Текст книги "Пообещай мне это (ЛП)"
Автор книги: Берд Ханна
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)
Глава седьмая
Леона
Нам с Шивон понадобилось совсем немного времени, чтобы войти в привычный ритм. Несмотря на мой страх, что обида её сына как-то просочится в её отношение ко мне, она остаётся неизменно доброжелательной и спокойной, пока я пытаюсь встать на ноги. Хотя, думаю, я бы тоже радовалась, если бы кто-то внезапно взял на себя чистку туалетов из моего списка дел.
Каждое утро она записывает новых постояльцев в журнал на консольном столике в прихожей. Я наблюдаю из окна, пока Каллум не уедет, и только тогда спускаюсь вниз, чтобы проверить, какие комнаты нуждаются в уборке. К этому времени великолепный завтрак, который Шивон готовит каждое утро, уже почти полностью разобран гостями, спешащими продолжить своё путешествие по Дикому Атлантическому пути.
Мой желудок громко выражает своё недовольство, пока я собираю принадлежности для уборки.
Работа, конечно, не из тех, что вызывают восхищение, но она проста и успокаивает мой мозг так, что вскоре я начинаю жаждать этой тишины, когда всё уже убрано. Комнат всегда меньше, чем мыслей, от которых я хочу сбежать.
Именно поэтому я снова спускаюсь вниз поздно ночью, когда все постояльцы уже спят, с горсткой тряпок и бутылкой полироля для мебели, найденной на задней полке в кладовой.
Так называемый «серединный спад недели» – как выражается Шивон – в полном разгаре, а это значит, что сегодня нужно было подготовить всего две комнаты. Даже после того, как я привела в порядок номера постоянных гостей, к четырём часам дня у меня больше не осталось дел. А это, увы, плохо – после вчерашнего разговора с Каллумом мне как никогда нужна была работа, чтобы отвлечься.
Одинокий ужин в своей комнате, бессмысленное хмурое безделье до самого заката – неудивительно, что я снова прибегаю к своим привычкам убираться ночью.
Я начинаю с прихожей: распыляю немного полироля на синюю микрофибровую тряпку, откладываю бутылку и принимаюсь за стол регистрации гостей. Запах соснового чистящего средства вызывает воспоминание из детства – я наблюдала, как мама каждую субботу убирала дом своих родителей, когда они уже стали слишком слабы для таких дел. Я стараюсь потеряться в этой монотонности, в памяти о времени, когда всё было проще, но перед глазами вновь и вновь всплывает лицо Каллума – с тем выражением, когда он предостерегал меня держаться подальше от Ниам.
Глаза жжёт от его слов. Отвращение, с которым он обвинил меня в том, что я приехала сюда от тоски по Нику. И как я могу его винить за такие выводы? Со стороны, для того, кто не знал нашу историю, это действительно выглядело очевидно. Но хотя Ник был добрым, самым безопасным, надёжным выбором, его потеря никогда не ощущалась настоящей. Это казалось естественным этапом – как выпускной. Тем, к чему ты всё это время шёл.
Когда мы с Ником сошлись – спустя несколько лет после смерти Поппи, – это была не любовь в привычном смысле. Просто моя душа узнала в нём того, кем он мог стать для меня. Тем, кем мы могли быть друг для друга. Ник был деревом, под которым могло отдохнуть моё избитое, уставшее сердце. Его любовь была мягкой и ничего от меня не требовала, кроме того, чтобы я просто существовала. Он не задавал трудных вопросов. Он не хотел детей. Он был идеальным укрытием.
В ответ я исполняла свою роль жены. Терпеливо держала дверь открытой, дожидаясь, когда в его жизнь придёт настоящая любовь. Когда это случилось – когда появилась она, с её светлыми волосами, длинными ногами и искренним восхищением самим его существованием, – клянусь, мы оба вздохнули с облегчением.
Потому что я помнила, каково это – любить вот так. Я уже однажды это делала.
Так что Каллум ошибался. Я приехала сюда не из-за Ника. И даже не из-за потери работы, если честно. Когда я открыла ноутбук и увидела письмо об увольнении, меня это не разрушило. Скорее, окатило, как холодной водой.
Вдруг я проснулась. Почувствовала себя живой. И поняла, что мне тридцать два – а я всё ещё скорблю с той же силой, что и в день, когда умерла моя дочь. Потому что я замкнулась в своей скорби. Построила из сердца бункер и заперла там всю любовь, которую чувствовала к Каллуму и Поппи. И когда двери распахнулись, боль оказалась такой же свежей, как в тот первый день.
Моя жизнь превратилась в туннель с видимым концом, и я осознала, что когда-нибудь дойду до него, так и не отдав эту любовь тем, кто действительно её заслуживал.
И мне было так жаль. Безмерно жаль. Жаль, что я причинила ему боль. Жаль, что подвела Поппи.
Я смотрю на древесный узор – поверхность натёрта до блеска, и в ней отражается моё измятое лицо. Морщины на лбу становятся глубже, я плотно сжимаю губы и глубоко вдыхаю носом, прежде чем медленно выдохнуть. Я не хочу плакать. Не хочу прожить жизнь, просто чувствуя вину.
Медленно поднимаюсь на ноги, мышцы спины ноют от усталости. Направляюсь в гостиную. Камин холодный, я на ощупь ищу выключатель лампы в углу и включаю её. Мягкий, маслянистый свет ложится на корешки книг. На дальней стене – большое окно. Под ним – небольшой двухместный диванчик, который словно зовёт присесть.
Я подхожу к стеллажу. В расположении книг нет ни логики, ни системы. Труды по орнитологии соседствуют с классикой, современные любовные романы – с фэнтезийными эпопеями. Это слегка раздражает, но за окном ночь уже густеет, сон настойчиво тянет меня к себе, поэтому я оставляю эту перестановку на другой беспокойный вечер.
Моё внимание привлекает бледно-зелёный корешок. На нём золотыми узорами выведено: «Энн из Зелёных Крыш». Любимая книга моей матери. Я вытаскиваю её, зацепив пальцем верх книги, стоящей между одним из особенно трагичных пьес Шекспира и энциклопедией на букву «E».
На спинке дивана лежит стёганое одеяло, я накидываю его на ноги. Решаюсь прочитать пару глав – вдруг это убаюкает тревогу и, может быть, наконец позволит заснуть.
Мгновение спустя я распахиваю глаза – надо мной склонилась Шивон. В солнечном свете, с серебристыми волосами, собранными в свободный пучок, и в кремовом свитере крупной вязки, она кажется почти сияющей изнутри. Потом понимаю: это просто утро.
– М-м… который час? – моргаю я.
Она смеётся.
– Не переживай, ещё рано. Я просто люблю разжигать камин пораньше, чтобы комната успела прогреться к приходу гостей. – Она касается моей руки, усеянной мурашками. – Похоже, надо было прийти ещё раньше.
Я оглядываюсь и замечаю пылающий очаг, в то же время до слуха доносится потрескивание поленьев. Я прочищаю горло, садясь ровнее.
– Простите… я не хотела заснуть здесь.
Её взгляд скользит к бутылке полироля, опрокинувшейся у ножки диванчика, потом к раскрытой на первой странице «Энн из Зелёных Крыш» у меня на коленях. Уголки её губ подрагивают.
– Ничего страшного, Леона, – говорит она мягко. – Мой дом – твой дом.
Моё сердце замирает, когда я встречаю её взгляд – и вижу в нём лишь чистую, тёплую искренность. Дом. Когда в последний раз я думала о каком-то месте как о доме?
Здесь. Это было здесь – в этом городке, в том самом коттедже на холме, с одним человеком. Двенадцать лет назад.
Я моргаю, стирая влагу, затуманившую глаза.
– Спасибо, – наконец выдыхаю я.
– Да не за что, милая, – отвечает она, мягко похлопывая меня по плечу. – Хотя если ты собираешься продолжать этот нелепый бойкот с моим сыном – чему я, между прочим, совершенно не рада, – тебе стоит поторопиться. – Она смотрит на изящные золотые часы, поблёскивающие на запястье. – Думаю, он появится минут через пять.
Я подскакиваю с дивана, и Шивон едва успевает отшатнуться, чтобы не потерять равновесие.
– О боже, простите! – восклицаю я, хватая её за плечи, чтобы удержать. Она чуть ниже меня, хрупкая и при этом сильная – под ладонями чувствуется уверенная сила, та же, что и у её сына. И вдруг я понимаю: пытаясь поддержать её, я на самом деле ищу опору сама.
Она тихо смеётся.
– Иди уже, Леона. И по дороге прихвати бекон, – добавляет она с лукавым блеском в глазах, щипнув меня за бок. – Не позволю тебе тут с голоду умереть.
– Спасибо, Шивон, – улыбаюсь я, наклоняясь за полиролью и тряпками. Но стоит мне обернуться за книгой, как вижу, что она уже держит её в руках.
– Ты возьми полироль, а я уберу роман, – говорит она и переворачивает книгу. – «Энн из Зелёных крыш». О, одна из моих любимых. – Её ярко-зелёные глаза поднимаются к моим и озорно прищуриваются. – Я знала, что ты мне понравишься.
Я улыбаюсь шире. Это ощущение – как будто впервые за долгое время действительно просыпаюсь.
Она мягко подталкивает меня к двери, и я, спохватившись, что трачу драгоценные минуты, наконец выхожу.
Кухонная дверь, как всегда по утрам, распахнута настежь. За столом стоит мужчина, тот самый постоялец, которому я вчера помогала занести чемоданы. Он выбирает из корзины тёплый круассан и кивает мне с улыбкой. Я хватаю ломтик бекона голыми руками, стараясь не задеть ничего лишнего, и, сунув его в рот, поднимаюсь по лестнице, не говоря ни слова.
Он выезжает сегодня. Вряд ли мы когда-нибудь увидимся снова. Так что пусть считает меня дикаркой – мне всё равно.
Я успеваю поставить ногу на первую ступеньку, когда слышу глухой звук закрывающейся двери внизу. Не оборачиваюсь – пока не достигаю поворота лестницы, где надеюсь быть уже вне поля зрения.
Первое, что бросается в глаза, – Каллум хромает. Второе – что он смотрит прямо на меня.
Я проглатываю всё: любопытство, тоску, желание.
Вместо этого отворачиваюсь, позволяя растрёпанным волосам упасть между нами, как занавес, и поднимаюсь обратно – на свой чердак.
Глава восьмая
Каллум
– Ты застукал её в душе? – Подриг таращит глаза, делает глоток пива, и по его губам расползается ехидная улыбка.
Я мрачно смотрю на него, но это только подливает масла в огонь.
– И всё равно нашёл в себе смелость отчитать её за то, что разговаривала с Ниам? Когда это у тебя яйца выросли, а?
– Она уже закончила принимать душ, – уточняю я, сжав переносицу. С такой неделей неудивительно, если я слягу с мигренью. Или с инфарктом.
Подриг выгибает брови, ухмылка становится шире.
– Она была одета, Подж!
Слишком поздно понимаю, что повысил голос: несколько посетителей оборачиваются. Я киваю бармену – древнему, как сама Ирландия, – в извинение.
– Да-да, конечно, – бормочет Подж, жуя внутреннюю сторону щеки, с трудом сдерживая смех. – Ну и как, видел что-нибудь интересное?
И вот теперь я искренне жалею, что вообще рассказал эту историю. Во-первых, потому что теперь в голове всплывает картинка Лео – волосы ещё влажные, глаза широко распахнуты, губы приоткрыты в изумлении. Футболка прилипла к коже, и мой мозг решает капитулировать. Приходится сдвинуться на стуле – штаны вдруг стали маловаты.
А во-вторых – потому что чувствую себя предателем. Как будто нарушаю некий неписаный обет, рассказывая о ней. В животе всё сжимается, часть меня до сих пор считает, что Лео – моя, что я должен её защищать, несмотря на все годы и доказательства обратного.
Я выдыхаю, стараясь не задумываться, что именно заставляет меня сказать: – Просто забудь, ладно?
Подриг откидывается на спинку стула, проводит рукой по волосам и оставляет её на затылке. Изучает меня долго, с каким-то растерянным недоумением, а потом качает головой.
– И что вообще между вами было? Я ведь твой лучший друг – других-то у тебя нет, и ты ни разу про неё не заикнулся.
Теперь уже я стону и откидываюсь на стуле. Пиво на столе остаётся нетронутым – один запах заставляет желудок скрутиться.
Каждая пятница в пять вечера, как по расписанию: я закрываю ноутбук, Подриг глушит такси, и мы встречаемся здесь – выпить пару кружек и выдохнуть. Уже три года, с тех пор как я окончательно перебрался сюда, решив, что Ниам заслуживает детства в тишине и безопасности, а не в дублинской суете. Дядя поначалу ворчал из-за удалённой работы, но я справился – и теперь иду на повышение. В следующем году он уходит на пенсию, а я займусь делами компании.
Не то чтобы он признал, что ошибался.
С Подригом мы и раньше ладили. Познакомились, когда я с Кэтрин приехал в летний коттедж – она тогда была на последнем месяце, живот огромный, ноги распухшие, без такси ни шагу. Беременность она ненавидела, особенно то, как меняется тело. Подриг всё шутил, пытаясь её развеселить. Безуспешно, но зато мне понравился.
Когда родилась Ниам, мой круг общения сжался до точки. Никто из двадцатилетних друзей не рвался сидеть с младенцем по вечерам – у всех своя жизнь, и я их понимаю.
Подриг старше на десять лет, спокойнее, и ритм моей жизни ему подходит. Может выпить со мной пива, а может прийти помочь строить домик на дереве для Ниам. Если это не лучший друг – тогда кто?
Я прикусываю губу до металлического привкуса. Как признаться взрослому мужчине, что в тридцать четыре ты всё ещё носишь в себе боль любви, потерянной в двадцать два?
Он ждёт. Молча. Долго. Пока пауза не становится непереносимой.
Я сдаюсь.
– Она училась в Мэйнуте, на факультете английской литературы. Я тогда проходил стажировку у Даррена, – начинаю я. – Мы жили в одном доме. Работали, учились, проводили вместе всё свободное время.
Я замолкаю, собираясь с мыслями. Подриг крутит рукой в воздухе – мол, дальше.
– Когда она уехала обратно в Штаты, мы уже решили, что будем вместе. Сделаем это… возможным. – Горечь подступает к горлу. – Ну, я так думал. Она должна была вернуться следующим летом, а потом – насовсем. Первые месяцы после её отъезда были идеальны. Мы всё время говорили, писали письма. – Я улыбаюсь невольно. – Помню, как сидел до ночи, слушал, как она рассказывает о занятиях.
А потом… она стала пропадать. День, два, три – тишина. Когда отвечала, казалось, что это уже не она. Никакого света, никакой жизни в словах. Так продолжалось пару месяцев, а потом она… просто перестала отвечать. Совсем.
Годами я, не стесняясь, следил за ней в соцсетях. Смотрел, как она выпускается, рассматривал фото в мантии, пытаясь понять, почему её улыбка больше не похожа на ту, что была со мной. Ждал, что вот-вот появится пост – о новой работе, о журналистике, о мечтах.
Часть меня всё ещё ждала, что она позвонит. Объяснит. Я говорил себе: если просто узнать почему, я смогу отпустить. Даже если это разобьёт меня.
– Потом она объявила, что встречается с кем-то. А через пару лет – что они помолвлены. – Я опускаю глаза. – В тот день я заблокировал её везде. Не хотел видеть, как она живёт без меня. Вот тогда я и встретил Кэтрин. Потому что, видимо, жизнь ещё не закончила надо мной издеваться.
Подриг шумно выдыхает, осушает остатки бокала и тянется за новой порцией, но старик Дермот уже завёл философский разговор с рыбаком у стойки. Я молча пододвигаю своё пиво. Он принимает, отпивает и цокает языком.
– Подожди, – говорит он наконец. – Ты всё ещё злишься на неё за то, что она не сдержала обещание, которое дала в девятнадцать лет?
Я морщусь. Вслух это звучит жалко.
– Двадцать, – бурчу я себе под нос.
Из его губ вырывается громкий смех, и взгляды соседних посетителей снова обращаются к нам. Я извиняюще машу рукой, призывая их продолжить свои дела. Когда они наконец отворачиваются, я бросаю сердитый взгляд на друга.
– Ты бы не понял. Мы были молоды, но наши чувства были настоящими. – По крайней мере, для меня. Возможность того, что она никогда не чувствовала того же, преследует меня годами.
– Я и не говорю, что нет, – отвечает он. – Но можешь представить, если бы кто-то ненавидел тебя за глупости, что ты творил в двадцать лет?
Дермот наконец замечает состояние наших бокалов и приносит два пенных пинты. – Я до сих пор ненавижу тебя за то дерьмо, что ты творил в двадцать, – бурчит он голосом, будто последние пятьдесят лет полоскал горло гравием. Пожизненное курение даёт о себе знать. Он хлопает Подрига по плечу с доброй насмешкой, а потом поворачивается ко мне, ткнув артритным пальцем в моего друга: – Ублюдок спер у меня бутылку виски из-за стойки.
– А ты заставил меня шесть месяцев подряд чистить туалеты, – закатывает глаза Подриг. – Думаю, я сполна искупил вину, как считаешь?
Дермот издаёт звук, будто закашлялся, машет рукой, отпуская нас, и возвращается к стойке.
Подриг усмехается, и я невольно тоже. В его глазах мелькает удивление.
– Смотри-ка, смех! Господи, не думал, что когда-нибудь снова его услышу.
Я беру один из свежих бокалов, что принёс Дермот, и делаю глоток, но пиво не способно скрыть улыбку, прячущуюся в уголках моих губ.
Навязчивая мысль тянет за собой внимание. А вдруг я действительно не прав, что до сих пор злюсь на неё? Она ведь пришла после стольких лет – и встретила лишь враждебность. Неудивительно, что не объяснила, зачем вернулась. Я же ясно дал понять, что кроме злости, её тут ничего не ждёт.
Стоит мне чуть-чуть смягчиться, как входная дверь открывается – и инстинктивно во мне поднимается настороженность.
Вот и всё.
Лео оглядывает зал, пока её взгляд не останавливается на Подриге. На миг уголки её глаз смягчаются, и я вижу первую за всё это время настоящую улыбку. Но выражение, бьющее прямо в грудь, мгновенно гаснет, когда она замечает, что я сижу рядом с ним.
Улыбка исчезает, и её пальцы тянутся к овальному амулету на тонкой золотой цепочке. Привычка, появившаяся уже после того, как я её знал, – и каждый раз, когда она делает это, меня пронзает странная грусть. Может, потому что та Лео, что я помню, была бесстрашной, беззаботной, и видеть, как она теряет уверенность – всё равно что видеть, как рушатся мои воспоминания.
А может, дело в том, что боится она именно меня.
Она идёт к нам, а я заставляю себя изучать текстуру деревянного стола, лишь бы не смотреть на неё. Боль, злость и тоска закручиваются внутри, вызывая тошноту. Такое я чувствую теперь каждый раз, как она рядом – чаще, чем когда-либо прежде, и всё сильнее ненавижу её за это.
– Эм... привет. – Её голос дрожит, и я не выдерживаю. Поднимаю взгляд – и сразу понимаю, что меня или вырвет, или я врежу по чему-нибудь. Возможно всё и сразу. Всё, лишь бы не поддаться желанию обнять её и прогнать этот страх.
Страх, который я сам и вызываю.
– О, привет, Леона! – радостно говорит Подж. – Приятно видеть, что ты осталась на неделю!
Она пытается улыбнуться, но губы дрожат.
– На самом деле я помогаю Шивон с уборкой, пока она не найдёт постоянную помощь.
– А почему бы тебе и не стать этой постоянной помощью? – Он закидывает ногу на колено, удобно устраиваясь для разговора. В это время мой позвоночник превращается в сталь.
Её взгляд мечется от него ко мне, потом обратно, и она тихо бормочет: – Ну, знаешь...
Подриг прослеживает направление её взгляда, и на лице появляется недовольная гримаса. Он всё понял.
Обжигающая волна раздражения сметает остатки здравого смысла. Как она смеет появляться после всего этого и сразу получать всеобщее сочувствие?
Неужели никто не понимает, насколько сильно она меня ранила? Разве не очевидно, почему я не хочу открывать старые раны?
– Это не очень похоже на держаться подальше, – резко бросаю я и тут же морщусь от звука собственного голоса. Слишком поздно. Я вижу, как слова бьют по ней, и сожаление, проступившее на её лице, убивает меня. Почему нельзя отмотать время назад?
– Я... ну, твоя мама... то есть, Шивон, – запинается она. Сжимает губы, делает глубокий вдох – грудь приподнимается от движения. Нет, я не смотрю на её грудь. Чёрт, Каллум. Соберись. – Мне нужно было купить продукты, и Шивон сказала, что ты будешь здесь, Подж.
Конечно, это устроила моя мать. Она знает, что мы с Подригом встречаемся каждую пятницу. Обычно в это время они с Ниам устраивают вечер кино.
Всю неделю я делал всё возможное, чтобы не столкнуться с Лео – когда отвожу или забираю дочь. И, надо признать, у меня отлично получалось. Кроме одного раза – когда я мельком увидел, как она, опустив голову, спешит по лестнице, и её короткие тёмные волосы качаются в такт шагам. В остальном я успешно притворялся, будто её вовсе нет.
Но, видимо, мама решила, что с меня хватит.
– Слушай, извини. Я не хотела мешать, – говорит Лео и поднимает ладони, будто пытается успокоить рычащего зверя. Стыд накрывает, когда я понимаю, что этим зверем являюсь я. Я сжимаюсь, поражённый собственным поведением, и чувствую, как сердце проваливается, когда уголки её розовых губ опускаются.
– Мне просто нужна поездка.
Подриг прыскает со смеху, как раз в тот момент, когда её щёки окрашиваются румянцем. До неё доходит смысл сказанного, и она торопливо поправляется:
– То есть... подвезти. Мне нужно, чтобы меня подвезли.
Но уже поздно. Наши взгляды встречаются, и нас мгновенно уносит в прошлое – к самому первому воспоминанию.
Глава девятая
Леона
Я уже, наверное, протоптала дыру в ковре от своего хождения туда-сюда, но не могу остановиться. Я пять раз звонила в такси, чтобы добраться до офиса PPS1 в Ньюбридже – никто не отвечает. На поезд точно не успею. Полагаться на общественный транспорт – то ещё испытание.
Я закусываю нижнюю губу и набираю номер в шестой раз, надеясь, что мне повезёт. Надо как-то попасть туда – эти встречи расписаны на месяцы вперёд, а я не смогу устроиться на работу и заплатить за жильё, пока мне не присвоят ирландский социальный номер.
Дверь общей кухни распахивается, и появляется Джуд – невысокий парень из Индии, переехавший сюда прошлой весной. Он всегда готовит карри с запасом, чтобы хватило поделиться. Самый дружелюбный из моих соседей и единственный, с кем я обменялась больше чем парой слов за неделю, что живу здесь. Есть ещё сёстры, которые проходят мимо, даже не глядя в мою сторону, и пожилой мужчина, что держится особняком. Но с началом семестра познакомиться ни с кем не получилось. Второй этаж сплошь состоит из одинаковых дверей, как в отеле, так что жильцов наверняка больше, чем я видела.
– Привет, Джуд, – улыбаюсь я, вешая трубку: звонок опять завис в аду ожидания под унылую мелодию.
– Рад тебя видеть, Леона, – говорит он, проходя дальше. За ним следует другой мужчина – помоложе и незнакомый. – Мы с Каллумом как раз думали заказать поесть. Ты с нами?
У незнакомца волнистые светлые волосы. Я пытаюсь ответить Джуду, но не могу заставить себя перевести взгляд. Он приковал меня к себе – этот Каллум, и мне кажется, я уже не смогу отвести глаза.
Знаете эти моменты, когда вдруг осознаёшь, что всё меняется? Не постепенно, а сразу – ясно, отчётливо, как будто кто-то включил внутренний прожектор. Я впервые почувствовала это на похоронах любимого дяди, потом на выпускном. Даже тогда, когда в колледже впервые переспала с Грантом Фостером. Мир как будто отдалился, показав всю мою жизнь целиком, а потом снова приблизился, оставив меня слишком осознанной и уязвимой.
Вот этот миг – один из таких. Взгляд зелёных глаз поднимает моё сердце, как воздушный шар, и я понимаю: с того момента, как Каллум появился в поле зрения, уже ничего не будет по-прежнему. Особенно я сама.
– Приятно познакомиться, – говорит Каллум. Его голос – как растаявший мёд, тягучий и певчий. Он протягивает руку. – Леона, верно?
Я так увлеклась его лицом, что на секунду забываю, как себя вести. Его рука остаётся в воздухе, а бровь чуть приподнята – немой вопрос.
– О, э-э, да. Леона. – Я вытираю ладонь о джинсы, прежде чем пожать его руку. – Леона Грейнджер. Очень приятно. Я только что переехала.
– Из Америки, да?
– Да! Из Теннесси. – Я удивлённо поднимаю брови. – Откуда вы знаете?
Он отпускает мою руку, и я прижимаю запястье к животу, дрожа от нервной энергии. Он делает круговое движение рукой возле губ и отвечает:
– По акценту.
Браво, Леона. Просто гений. Он теперь точно думает, что я идиотка.
Джуд, тем временем, наблюдает за нами с неприкрытым интересом, краем глаза выбирая ресторан в телефоне.
– Конечно. Логично, – лепечу я, чувствуя, как жар поднимается по шее и добирается до щёк. Прокашливаюсь и отвожу взгляд от этого высокого, светловолосого и чертовски привлекательного мужчины. Ради общего блага. То есть, ради своей гордости. – Извини, Джуд, я бы с радостью, но мне нужно попасть в офис PPS через... – проверяю телефон. – Чёрт, через тридцать минут.
Каллум моргает, уголки его губ подрагивают – на них уже играет насмешливая улыбка. Его губы полные, челюсть с лёгкой щетиной.
– Тебе уже пора, – вмешивается Джуд, спасая ситуацию. – Это же в Ньюбридже, да?
Я стону и вскидываю руки.
– Да, но до такси не дозвониться, а на поезд и автобус уже поздно. Ты не мог бы помочь с поездкой?
Джуд уже начинает качать головой, но Каллум вдруг разражается смехом. Настоящим, заразительным, до слёз. Мы с Джудом растерянно переглядываемся, пока он, наконец, не переводит дыхание и не объясняет, что случилось.
– Прости, просто... в Ирландии помочь с поездкой, может означать кое-что другое, если понимаешь, о чём я. – Он трёт подбородок, будто пытаясь стереть ухмылку, но безуспешно. – Извини, я знаю, ты имела в виду подвезти. Просто неожиданно прозвучало.
Смысл его слов медленно добирается до мозга, и румянец вспыхивает с новой силой. Если раньше его не было видно, теперь уж точно да. Я качаю головой, глядя то на него, то на Джуда.
Тот лишь спокойно улыбается. – Не переживай, Леона, я понял, что ты имела в виду. К сожалению, у меня нет машины, иначе бы с удовольствием подвёз. Но ты права, поезд не поможет – когда я ездил, дорога заняла почти час с пересадками.
Меня мутит – от стыда, волнения и паники, смешавшихся в животе. Хозяйка дома, Энн, дала мне всего две недели, чтобы устроиться и заплатить за жильё. Без работы это невозможно, а без номера я не могу работать.
– Кхм.
Каллум прочищает горло, и я нехотя поднимаю взгляд. Ещё десять минут назад я не могла отвести от него глаз, а теперь боюсь даже встретиться с ним взглядом.
В уголках его глаз всё ещё блестит улыбка, но самодовольство он вроде как припрятал. Он скрещивает руки на груди – и мышцы под тонкой тканью рубашки буквально отвлекают от дыхания.
– У меня есть машина, – произносит он.
Отчаяние мгновенно заглушает голос здравого смысла, шепчущий, что садиться в машину к незнакомому, пусть и восхитительно красивому мужчине – не лучшая идея. Но выбирать не приходится.
– Вы не могли бы помочь? Я заплачу за бензин.
Он качает головой, доставая из кармана ключи и вертя их на пальце. Мир снова кренится под моими ногами – и я понимаю, что твёрдой земли под ними уже не будет.
– Не беспокойся. Для меня будет честью – помочь тебе с поездкой.
Подриг быстро перестаёт улыбаться, заметив выражение моего лица. А вот Каллум, кажется, увидел привидение.
Интересно, он вспоминает тот первый момент так же, как я? С теплом, несмотря на всё, что случилось? Или жалеет, что тогда – шутя – сделал то предложение, зная теперь, к чему это привело?
Я отвожу взгляд, позволяя ему скользить по бару, не задерживаясь ни на чём надолго. Свет тусклый, будто исходит лишь от газовых фонарей, развешанных кое-как по залу. Стены – голый камень, серо-коричневый, неравномерный. Барная стойка – старая, выточенная, наверное, из досок какого-то сарая. Здесь уютно, будто шаг в прошлое.
Пожилой мужчина за стойкой приподнимает кепку, улыбаясь из-под редкой белой бороды. Я отвечаю ему улыбкой – безжизненной, как и всё во мне. Лишь эхо той радости, на которую я была способна, впервые ступив на ирландскую землю.
– Ах, Леона, я с удовольствием тебя подброшу, – говорит Подриг, и я перевожу на него взгляд. На столе – четыре бокала, два пустых, два наполовину. Он замечает, что я считаю. – Я полтора часа их пью, так что всё в порядке.
Я киваю, и Подриг поднимается. Каллум дёргается, хватает его за руку так крепко, что костяшки белеют.
– Ты уверен, что в порядке? – спрашивает он, и в его глазах впервые вместо отвращения мелькает что-то другое – тревога, отчаянная.
Брови Подрига хмурятся, он выдёргивает руку. – Конечно. Ты же знаешь, я за руль с пьяну не сяду.
Каллум опускает взгляд на стол, и на лице его появляется осознание. – Верно. Извини.
Подриг всё ещё изучающе смотрит на него – и я буквально вижу, как над его головой загорается лампочка.
– Ты ведь не хочешь поехать с ней сам, а? – спрашивает он. – Раз уж у тебя всего глоток был.
– Нет, – говорим мы одновременно, в унисон, с одинаковой паникой в голосе.
Подриг переводит взгляд с одного на другого, потом кивает. – Ну, ладно. Просто проверял. – Он хлопает Каллума по плечу, а тот всё ещё не поднимает глаз от кольца, оставленного бокалом на столе. – Извини, дружище, но долг зовёт.
– Спасибо, Подж, – шепчу я. Он улыбается, кладёт ладонь мне на спину и мягко направляет к выходу. Последнее, что я вижу – взгляд Каллума, пустой, неразборчивый. Наверное, просто хочет убедиться, что я действительно ухожу.
Холодный вечерний воздух чудотворно действует на меня: остужает пылающее лицо, возвращает к реальности. Подриг подводит меня к машине, открывает дверцу, обходит с другой стороны. На нём тот же спортивный костюм, что и в первый день. Уверена, у него только такие и есть. Или он сам установил себе форму.
– Прости его, – говорит он, заводя мотор. – Не думал, что ты так сильно залезешь ему под кожу.
Я смотрю на прохожих за окном – все кутаются в пальто, спасаясь от надвигающегося холода. Я никогда не была здесь зимой, но помню, как Каллум говорил: дело не в температуре. Ветер – вот что пробирает до костей.
– Я же говорила, мы не друзья, – бормочу.
На красном свете мы останавливаемся. Подриг легко касается моей ноги, отвлекая от окна. Моё дыхание оставляет запотевший круг на стекле.
– Ты знаешь, что он не всегда был таким? – говорит он, глядя прямо на меня. Его лицо становится серьёзным. Он, кажется, ищет что-то в моём взгляде. И находит, потому что его глаза чуть теплеют. – Хотя, кому я рассказываю – конечно, ты знаешь.
Во мне всё сжимается – значит, Каллум рассказал Подригу о нашем прошлом. Впрочем, неудивительно. И всё же стыд накатывает волной. Но любопытство сильнее.
– Не уверена, что понимаю, о чём ты.
Машина снова трогается. Впереди уже виден знак Aldi, и я начинаю чувствовать себя глупо – просила подвезти всего пару кварталов. Потом понимаю: Шивон знала, как близко это место, но всё равно отправила меня на встречу с его друзьями. Упрямая старушка, ничего не скажешь.
Морщины вокруг рта Подрига углубляются, когда он криво усмехается. – Ладно. Раз уж ты умеешь хранить секреты, будем считать, что я этого не говорил. Он мне как брат, не должен я его сдавать… но вы оба явно нуждаетесь в небольшом толчке.
Он паркуется и поворачивается ко мне.
– Не кори себя за то, каким он стал. В нём слишком много злости, накопленной годами. И не только на тебя.
Я хмурюсь.
– А что ещё могло его так злить? У Каллума же всё есть: семья, дочь, мать рядом. Раньше он переживал из-за отца, который их бросил ради жизни в Англии, но теперь-то у него всё хорошо.
