кому ты служишь? В крутую минуту тот же Смоляков перво-наперво станет сводить счеты с обидчиками своих родителей, а потом уже… как сложатся обстоятельства.

Размышлял Никита о своем подчиненном – до боли жаль было сержанта… О себе прапорщик старался не думать. Он догадывался, родители по пустякам вызывать его не станут. Разговор будет о гектарах, которые уже не первый год мозолят глаз бывшему председателю колхоза «Широкий лан».

Затевать судебную тяжбу – глупо и опасно: у бывшего председателя не сыновья, а церберы, один Илья чего стоит, устроит Перевышкам пожар – и от родительского дома останется пепел. Свое добро родители годами наживали – потеряют в считанные минуты.

А ехать надо…

Отзовется ли Микола? Что у брата в голове?

Если Никита представляет свою землю как частицу некогда единой любимой Родины, то Микола, как будущий хозяин родительского надела, любит не землю вообще, а гектары, на которых выращивают хлеб.

Микола не скрывал, что в крови у него бродят гены потомственного пахаря. Если потребуется, он возьмет в руки оружие. В этом Никита не сомневался. Брат сумеет постоять не просто за свою землю, а за гектары, доставшиеся ему по закону…