Текст книги "Пообещай мне это (ЛП)"
Автор книги: Берд Ханна
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)
Глава тридцать третья
Леона
Поразительно, как легко целая жизнь умещается в один чемодан. Вся моя одежда, туалетные принадлежности и прочие мелочи распирают сумку до предела, но она всё же застёгивается, если приложить немного усилий. Я окидываю взглядом комнату – и кажется, будто прошедшие полтора месяца никогда не существовали. Я уеду, и на моё место придёт какой-нибудь уставший путешественник, а вселенная понемногу залечит порез, оставленный моим кратким присутствием.
Мысль о том, чтобы снова вторгнуться в пустое гнездо родителей, делает кости тяжёлыми. Может, устроюсь в ближайший отель заведовать службой уборки. К удивлению, мне понравилась эта работа – физический труд, продуманная логистика, необходимость всё рассчитать по времени. Я могла бы снять собственное жильё. Построить скромную, но относительно безболезненную жизнь.
Уже собираясь выйти из переоборудованной мансарды, я замечаю цветочную обложку дневника Поппи. Сердце сжимается. Как я могла забыть о нём? Я поднимаю его и хочу положить во внешний карман чемодана, но места там больше нет.
Сажусь на чемодан и начинаю перелистывать страницы. Записи уходят почти на десятилетие назад, начиная с первой годовщины смерти Поппи. Погребённая под горой горя, на грани выпуска из колледжа, я начала писать ей письма – чтобы хоть как-то выплеснуть боль. Это помогало. Сначала едва заметно, но с каждой честной строкой, выложенной на бумагу, становилось легче.
Дневник почти заполнен. Я не замечала раньше, но в конце осталось всего несколько пустых страниц. Это разбивает мне сердце и в то же время исцеляет старую рану – словно я вот-вот потеряю возможность говорить с ней, но одновременно понимаю, что уже сказала всё, что нужно.
Я переворачиваю на первую запись и смотрю на корявые слова матери, пытающейся смириться с непостижимой потерей. Воспоминание всё ещё живо, как в тот день, когда я написала это.
Моя дорогая Поппи,
Я никогда не представляла, что умру тихо, просто растворившись в ночи без единого слова. В моих мыслях я всегда сражаюсь до конца. Болезнь, с которой я борюсь изо всех сил, или пуля, от которой я заслоняю невинных своим телом. Я лежу на асфальте после аварии и вывожу прощальные слова на дороге. Не то чтобы я этого хотела – просто другого не могла представить. Смерть не случилась бы со мной просто так – я была бы её участницей.
Но у тебя, моя милая девочка, не было таких планов. В ту ночь ты пиналась так же сильно, как и всегда. За последний год я не раз пыталась убедить себя, что был какой-то признак, какое-то едва заметное затухание. Но нет, я знаю это нутром: ты боролась до последнего, как и всю жизнь, и где-то между тем, как я уснула в час ночи, и тем, как спустила пояс для УЗИ утром, ты ушла. Тихо. Без предупреждения. Наш любимый врач просто посмотрела на меня – и я поняла. Поняла, что тебя больше нет.
Они сразу начали готовиться к родам. Я позвонила маме. Не знаю, что она сказала папе или что он подумал, но она приехала. Села рядом и, с той несокрушимой силой, что есть только у женщин, помогла своей дочери пережить самое трудное в её жизни.
Когда ты родилась, комната, где секунду назад гудели аппараты и звучали команды медсестёр, вдруг стихла. Даже мониторы перестали пищать. Все мы задержали дыхание – будто хотели оставить тебе больше воздуха. Но ты уже ушла, когда они положили тебя мне на грудь, милая девочка. Ты была совершенна. И неподвижна. И, Боже, как же я тебя любила.
Я захлопываю дневник. Больше не могу читать, всё это и без слов живёт во мне – не нужно напоминаний, чтобы увидеть ту сцену во всех деталях.
Когда моя рука скользит по цветочной обложке, я понимаю, что всё это время писала не для себя. Я знаю Поппи. Знаю каждую секунду её существования, до самого биения сердца, потому что оно неразрывно связано с моим. Но Каллум не знает, потому что я не позволила ему.
Здесь есть печальные воспоминания, но есть и счастливые. Истории о том, как я впервые почувствовала, что она шевелится, как у неё впервые началась икота. Здесь – мечты о том, чем мы могли бы быть, как семья. Всё, что я так и не смогла рассказать ему, написано здесь, и пришло время отпустить это. Показать ему все те части нашей дочери, которые я люблю, чтобы он смог полюбить их тоже.
Я зажимаю дневник под мышкой и тяну чемодан к лестнице, не решаясь бросить последний взгляд на прекрасную мансарду, которая, в конце концов, вернула мне жизнь.
Телефон вибрирует в кармане, и я достаю его, чтобы увидеть сообщение от Подрига.
Я: Меня нужно подвезти.
Подж: Одна поездка – уже в пути.
Я невольно улыбаюсь и убираю телефон обратно в карман.
Внизу лестницы до меня доносится звук, как Ниам играет в комнате Шивон. Мне хочется попрощаться с ней, но я напоминаю себе, что это не моё место. Возможно, однажды Каллум расскажет ей о старшей сестре, но это будет его решение. И его решение – захочет ли он включить в этот рассказ и меня. Скоро я стану просто безликой гостьей в её воспоминаниях, и, наверное, так и должно быть.
Мои шаги эхом разносятся по коридору, и Шивон у стойки регистрации замечает меня ещё до того, как я подхожу. Она оборачивается, и на лице появляется выражение не удивления, а принятия.
– Так вот и всё? Уезжаешь от нас?
Я пожимаю плечами и опускаю взгляд, стараясь не расплакаться.
– Пора уже. Я задержалась больше, чем следовало.
– Глупости, – фыркает она, заставляя меня поднять глаза. Она улыбается, но эта улыбка не доходит до глаз. – Ты всегда желанная гостья здесь, Леона.
Сердце сжимается. Почему уход ощущается так, будто я теряю что-то, что никогда не смогу вернуть?
– Спасибо за всё. Я твоя должница.
– Шутишь? При той чистоте, что ты тут навела, тебе вообще переплачивать надо было, – поддразнивает она, ущипнув меня за плечо. – Без тебя наши отзывы скатятся в самый низ.
Я слабо смеюсь, и наступает тишина. Её улыбка гаснет.
– Иди-ка сюда, – говорит она и притягивает меня к себе. Я прижимаю дневник к боку, чтобы не уронить, и оказываюсь в её крепких объятиях. Её губы оказываются у самого моего уха, и она шепчет: – Хочу, чтобы ты знала: ты невероятно сильный человек, которому выпала ужасная судьба. К этому никто не может быть готов. Ты была так молода, Леона. Ты не можешь продолжать наказывать себя. – Она делает паузу, а потом добавляет: – Ты была лучшей матерью, какой только могла быть, для той маленькой девочки, пока она была с тобой.
Она отпускает меня, и я отступаю на шаг. Прижимаю дневник к груди и втягиваю неровный вдох.
– Спасибо. Мне это было нужно больше, чем ты можешь себе представить.
– Ты делаешь всё, что можешь, и я это вижу. Каллум тоже видит. Просто он смотрит на мир через фильтр, созданный его собственными травмами – отцом, Кэтрин… ну, он справится, вот что я хочу сказать. Вы оба справитесь. Жизнь была к вам несправедлива, но теперь всё изменится. Обещаю.
Прежде чем я успеваю ответить, дверь за моей спиной распахивается. Мы обе оборачиваемся – на пороге стоит Подриг, скрестив руки на груди и задумчиво разглядывая мой багаж.
– Надеюсь, ты собралась в магазин? – бурчит он.
Я качаю головой, сжимая губы в тонкую линию.
– Хотела попросить, чтобы ты отвёз меня на вокзал в Килларни, чтобы не ехать автобусом. Я заплачу, конечно.
Он открывает рот, но, увидев выражение моего лица, обрывает протест на полуслове. Вместо этого поворачивается к Шивон.
– И ты с этим так просто смирилась?
Она качает головой, но выдавливает грустную улыбку и обнимает меня в последний раз. – Не пропадай, Леона.
– Спасибо тебе ещё раз, Шивон. За всё.
Подриг переводит взгляд полный недоумения с неё на меня.
– Хочу, чтобы было ясно – я категорически не одобряю происходящее. – Он бросает взгляд на мой чемодан, но затем поворачивается и идёт к выходу. – И тащить твой багаж до машины не собираюсь. Это мой протест.
Вздохнув, я поднимаю тяжёлую сумку через порог и следую за ним к такси, не позволяя себе сказать Шивон ни слова больше. Я берегу слёзы для самого трудного прощания. Не могу тратить их здесь.
Когда чемодан оказывается в багажнике, я сажусь на переднее сиденье. Подриг уставился прямо перед собой и молчит, единственный звук – шуршание его спортивного костюма, когда он включает передачу.
– Прежде чем ехать в Килларни, – говорю я, и он мельком бросает на меня взгляд, – нужно сделать одну остановку.
Он тяжело вздыхает, будто осознаёт, что бойкот молчанием не сработает. Да и молчать – не его сильная сторона.
– Куда?
– К Каллуму, если не возражаешь.
Он бросает на меня короткий, изучающий взгляд, потом снова поворачивается к дороге. – К Каллуму, значит.
Будто сама вселенная знает, что это последний раз, когда я вижу это место: зимнее небо, затянутое тучами, вдруг разрывается, когда мы поднимаемся на холм, ведущий к коттеджу. Густая серая мгла уступает место мягкому, золотистому свету, и воздух становится чуть теплее. Я всё равно прячу руки подмышки, проходя по гравию к входной двери, пытаясь их согреть. Чувствую, как взгляд Подрига прожигает мне спину – он ждёт в машине, но я заставляю себя не оборачиваться. Не просить, чтобы пошёл со мной. Это то, что я должна сделать сама.
Каллум открывает дверь ещё до того, как я стучу второй раз, будто ждал именно этого момента. Меня.
Сколько бы раз я ни видела его, его лицо мне никогда не надоест. Даже сейчас, несмотря на усталость, в складке между бровями и в тёмных кругах под глазами, он – самый красивый мужчина на свете. Его светлые волосы сегодня особенно растрёпаны, длиннее обычного, словно он давно не был у парикмахера. Щетина заросла сильнее, и я ощущаю укол грусти, что не увижу в последний раз его подбородок со шрамом. Я сглатываю ком, подступающий к горлу.
– Лео, – говорит он, и будто не прошло шести недель. Словно это снова тот первый день – после долгой разлуки. У меня есть шанс всё начать заново. Рассказать ему правду с самого начала.
Я опускаю руки, позволяя дневнику соскользнуть от груди. Его взгляд падает на него, и между бровями ложится новая складка.
– Что ты…
– Хочу, чтобы это было у тебя, – перебиваю я, протягивая ему дневник. Если он не возьмёт его прямо сейчас, я сорвусь. Когда он неуверенно тянется к нему, я отпускаю, будто обожглась.
– Твой дневник?
– Не совсем дневник. – Я переминаюсь с ноги на ногу, глядя на обложку, а не на него. – Это письма, которые я писала Поппи. Все эти годы. Начиная с первой годовщины… – я сглатываю, – прости. – Вдыхаю, но воздух не помогает. Лёгкие полны, а я всё равно тону.
Каллум видит, как я борюсь с дыханием, и быстро обнимает за спину, мягко направляя к двери.
– Зайди на минуту.
– Я… не могу. Прости, просто…
Его взгляд скользит за моё плечо – туда, где Подриг сидит в машине. Осознание мелькает в его глазах. – Ты уезжаешь?
Я прикусываю губу и киваю. Скорее дрожу, чем двигаю головой.
В его зелёных глазах вспыхивает паника.
– Нет. Нет, Лео, ты не можешь. Не уходи. Не закрывайся от меня снова.
В груди поднимаются рыдания, и я с трудом заставляю себя дышать.
– Я уже достаточно здесь натворила. Пора уходить. У меня билет. Подриг отвезёт меня на поезд, и я исчезну из твоей жизни навсегда.
– А я не хочу, чтобы ты исчезала! – Он делает резкий вдох. – Не убегай. Пожалуйста, не делай этого снова. Я оплачу билет, что угодно. Неважно. Просто останься.
Слёзы катятся по щекам горячими дорожками.
– Почему ты хочешь, чтобы я осталась? Всё, что я делаю – это причиняю тебе боль.
Он открывает рот, но потом передумывает. Берёт меня за руку и втягивает в дом, закрывая за нами дверь, чтобы Подриг не видел. В гостиной он аккуратно кладёт дневник на ближайший столик и поворачивается ко мне.
– Послушай, Лео. Думаю, всё это время мы просто причиняли боль самим себе.
Из меня вырывается короткий, горький смешок. – Что ты имеешь в виду?
– Я боялся, что все, кого я люблю, покинут меня. Поэтому сам ставил себя в такие ситуации, где это было неизбежно. А ты боялась, что никто не простит тебя за то, что мы потеряли дочь – и потому сама себя не прощала. Но я прощаю тебя, Лео.
Ноги подкашиваются, но он успевает подхватить, обвить руками за талию и прижать к себе. Между нами больше нет расстояния. Только дыхание, только сердца, бьющиеся в унисон.
– Ты прощаешь меня? – шепчу я, не веря в возможность такого прощения.
– Да. Я прощаю тебя за то, что ты не сказала мне о ней. Но, Лео, тебе никогда не нужно было прощения за то, что ты её потеряла, ведь это не твоя вина. Мне не нужно читать этот дневник, чтобы знать, как сильно ты её любила. Чтобы знать, что ты бы отдала всё, лишь бы её спасти. Я знаю это, потому что знаю тебя. – Он большим пальцем стирает слёзы с моего лица, его губы в дыхании от моих. – Я знаю тебя. И я люблю тебя.
Моё сердце замирает в груди, когда он отпускает моё лицо. Его руки скользят по моему телу, когда он опускается на колени передо мной, его прикосновения спускаются по шее и через плечи, проходят по рукам и останавливаются на талии. Когда его колени касаются пола, он поднимает на меня взгляд со слезами на глазах.
– Я тоже люблю тебя, Каллум. Это одна из немногих вещей, в которых я когда-либо была уверена.
Это тот ответ, которого он ждал. Вместо того чтобы отвечать, он засовывает большие пальцы под край моего свитера и поднимает его, обнажая мой живот.
– Что ты дел…
Он прерывает мой вопрос поцелуем к растяжке на животе. – Наша девочка была бойцом, – шепчет он, его губы касаются ещё одной растяжки. Их всего несколько. Я потеряла её слишком рано. – И ты такая же.
Я больше не могу держаться на ногах. Опускаюсь перед ним на колени и встречаю его взгляд. Пальцы скользят по волосам у его висков, потом сцепляются на затылке. – Мне так жаль.
– И мне тоже, – говорит он с горькой улыбкой, обхватывает мою челюсть и наклоняет свои губы к моим. – Мне следовало сесть на самолёт и прилететь за тобой все эти годы назад.
Я мягко качаю головой. – Я тогда не была готова к тебе.
– А теперь готова?
Наши губы касаются друг друга. – Готова.
– Значит, ты не уходишь? – его брови приподняты, взгляд полон надежды.
– Я останусь столько, сколько ты позволишь.
Я замечаю лёгкую улыбку на его губах. – Значит, навсегда?
– Думаю, я могу с этим справиться.
Как только слова слетают с моих губ, он накрывает их своими. Прижимает так крепко, что я уже не понимаю, где кончаюсь я и начинается он. Наши губы расстаются лишь для того, чтобы снова встретиться, и его язык касается моего. Это тепло исцеляет во мне что-то давно замёрзшее. Я растворяюсь в его прикосновениях, наслаждаясь каждым скользящим движением его сильной руки по моей талии, позвоночнику, бедру. Другая ладонь всё ещё поддерживает моё лицо, словно он боится, что я исчезну.
Наконец нам приходится делать паузу, чтобы вдохнуть. Я втягиваю воздух, а он, с тихим стоном, шепчет: – Лео… Я ждал двенадцать лет, чтобы снова заняться с тобой любовью. Но только не на полу.
Прежде чем я успеваю ответить, он встаёт, подхватывает меня на руки и направляется в коридор. Меня бросают на кровать с минимальной грацией, а его рубашка слетает с головы, падая где-то позади него. Он снимает очки и бросает их в том же направлении. Следом идут ремень и штаны, затем нижнее бельё. Когда он наконец оказывается голым, я разеваю рот от изумления.
– Это как личный просмотр Давида.
Его бровь приподнимается. – Не говори сейчас о других парнях.
– Это статуя!
– Я покажу тебе кое-что твёрдое.
Я стону, но мне чудесным образом становится легче, что я снова могу шутить после всего, что произошло. – Значит, с грязными словами ты так же плох, как и в двадцать два. Принято к сведению.
– О, Лео, – он шагает вперёд, ставя руки по обе стороны от меня. – Ты даже не представляешь.
Глава тридцать четвёртая
Каллум
– Сними одежду.
Она колеблется, но быстро приходит в себя и хватается за подол свитера, чтобы стянуть его через голову. На ней тот же черный кружевной бюстгальтер, что и в прошлый раз.
– Всю, – добавляю я, когда она делает паузу, как будто её работа закончена.
Она ухмыляется, но начинает расстегивать молнию.
– Что же стало с тем, что ты не хочешь, чтобы тебя торопили?
– Это было раньше.
Она спускает джинсы, пока я возвышаюсь над ней, и я снимаю их до конца. Не дожидаясь ее помощи, я хватаю ее трусики и снимаю их вместе с джинсами.
– Сейчас я хочу тебя так сильно, что едва могу дышать.
– Так ты стал лучше разговаривать.
– Я же тебе говорил. – говорю я, обвивая её бёдра рукой и подтягивая к себе на кровать. Потом моя рука скользит по её спине, и я расстёгиваю застёжку бюстгальтера. Она берёт инициативу в свои руки, скидывая лямки с плеч и отбрасывая бюстгальтер в сторону.
Она обнажена под мной, и это самое прекрасное, что я когда-либо видел.
В последний раз, когда я занимался любовью с Лео, мы были едва ли не подростками. Ни у одного из нас не было ни грамма жира, ни каких-то историй, ни представления о том, насколько редки наши чувства друг к другу. Но теперь она женщина. Ее бёдра стали шире, а грудь – полнее. Эти растяжки от ребенка, которого она выносила для нас, почти заставляют меня упасть на колени.
– Я собираюсь провести остаток своей жизни, показывая тебе, насколько ты прекрасна в моих глазах. – Я захватываю её сосок зубами.
Её спина выгибается подо мной, и я чувствую каждый изгиб её тела.
– Раздвинь для меня ноги, любовь, – моё дыхание вызывает мурашки на е1 груди. Я устраиваюсь между её бёдер, чувствуя тепло и влажность по всей длине члена.
Из меня вырывается стон. Я почти кончил, даже не начав.
– Это будет постыдно быстро, и мне очень жаль, но я не могу ждать. Я потом тебе всё компенсирую, ладно? – Она кивает, одновременно впиваясь пятками в мои ягодицы, притягивая меня ближе.
– У нас есть вся оставшаяся жизнь, чтобы не торопиться.
– Это самое сексуальное, что ты могла сказать. – Я наклоняю голову, чтобы взять в рот сосок, захватывая другой пальцами и сжимая его. Она вскрикивает и прижимается ко мне, моё зрение затуманивается.
Я целую её грудь, поднимаясь к ключице, а затем к шее, и наконец к уху, где зажимаю мочку зубами. Моё дыхание скользит по её коже, заставляя дрожать. В то же время моя рука опускается между нами, и я раздвигаю её складки, прежде чем погрузить в неё два пальца.
– Это похоже на то, как будто ты делаешь это медленно, – задыхается она, выгибая бедра. В ответ я прижимаю ладонь к её клитору, продолжая ласкать пальцами. – Мне нужен ты, а не твоя рука.
– Прости, я отвлёкся. – Я кусаю её нижнюю губу, а затем тянусь к тумбочке, достаю презерватив из верхнего ящика и разрываю его зубами. Я предлагаю его ей с ленивой улыбкой. – Не прочь оказать мне честь?
Она хихикает, но берет предложенный презерватив и разворачивает его на моем члене. Одного только ощущения того, что она это делает, почти достаточно, чтобы довести меня до конца.
Я приставляю головку к её входу, чувствуя, как она растягивается вокруг меня, когда продвигаюсь вперёд с мучительной медлительностью. Её голова откидывается назад, рот открывается в стоне. Я качаю бёдрами, каждый раз проникая всё глубже, пока не погружаюсь в неё полностью.
Её тепло обволакивает меня, и вдруг я чувствую голод, а она – первое, что я пробую за последние десять лет. Я вхожу в неё со всей силой, и она вскрикивает. Её руки обхватывают меня, её ногти впиваются в мои лопатки, и это великолепная боль, смешанная с удовольствием, которое я испытываю. Её веки закрываются, когда она теряет себя в ритме, и её рука движется между нами, чтобы потереть клитор в такт моим толчкам.
– Чёрт, я обожаю, когда ты трогаешь себя. – Я провожу языком по её соску так, как ей нравится, и чувствую, как её мышцы сокращаются вокруг меня. – Лео, я хочу, чтобы ты смотрела на меня, когда кончаешь.
Она открывает глаза в тусклом свете комнаты. Я теряюсь в ощущении её тела, бесконечном синем цвете её взгляда и волне эмоций в моей груди. Они накрывают меня, как волна, и я позволяю себе утонуть в этом.
– Я ещё не готов, чтобы это закончилось.
Она приподнимает бёдра, что заставляет меня войти в неё ещё глубже. – Это только начало, Каллум, – шепчет она. Её пальцы продолжают кружить вокруг клитора, а другой рукой она берёт подушку и подкладывает под приподнятые бёдра. Новый диапазон движений наполняет меня экстазом при каждом толчке, и стон, который вырывается из её груди, говорит мне, что я не один.
Видеть её такой уверенной в себе, в том, чего она хочет, заставляет меня еще больше влюбиться в неё. Это заставляет меня хотеть отдать ей весь мир. Мою жизнь. Мою душу.
Она всегда была такой, напоминаю я себе. Думать иначе всё это время было просто идиотизмом с моей стороны.
Её тёмные, дикие волосы разлетаются по моим простыням, кожа розовеет, спина выгибается от удовольствия. Это красота, которая откровенна и бесстыдна. Это каждая моя сокровенная фантазия о ней с того дня, как она вошла в мою жизнь.
Не в силах больше сдерживаться, я вхожу в неё со всей силой. Равномерный ритм сменяется отчаянием. Мне нужно быть как можно ближе к ней. Она – солнце, а я готов сгореть.
Её внутренние стенки сжимаются вокруг меня, её рука сжимает мой бицепс, удерживая себя, пока нарастает её собственный оргазм.
– Я кончаю, – прохрипела она.
– Я здесь, с тобой.
Звёзды взрываются перед моими глазами, но я наблюдаю только за ней. Удовольствие между нами нарастает до прекрасного крещендо, а затем мы опускаемся вместе.
Когда последующие волны проходят, я отстраняюсь от неё и выбрасываю презерватив. Она переворачивается на бок, оставляя место для меня позади себя, и удовлетворённо вздыхает, когда я обвиваю её своим телом.
– Я так скучал по тебе, – шепчу я, прижимаясь к влажной коже её шеи. Затем провожу по ней языком, и она смеётся.
– Прекрати, щекотно! – визжит она, а потом переворачивается лицом ко мне. Её выражение становится серьёзным. Она проводит рукой по моей щеке, вдоль уха, вниз по линии челюсти, взглядом следуя за движением пальцев. – Я тоже скучала. Больше, чем ты можешь себе представить.
Я улыбаюсь, греясь в сиянии её счастья. Впервые я вижу её по-настоящему – без тех стен, которые она годами возводила вокруг себя. У неё появились первые морщинки от улыбок, и это радует. Значит, она всё-таки смеялась. Даже сквозь горе. Значит, впереди ещё есть радость.
Её рука скользит вниз, находит амулет, висящий между грудей. Тот самый, с которым она никогда не расстаётся. Я накрываю её ладонь своей и переворачиваю наши руки, чтобы рассмотреть поближе. Молочно-белый камень, какого я ещё не видел, овальной формы, в тонкой золотой оправе. Я поворачиваю его в мягком свете, пытаясь понять, из чего он сделан.
– Он из праха Поппи, – говорит она, отвечая на мой невысказанный вопрос.
Глаза наполняются слезами, но я моргаю, прогоняя их. Это счастливый момент – она делится со мной нашей дочерью. Не хочу плакать сейчас.
Я подношу камень к губам и целую его, прежде чем отпустить, чтобы он снова лёг на её кожу. Она смотрит на меня с приоткрытым ртом, но не произносит ни слова.
– Расскажи мне о ней.
Она начинает поворачиваться к краю кровати. – Я принесла дневник, ты можешь прочитать…
Я кладу руку ей на бедро, не давая подняться. – Я хочу услышать от тебя.
Она прикусывает нижнюю губу.
– Эй, – шепчу я, прижимая губы к её лбу. – Не обязательно грустное. Расскажи о хорошем.
– О хорошем? Например, о чём?
Я сжимаю губы, прищуриваюсь, перебирая в голове бесконечный список того, что хочу знать. – Например, что ты любила есть, когда была беременна?
Она смеётся, и этот звук как музыка. – Takis и вишнёвая Pepsi. Не одновременно.
– Но ты же ненавидишь острое!
Леона переворачивается на спину, глядя в потолок – невидящий взгляд, будто возвращается в то время. – Знаю, но беременность заставляет делать безумные вещи.
– Что ещё? – я подпираю голову рукой, не в силах отвести взгляд от её обнажённого тела. – Хочу знать всё.
– Она любила, когда я пела, – говорит она с мягкой улыбкой. – Особенно рождественские песни. Когда я поехала домой на каникулы, живот ещё не был заметен. Кроме утренней тошноты, я и не чувствовала себя беременной. Но однажды вечером мама и я танцевали под Rockin' Around the Christmas Tree – и это был первый раз, когда я почувствовала, как она пинается. Даже после Рождества я продолжала напевать колядки – чтобы она радовалась.
Я вижу это так ясно, что боюсь заговорить.
Она, должно быть, замечает, как меняется моё лицо, потому что оборачивается ко мне. – Всё в порядке?
Я киваю и убираю с её лба прядь волос. – Я просто… очень тебя люблю.
Её взгляд становится мягче. – Я думала, ты больше не способен чувствовать это ко мне. После всего.
– Я не умею не любить тебя. Для меня это так же естественно, как дышать.
Она замирает под моей рукой.
– Я уже не та, кем была, Каллум. Потеря ребёнка изменила меня. Пришлось быстро повзрослеть. – По её щеке скатывается слеза. – Я больше никогда не смогу… и не стану той, прежней. Та Леона умерла вместе с нашей дочерью.
Я прижимаю её к себе и целую в лоб.
– Другой мне и не нужно.
Через мгновение она резко поднимает голову, глаза расширяются. – А что подумает Ниам?
– Слава Богу, теперь у нас есть кто-то, кто умеет заплетать косы.
Мы оба взрываемся смехом – и это лучший вид эйфории, какой я когда-либо знал. Счастье после такой тьмы. Удовольствие после десятилетия боли.
– Думаешь, твоя мама уже продала мою комнату?
Я гляжу на воображаемые часы, потом опускаю руку с тяжёлым вздохом. – Сомневаюсь, что она вообще туда заглядывала. До тебя комнаты простаивали неделями, пока ей не становилось совсем стыдно, что не убрала. Чемоданы кучами скапливались в прихожей.
Она шлёпает меня по груди.
– Не будь злым с мамой. Она оставила мой чемодан всего на полдня. – Пауза. Потом она резко выпрямляется. – Чёрт, чемодан! – Она срывается с кровати, начинает хватать одежду, а уши заливает жар. – Боже, как думаешь, Подж всё это время ждал?
Я не успеваю ответить – она уже несётся по коридору к входной двери. Я торопливо натягиваю штаны и следую за ней, заставая её в дверях, глядящей вниз на свой чемодан. Такси нигде не видно.
Она ставит руки на бёдра, окидывает горизонт взглядом и поворачивается ко мне.
– Как думаешь, сколько он ждал?
Мой телефон завибрировал в заднем кармане, где я его оставил. Как только я разблокировал экран, вижу сообщение.
– Думаю, он уехал в тот момент, когда мы закрыли дверь.
– Что? – Она хмурится, поворачиваясь ко мне. Когда замечает, что я смотрю в телефон, приподнимается на цыпочки, чтобы заглянуть. Я поворачиваю экран к ней, чтобы она видела сама.
Подж: Ну что, сработало?
– Боже, Подж, – бормочет она, закатывая глаза. – Мы что, снова подростки?
Из меня вырывается смех, пока я блокирую телефон.
– Похоже, что так. – Я обхожу её, заношу чемодан за порог и снова закрываю дверь. Потом делаю шаг к ней и обвиваю руками её талию. – А теперь, кажется, я обещал компенсировать тебе своё… быстрое выступление.
Её глаза расширяются.
– Мы же только что закончили!
– Всё равно, – я наклоняю голову, – я так и не успел тебя попробовать.
Желание бурлит в голубизне её глаз, губы слегка приоткрыты.
– Каллум Уолш, ты стал куда красноречивее.
– Среди прочего, – ухмыляюсь я, а потом закидываю её себе на плечо и несу обратно в спальню.
