Текст книги "Пообещай мне это (ЛП)"
Автор книги: Берд Ханна
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)
Глава двенадцатая
Каллум
Иди к ней.
Раз за разом, несмотря на все оправдания, которые я прокручивал в голове сегодня днём, пока смотрел на Лео, мозг отвечал одной и той же командой: Иди к ней. Утешь её. Не имело значения, что я понятия не имел, что случилось, не имел ни малейшей догадки, почему она трогала тот детский мобиль с некой благоговейностью, которая застряла где-то в щели между моим сердцем и рёбрами. Даже если бы я не смог предложить ничего, кроме неуклюжих слов и мягкого прикосновения – я должен был попытаться.
Но я не пошёл. Я замялся, Ниам отвлекла меня, и прежде, чем я понял, Лео уже уходила. Я должен был радоваться – чем больше между нами дистанция, тем лучше. Но когда она исчезла с рынка под дневным солнцем, мне показалось, будто какая-то часть меня ушла за ней.
Ниам врезает мне пяткой прямо в позвоночник как раз в тот момент, когда свистящий порыв ветра грозит лопнуть мои барабанные перепонки, и это сочетание выдёргивает меня из раздумий. Я смотрю на часы на прикроватной тумбе. Красные цифры сообщают, что время чуть за одиннадцать. Ещё один порыв бьёт в стену дома, и старый коттедж стонет под натиском. После одного из самых приятных погожих дней за последние недели кажется, будто вселенная решила наказать нас за то, что мы слишком насладились.
Я бы с удовольствием перевернулся на спину, но дочка уже свернулась клубком, прижавшись ко мне. Сколько бы ей ни было лет, стоит только начаться непогоде – она шлёпает по коридору, толкает мою дверь и шепчет: «Папа, мне страшно».
Сколько бы лет ни было мне – эти слова размягчают меня в одну секунду. Поэтому я сейчас занимаю процентов десять от общей площади собственного матраса.
Будто другая женщина в моей жизни получает от своей внучки какой-то сигнал вмешаться в мой сон, телефон вспыхивает – звонит мама. Я рычу, тянусь к мобилке, стараясь не потревожить Ниам. Поднимаю трубку.
– А вот ты где.
– Тебе тоже привет.
– Долго же ты!
– Глубокая ночь вообще-то, – огрызаюсь я. Ниам шевелится рядом, и я понимаю, что придётся выбираться из тёплой постели и продолжить разговор в коридоре. Я медленно высвобождаюсь из-под одеяла, укрываю дочь потеплее. Она свернулась, как кошка, так плотно, что я невольно улыбаюсь, прокрадываясь наружу. В трубку шепчу: – Что такое, мам?
В ответ – раздражённый вздох и металлический грохот на фоне.
– Ах, чёрт, – бурчит она. Шуршание телефона и вой ветра режут слух, пока она наконец не собирается и снова дышит в микрофон: – Свет вырубило, я пытаюсь разжечь камин, пока постояльцы не начали мёрзнуть и искать, где согреться.
Я прямо вижу, как она мечется по гостиной, опрокидывает каминные щипцы и загоняет себе занозы, пытаясь набить дровами очаг. Я зажимаю переносицу и прислоняюсь спиной к стене. – Что я могу сделать?
– У тебя есть дрова?
Перед глазами всплывает пустая стойка в гараже, всё ещё ждущая пополнения после последних холодов. Это единственное дело, о котором я всегда забываю – и мама прекрасно об этом знает. – Нет, пока не успел.
– Лучше бы ты поехал сюда, пока и у тебя свет не вырубили.
С глухим, злым выдохом я иду на кухню и выглядываю в окно, отмечая, как провод качает ветром. – Ладно. Сейчас разбужу Ниам, и мы выезжаем.
– Жду.
Я разворачиваюсь и шагаю обратно по коридору, смиряясь с тем, что это был весь мой ночной сон – то есть никакой. Возвращаюсь в спальню, включаю прикроватную лампу и мягко трясу Ниам за хрупкое плечо. Я едва успеваю разбудить её и всунуть её ноги в обувь, как комната тонет во тьме.
Скидывая пальто, я вешаю его на крючок у двери, затем – такое же крошечное пальтишко Ниам. Одинаковые серые бушлаты выглядят рядом комично. Я опускаю взгляд на мою девочку, и она смотрит в ответ сонными глазами.
– Пойдём, любовь моя, – я подхватываю её.
Её голова оседает у меня на груди, и вскоре она снова крепко спит. Я иду по коридору; ветер едва слышен – его глушат стены множества комнат большого постоялого двора. Несколько постояльцев уже собрались в гостиной, каждый устроился на своей мебели, греясь у огня. Я уже почти решаю отправиться на поиски матери, когда она сама входит в комнату, а за ней – двое сонных мужчин, сцепивших руки под клетчатым пледом, которым они укутались, чтобы согреться.
– Садитесь вот сюда, на шезлонг. Согреетесь моментально, – предлагает мама, указывая на лежанку у камина. Пара кивает и, прижавшись друг к другу, устраивается на старом цветочном шезлонге.
– Всё в порядке? – шепчу я, стараясь не разбудить Ниам. Я приглаживаю её волосы – косички, которые мы заплели утром, почти полностью распались, но она настаивает плести их, чтобы быть как Лео.
– Всё великолепно, разве что пара лёгких обморожений. Кому вообще нужны пальцы на ногах? – фыркает она, довольная своим преувеличением.
– Уверен, что все пальцы на месте, мам. – Зимы здесь мягкие, хотя я бы и сам не стал сидеть в пятиградусной погоде без тепла, если бы был выбор. Но, как видно, его нет – раз я здесь.
Что-то вспыхивает в лице матери, оседает в её выражении. Она скрещивает руки, окидывает комнату взглядом.
– А вот Леону я что-то не видела.
Ток пробегает по позвоночнику при одном упоминании её имени – до самых кончиков пальцев, которыми я сильнее прижимаю к себе Ниам. Я стараюсь сохранить невозмутимость, но вижу ту секунду, когда мама ловит мою реакцию: её губы растягиваются в улыбку Чеширского кота.
– Почему бы тебе не подняться и не проверить её? – Она плывёт к единственному свободному дивану и падает на него, будто из неё вышибло все силы. – Я бы сама, просто вконец вымоталась от всей этой беготни. – Руки вытягиваются, она делает хватательные движения. – Давай сюда малышку, мы с девочкой погреемся у огня.
– Удобно как, – бурчу я. Я не имею ни малейшего понятия, как смотреть в глаза Лео после того, как проигнорировал её на рынке, но объяснить это матери – не вариант. – Уверен, если бы ей было холодно, она бы уже спустилась.
– Я бы и не узнал, что тут огонь, если бы Шивон не пришла сказать, – отзывается один из мужчин – по акценту американец – с шезлонга. – Мы уже смирились, что будем греться голыми в обнимку.
Его партнёр ухмыляется слишком многозначительно, мне от этого неловко. Или это картинка Лео и меня в том же положении вспыхивает в голове – и от этого я краснею.
Так или иначе, уйти из комнаты, оставив все эти взгляды, кажется внезапно наименее ужасным решением.
– Ладно, я пойду за ней. – Я усаживаю Ниам рядом с бабушкой и направляюсь к коридору, шаги отдаются эхом. Я не позволяю себе думать о том, что делаю – и не могу: стоит начать – и я не дойду даже до пролёта между этажами.
Добравшись наконец до верха лестницы, я стучу костяшками по двери Лео, едва слышно, так, что это не прорезает даже мои собственные уши, не то что дерево. Я встряхиваю напряжение с плеч и стучу снова – уже отчётливо, коротко и резко.
За дверью – ни звука. Ни скрипа кровати, ни шагов. Я зажмуриваюсь и выдыхаю, прежде чем прочистить горло. Стучу ещё раз:
– Лео?
Тишина. Неужели она стала так крепко спать? Или игнорирует нарочно?
Ладно, пусть мёрзнет. Не вижу смысла стоять тут и трястись на лестничной площадке, пока она демонстративно дуется. Я уже почти ухожу, когда рука сама тянется к ручке и поворачивает её. Прежде чем разум успевает опомниться, я переступил порог, стою в холодном лунном свете её комнаты и впервые за двенадцать лет смотрю на спящую Лео.
Невозможно объяснить, что происходит в теле в этот миг. Я качаюсь вперёд – тянет к ней, словно к магниту, даже когда мозг ревёт, что это ошибка. Оставь её. Пусть страдает.
Но она и так страдает. И именно поэтому я не могу уйти.
Она видит сон, это ясно. С протяжным, мучительным стоном, какого я никогда не слышал, она мечется разбросанными движениями, и, несмотря на холод, покрыта тонким слоем пота – лоб блестит в полоске лунного света из окна. Ветер дребезжит в раме, но этот звук не достигает того места, где она сейчас. Не достигает и мой голос.
– Лео? Лео, любовь, это Каллум.
Я останавливаюсь лишь потому, что упёрся в край её кровати, тянувшись к ней, как всегда тянулся. Только раньше она была солнцем, вокруг которого я хотел вращаться, а теперь – шёпотом, к которому нужно склониться ближе, чтобы услышать.
Я тянусь к её плечу, отчаянно желая вырвать из сна, который так мучает её лицо. Замираю, когда медленная слеза скатывается по её щеке. Вниз, вниз, вниз – в ямку у горла. У меня пересыхает рот, я забываю собственное имя. Есть только Лео, её боль – и моё нелепое желание защитить её, несмотря ни на что.
Я отрываю себя от этих чуждых ощущений, словно щёлкаю рубильником. Я веду себя как извращенец – стою и смотрю на неё, пока она спит. Нужно разбудить её, отвести вниз к огню, а потом выйти под ветер и дождь, чтобы хоть как-то прийти в себя.
– Леона, – говорю я, и мягко трясу её за плечо. Она вздрагивает, оживая, в её глазах на миг вспыхивает страх, прежде чем узнавание и растерянность смешиваются на лице.
– Каллум? – Она натягивает одеяло повыше, прикрывая грудь, всё ещё сонная, но достаточно в себе, чтобы смутиться. – Что ты здесь делаешь?
Честно говоря, взгляд у меня сам скатился вниз – на очертания её груди под тонкой пижамной майкой. Она, безусловно, мёрзнет, если судить по жёстким бугоркам, проступающим сквозь мягкую ткань. Я заставляю себя поднять глаза обратно на её лицо – и оно завораживает меня даже сильнее, чем грудь. Господи, мне нужно взять себя в руки.
– Свет вырубило, – выдавливаю я наконец. Звучит так, будто у меня начался второй подростковый период. – Мама развела камин внизу, все постояльцы там греются.
Её брови сдвигаются – ответ её не устраивает. Шум ветра – единственный отклик на мои слова, и до меня наконец доходит: она спрашивает не почему я здесь, в этом доме. Она спрашивает, почему я здесь, в её комнате. И трогаю её. Чёрт.
– Эм... я стучал, – тычу большим пальцем себе за спину в сторону двери, попутно делая шаг от кровати. – Звал тебя пару раз. Уже думал, отморозила себе уши.
Она обдумывает это секунду, затем садится и свешивает ноги с кровати.
– Не так уж и холодно, – замечает она, но всё же поднимает с пола свитер и натягивает его.
И правильно, а то я ещё начну слюной захлёбываться. Я поворачиваюсь к двери и выхожу первым – к теплу. И здравому смыслу.
– Да, попробуй сказать это моей маме.
Она шагает вслед за мной, недовольно бурча: – У меня вообще-то есть что ей сказать.
– Нас таких двое, – отзываюсь я, почти кубарем скатываясь по лестнице, лишь бы создать между нами как можно больше расстояния.
Глава тринадцатая
Леона
Для человека, который только что без спроса вломился ко мне в комнату посреди ночи, Каллум уж очень спешит от меня избавиться. Как только мы входим в гостиную, он что-то бурчит про «проверить все окна» и исчезает, не сказав больше ни слова.
По комнате, кто вполглаза, кто в полусне, раскиданы наши гости.
Не наши, поправляю себя. Шивон. Привязаться слишком сильно – значит только сильнее потом страдать, когда всё неминуемо рухнет. Когда мне снова придётся бежать, поджав хвост, с кожей, усеянной осколками моих же ошибок.
Я расправляю плечи, медленно вдыхаю и стараюсь выдохом вытолкнуть из себя все эти чувства.
Камин пылает; роскошное тепло добирается до меня уже у порога. Свет пламени пляшет на корешках книг на стеллажах вдоль стены. На диване под окном дремлет молодая пара из Лондона, ребёнок устроился между ними. Воспоминание о том, как Шивон будила меня на том самом месте, пробивается в сознание; я мягко трясу головой, отгоняя его. Она не задавала вопросов о моей бессоннице, и я не давала ответов. Молчаливый договор.
Я невольно думаю – стала бы она делиться со мной своим секретом, знай остальные, что я ношу. Те, что вынудили меня сегодня бежать с рынка, оставив Каллума вдали.
– Иди сюда, Леона. У нас тут место есть, – шёпотом, но на всю комнату, зовёт Шивон, показывая на место у другого конца дивана, ближе всех к огню. Ниам спит, свернувшись под потёртым вязаным пледом, положив голову на колени бабушки.
Я осторожно подхожу, избегая скрипучих досок, и устраиваюсь на неровных подушках. Тепло от камина, всего в нескольких футах от меня, заполняет тело. И только теперь, после пробуждения, я понимаю, насколько промёрзла. Иногда лишь возвращение чего-то даёт осознать, как сильно ты скучал, пока это было утрачено.
– Прости за весь этот бардак, – говорит она, рассеянно проводя ладонью по спутанным кудрям Ниам, постепенно выбирающимся из кос. – В большинстве страны провода уже под землёй, но о нас в глуши вечно «забывают». Обычно не беда, пока не налетит такой ветер.
Я отмахиваюсь. – Всё в порядке. Лучше уж это, чем торнадо.
– Торнадо у вас часто бывают? – ужас в широко распахнутых глазах.
Я качаю головой.
– Не слишком часто, там, где я жила. Хуже всего на Среднем Западе.
– По-моему, даже один – уже слишком.
– И вы абсолютно правы. – Я подтягиваю ноги на диван, прячу колени в свитер и кладу подбородок на них. Молодожёны из Чикаго на шезлонге напротив уже спят. Маленькая семья тоже. Единственные, кто ещё держится – две девчонки лет двадцати, лежат на животах на импровизированной раскладушке в углу, тихо хихикая над телефоном.
Несмотря на не самые идеальные обстоятельства, всё это напоминает мне ночёвки у кузенов в детстве. Мы с братом устраивали лежанки на полу, которые тётя заботливо выкладывала одеялами, и её два сына присоединялись к нам на ночные просмотры фильмов, длившиеся до рассвета. Это было лучшее в нашем общем детстве – иметь родных, которые были одновременно и лучшими друзьями.
Со временем мы выросли: кто-то уехал в колледж, кто-то женился – а я, в моём случае, ещё и развелась. Мы разбросаны по разным уголкам страны, и связи между нами натянулись, как нитки, готовые вот-вот лопнуть. Я мысленно отмечаю себе утром написать Брайану и напомнить, что у него есть сестра, которая его любит, даже если она паршиво умеет это показывать.
Дверь скрипит, и появляется слегка запыхавшийся Каллум с мокрыми плечами и волосами, ставшими темнее от воды, почти бронзовыми. Если бы выражение его лица не было таким жёстким, я бы спросила, зачем проверять окна снаружи, но сжатая линия челюсти глушит вопрос.
– Все окна закрыты, – выдыхает он. Снимает очки, усыпанные каплями, и поднимает край бордового хенли, чтобы протереть стёкла, обнажая полоску золотистой кожи и натянутой мышцы на талии. Низко сидящие спортивные штаны завершают образ «только что из постели» – и, судя по тому, как они обтягивают некоторые места, он был без белья.
Я отворачиваюсь. Жар от камина внезапно становится таким, что у меня пылают щёки.
Шивон изучает мой взгляд, уголок её рта дёргается. Она резко выпрямляется, придерживая голову Ниам.
– Я вспомнила – надо проверить котов…
– Я думала, это кошки соседей, – спрашиваю я, но голос выходит слишком воздушным, и она не даёт мне договорить.
– Леона, подержишь Ниам? – смотрит прямо на меня.
Во мне всё замирает. Даже сердце на миг. Я смотрю на ребёнка. Её губа дрожит во сне. Мой пульс дрожит в ответ.
Я не держала ребёнка на руках со времён Поппи. С того момента, когда её крошечное тело положили мне на грудь – лёгкое, как перо, и тяжёлое, как весь мир. Если достаточно напрячься, это чувство всё ещё живёт где-то под кожей. Холод металла её амулета, сменившийся теплом её кожи. Фунт и девять унций совершенной невесомости.
Что-то меняется в воздухе, когда Шивон считывает мою паузу. Уголок её губ опускается, и она смотрит на Каллума, который таращится на меня так, словно его очки перестали работать.
– Я возьму, мам, – говорит он, шагнув вперёд осторожно, словно ждёт, что я возражу. – Но уверен, с котами всё...
– Спасибо, сын! – Она выскальзывает из-под головы Ниам, поддерживая её рукой. Каллум занимает её место и подтягивает одеяло к щеке девочки, как только та оказывается у него на груди.
Прежде чем кто-то из нас успевает открыть рот, Шивон исчезает из комнаты.
Наши взгляды встречаются, и мы синхронно качаем головой. Нервный смешок вырывается у меня, и попытка проглотить его выходит больше похожей на удушье.
Лишь после третьей прочистки горла мне удаётся заговорить:
– Как думаешь, что она на самом деле делает?
Каллум раздумывает секунду, потом тяжело вздыхает:
– Скорее всего, слушает, прижав стакан к двери.
Картина в голове вызывает резкий смех, и я плотно сжимаю губы, чтобы не разбудить Ниам и остальных. Если бы я не знала лучше, я бы сказала, что уголки губ Каллума дрогнули в намёке на улыбку.
Ниам потягивается во сне, и наши взгляды одновременно опускаются вниз. Её крошечная ножка выскальзывает из-под пледа и ложится мне на бедро. Я смотрю на неё, пересчитываю пальчики – сначала один раз, потом ещё пять – отворачиваюсь и втягиваю рваный вдох.
– Что тебе снилось?
– Мм? – я резко поднимаю голову к Каллуму. Он внимательно наблюдает за мной, изучая мою реакцию. Мне слишком больно, чтобы спрятать то, что он видит.
– Наверху ты не слышала, как я стучал, потому что видела сон. Судя по всему – плохой. – Он накручивает локон Ниам на палец и отпускает, позволяя ему упасть на её щёку. – Ты помнишь, что тебе снилось?
Я слишком быстро качаю головой, снова утыкая взгляд в колени. Перед глазами вспыхивает образ безликого врача: он входит в палату, где я только что родила живую, здоровую дочь, вырывает её из моих рук. Я с трудом проглатываю ком, когда представляю, как он уходит, а Поппи пытается плакать, но из её лёгких не выходит ни звука. Дверь захлопывается – и больше не открывается.
– Если хочешь, можем поговорить о рынке.
Боковым зрением я замечаю, что Каллум хочет этого не больше моего. Я смотрю на пальчики Ниам. Это легче, чем смотреть в глаза её отцу.
– Я бы предпочла не говорить. И сна я не помню.
Не знаю, стал ли он мягче потому, что между нами Ниам – пусть и спящая – или по какой-то другой причине, но он глухо мычит в знак понимания и отвечает:
– Я такой же. Никогда не помню снов, даже хороших. И… прости, что не поговорил с тобой.
– Мм?
– На рынке.
– Я думала, мы не будем об этом.
Он поднимает руки. – Это всё, что я хотел сказать.
Я была уверена, что последует допрос – о прилавке, возле которого я стояла, о слезах на лице, когда он подошёл… Но, может быть, он всего этого не видел. Может, этот момент был только моим.
Я поворачиваюсь к нему, кладя подбородок на колени. Впервые с моего возвращения позволяю себе смотреть на него без прикрытий. Он знаком мне, как собственное отражение, и так же мучителен. Между нами натянута спасательная линия – тонкая, хрупкая, и мне отчаянно хочется, чтобы она выдержала. В голову всплывает мысль, и я не удерживаюсь:
– Помнишь, как ты заснул на лодке по дороге к Скэллиг Майкл и во сне выкрикнул имя Мардж Симпсон?
Сначала он оторопевает, а потом его плечи вздрагивают от сдерживаемого смеха. Я не видела его таким счастливым с тех пор, как приехала – и это наполняет грудь светом.
– Помню лишь то, что ты не сказала мне об этом, – он втягивает воздух, едва не сорвавшись в громкий смех, – и я был совершенно не в курсе, почему капитан всю дорогу назад подкалывал меня про “влажные мечты”, изображая Гомера.
Я прикусываю щёку, но из носа вырывается смешок. Прижимаю ладонь к лицу, сотрясаясь от усилия сдержаться.
Он качает головой, в глазах искры веселья.
– Тогда ты была совершенно другой.
Перелом в его тоне бьёт в грудь, выбивая воздух. Я внезапно понимаю, что хочу, чтобы он и сейчас видел во мне ту – забавную, загадочную. Чёрт, я и сама хочу себя так видеть. Даже зная, что это невозможно, всё равно желаю этого.
– А теперь? – шепчу.
– Ты другая. – Он щурится. – Спокойнее, чем раньше.
От его слов мою кожу обдаёт колючим током.
– С чего ты взял, что я не всегда была такой?
Он фыркает и ловит мой взгляд так, будто говорит: да брось.
– Ты как-то заставила весь паб пить шоты в честь того, что сдала один раунд экзаменов.
– Небольшое достижение в стране, известной своим пьянством.
Он прикладывает ладонь к груди с показной обидой: – Не слышала, как болезненны могут быть стереотипы?
Я закатываю глаза, и это приносит ему улыбку, подчёркивающую линию скул и резкий срез челюсти. Его взгляд скользит по моему лицу – от чего мне одновременно неловко и дерзко, хотя я не уверена, почему.
– Неужели я так изменилась? – пробую опереться на дерзость.
Туман веселья рассеивается, обнажив правду. Он ранен – и это ранит меня.
– Ты всё та же, – бормочет он.
Не знаю, то ли это завывание ветра, то ли потрескивание огня, то ли темнота, что сгустилась вокруг, – но он смотрит прямо на меня, и я понимаю: сейчас он будет абсолютно честен, готова я к этому или нет.
– Ты всё ещё красива – это не изменится. Всё так же работаешь до упаду, и более обаятельна, чем имеешь право быть, раз мой лучший друг, похоже, сдал мою верность и встал на твою сторону. – Он коротко усмехается. – Но ты изменилась. Ты должна была измениться. Потому что та, которую я знал, никогда бы не поступила так, как ты. Не исчезла бы без слова, а потом, спустя больше десяти лет, не появилась бы снова, будто ничего не случилось.
Я это заслужила, я знаю. Но слова всё равно режут, как лезвие.
– Это случилось. – Я втягиваю неровный вдох. – И, как бы мало это ни значило… мне чертовски жаль.
Он будто сдувается – как воздушный шар, у которого развязали узелок. Когда говорит снова, голос у него хриплый, обнажённый.
– Зачем ты вернулась, Лео? После всего этого времени.
Я прикусываю нижнюю губу, взгляд скользит по комнате. Девочки в углу наконец уснули, оставив нас вдвоём в этой хрупкой тишине. Как будто весь мир сузился до нас двоих. Я понимаю, что сейчас – не время и не место для всех признаний, но я больше не могу молчать. Хочу дать ему хоть что-то. Хоть крупицу правды.
И всё же – если он не ненавидит меня сейчас, он возненавидит, когда узнает правду. И я эгоистично хочу ещё пару таких мгновений, прежде чем придётся расплачиваться за свои поступки.
– Хотела бы я верить, что мои причины покажутся тебе хоть немного разумными, Каллум, – шепчу я. Перед глазами всё плывёт – огонь, спящие гости, моё первое чувство, которое никогда по-настоящему не исчезало. Я моргаю, возвращая фокус на его лицо. – Но Ирландия… – и ты – …это единственное место, где я чувствовала себя дома. Поэтому, когда всё начало рушиться, я просто последовала инстинкту.
– Ты про развод?
Я резко фыркаю.
Он непонимающе смотрит на меня, а я морщусь.
– Не совсем, – выдыхаю я. – Это не было чем-то одним. Но когда развод наконец оформили, я вернулась жить к родителям. Это должно было быть временно. – Я качаю головой, больше самой себе. – Потом потеряла работу, и всё сразу… подняло на поверхность то, что я давно пыталась закопать. В этом всём – в боли, пустоте – единственное, что пришло мне в голову, это купить билет к т…
Я осекаюсь, отводя взгляд, чтобы не видеть, как на его лице отразилось потрясение.
– Билет до Ирландии, – поправляюсь я тихо. – Последнего места, где всё казалось по-настоящему правильным.
Он долго молчит, и когда, наконец, говорит, голос его звучит мягче, чем я думала возможно.
– Если с тем парнем всё казалось неправильным, зачем ты вообще за него вышла?
Вот он – вопрос на миллион. И прежде чем я успеваю ответить, Ниам шевелится между нами, протирает глаз и, глядя на отца, жалобно тянет: – Папа, можно воды?
Он держит мой взгляд так долго, что девочка уже открывает рот, чтобы повторить просьбу, но в последний момент он всё же отводит глаза.
– Конечно, любовь моя. Секундочку. – Он поднимается с дивана, и Ниам тут же растягивается на освободившемся месте, зевая целую вечность.
Каллум пересекает комнату, кладёт руку на дверную ручку, но, уже ступив в тёмный коридор, оборачивается через плечо и тихо говорит: – Мы ещё не закончили.
Это всё, чего я хочу – и всё, чего я боюсь. Я молча киваю, он отвечает тем же, и я отворачиваюсь, чтобы не видеть, как он уходит.
– С кошками всё в порядке!
Голос Шивон заставляет меня вздрогнуть. Она захлопывает за собой дверь и, шаркая, направляется к дивану.
– Бабушка, кошки же у соседей, – простонала Ниам.
Шивон поднимает на меня взгляд с самым театральным выражением шока, какое я когда-либо видела, потом ставит руки на бёдра и хитро улыбается внучке:
– А ведь ты права, девочка моя. Видимо, старость не радость – память подводит. – Ниам садится, освобождая ей место, и Шивон устраивается рядом, прижимая внучку к себе. Она заправляет за ухо серебряную прядь и улыбается. – Ну, и что же я пропустила?
