Текст книги "Пообещай мне это (ЛП)"

Автор книги: Берд Ханна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Глава двадцатая

Каллум

– Осторожнее, Ниам! – окликаю я, но она уже мчится по ступенькам к двери постоялого двора и вбегает внутрь.

– Быстрее, папа! – огрызается она, исчезая за порогом. Последнее, что я вижу, – как расплетается её косичка. Дверь мягко щёлкает.

– Ага, папа, будь быстрее, – поддевает Подриг. Он идёт по тротуару, засунув руки в карманы спортивных штанов, и выглядит так, будто его перемололо бетономешалкой. Под глазами – два фиолетовых мешка, волосы спутаны, местами сбились в колтуны.

– Во-первых, – говорю я, когда мы подходим к двери я кладу ладонь ему на плечо, – я просил звать меня так только наедине. Во-вторых, ты выглядишь отвратительно. Не верю, что позволил американке перепить себя.

– Тише ты, – огрызается он. – Мне и без того тяжело найти пару, а если ещё поползёт слух, что я слабо пью – вообще конец.

Он хватает меня за лицо и смачно чмокает в щёку. Две бабушки на противоположной стороне улицы тут же отводят взгляды.

– Вот, это тебе наказание. Теперь мы пара, папочка.

Я вытираю щёку с гримасой отвращения. – Ты отвратительный целователь.

– А ты отвратительный друг! – парирует он, скрестив руки. – Прошли почти сутки с тех пор, как ты высадил меня у дома и умчался с Леоной, и я до сих пор не знаю, что там произошло.

Теперь уже я оглядываюсь, нет ли поблизости любопытных ушей. Снимаю очки, протираю их подолом рубашки, обдумывая, сколько можно рассказать.

– Святой Патрик, неужели ты поцеловал её? – Подриг таращит глаза.

– Мы что, дети? Нет, не целовал, – отвечаю, возвращая очки на место, чтобы как следует на него зыркнуть.

– Ну что-то же случилось, – замечает он, указывая на меня. – Ты всегда трогаешь очки, когда нервничаешь.

– Неправда, – бурчу я и, осознав, что снова их поправляю, тяжело вздыхаю. После паузы всё-таки признаюсь: – Мы почти поцеловались. Но я остановился.

– Да ладно, парень! – его лицо озаряется широченной ухмылкой. – Подожди… почти? Это же даже не первая база, Кэл!

– Терпеть не могу, когда ты меня так называешь.

– А я тебя не боюсь, смирись. – Он прислоняется к каменной стене гостиницы, скрестив руки. – Рассказывай про это «почти». Судя по твоему виду, момент был неплохой.

– Я отвёз её к себе. После того как высадил тебя. Хотел… всё прояснить. – Он поднимает бровь. – Ладно, извиниться за то, что вёл себя как придурок, – уточнил я. – Мы разговорились. Про Кэтрин, про карьеру Лео… потом – про прошлое. Наше прошлое.

Я качаю головой, не находя слов, чтобы описать, что было потом.

Пальцы всё ещё помнят её волосы – мягкие, шелковистые, струящиеся сквозь ладони. Стоит сосредоточиться – и я чувствую запах апельсинов и лимонов. Тот же шампунь, что тогда. И вдруг мне хочется верить, что она оставила его потому, что я когда-то сказал, как этот аромат её украшает. Глупая, эгоистичная мысль.

Но сильнее всего – память о её коже под моими губами, о сбивчивом дыхании, о том, как она тянулась ко мне, прижимаясь так, будто хотела раствориться в этом мгновении…

Стоп. Если продолжу, у меня встанет прямо за воскресным обедом.

Когда возвращаюсь мыслями в реальность, Подриг смотрит на меня странно.

– Что? – спрашиваю я, чувствуя, как голос предательски хрипнет.

Он качает головой, улыбаясь чуть мягче.

– Просто рад за тебя, дружище. Ты слишком долго зализывал раны после Кэтрин. Пора уже позволить себе быть счастливым.

Я прикрываю глаза, провожу рукой по волосам и массирую виски.

– Что? – раздражённо спрашивает он. – Не говори, что ты уже всё испортил?

– Нет, просто… – Вздыхаю. Как объяснить? Эти тревоги не дают покоя, я пересчитывал их, как овец, чтобы хоть немного уснуть после того, как уложил Ниам.

Он молчит, и я наконец решаюсь хотя бы начать:

– Просто теперь у меня есть дочь. Я должен думать, как всё это повлияет на неё. Если Лео снова уйдёт… как Ниам это переживёт? Мне самому было тяжело, когда они обе ушли. А если Ниам потеряет… ещё одну мать?

Как только слова слетают с языка, я понимаю, что перегнул. Кто вообще сказал, что Лео – её мать? Я забежал на десять шагов вперёд, даже не дождавшись старта.

Подриг хмыкает, будто тоже понял это, но прикрывает смех покашливанием.

Я бросаю на него взгляд – злой, но скорее от бессилия.

– Я просто хочу сказать, – развожу руки, – если я решу всё-таки… попробовать, то сделаю это правильно. Медленно. Осторожно. Чтобы никто не пострадал.

Потому что я не лгал Лео. Я не переживу, если полюблю её – и снова потеряю.

Подриг выпрямляется, перестаёт опираться на стену. Его взгляд становится серьёзным. Он смотрит снизу вверх, но в этот момент я чувствую себя меньше его ростом, слабее.

– Знаю, как трудно снова открыться, – говорит он, морщась, будто это касается и его тоже. – Но, если тебе важно моё мнение, ты поступаешь правильно. Леона… она правда к тебе неравнодушна.

Он смотрит пристально, будто силой взгляда хочет заставить меня поверить.

Я пытаюсь позволить словам согреть меня – как горячий завтрак после промозглого утра на охоте. Дед тогда всегда устраивал целый пир – и тепло от плиты медленно прогоняло холод из костей.

Я качаю головой и пытаюсь изобразить улыбку – выходит что-то кривое, не доходящее до глаз.

– Великолепно. А теперь я, пожалуй, зайду внутрь, пока твоя дочь не съела весь пудинг. – Подриг хлопает меня по плечу и отпускает. Он ухватился за латунную ручку и вошёл, придерживая дверь ногой. Я глубоко вдохнул и шагнул следом, позволяя дереву мягко захлопнуться за спиной.

Я остаюсь стоять, прислонившись спиной к двери, наблюдая, как Подриг, не оглядываясь, идёт прямо на кухню… Камень, осевший внизу живота, так и не растворился – казалось, он занял там столько места, что я не смогу проглотить и кусочка.

Я не могу объяснить Подригу, откуда во мне столько сомнений – потому что сам их до конца не понимаю. Чувства между мной и Лео – они ведь есть. После прошлой ночи отрицать это невозможно. Даже злость на неё, что жгла меня все эти дни, кажется другой стороной той любви, что всё это время жила под кожей. Я могу сколько угодно убеждать себя, что всё прошло, но правда не исчезает от того, что я её игнорирую.

Но Лео преследует что-то большее, чем наша незавершённая история. Что-то глубже несбывшейся мечты. В ней есть печаль такая бездонная, такая тёмная, что затягивает, как чёрная дыра. Та Лео, которую я знал, была яркой, непокорной. Та, которую я держал прошлой ночью – укрощённой, потушенной. Сломленной. Она тонет, и меня убивает, что я не могу понять, что держит её под водой.

Каждый раз, когда она делится со мной частью себя, это похоже на полуправду. Она забывает, что когда тебя кто-то знает так же хорошо, как ты сам, он чувствует ложь – даже ту, в которую ты искренне веришь.

Я до боли хочу, чтобы она открылась мне полностью. Чтобы позволила увидеть все тёмные, спрятанные уголки её души – чтобы я мог любить и их тоже. Хочу, чтобы она поняла: что бы там ни было, я не причиню ей боли.

Наверное, ещё слишком рано ожидать такого. Но я всё равно надеюсь.

И всё же, глубоко внутри, меня грызёт тревога. Та её часть, которую я ненавижу – мрачный, осторожный голос, подозревающий худшее в людях. Я не хочу его слушать, но его шёпот всё равно просачивается в сознание.

А что, если всё действительно так плохо?

Я трясу головой. Не может быть. Я любил её сквозь время, океан и, казалось бы, непреодолимую гору обид. Эта любовь пережила все мои попытки уничтожить её. Как бы я ни сопротивлялся, стоило мне обнять её – и отрицать стало невозможно. Теперь, когда шлюзы открылись, ничто не может остановить поток.

Из кухни выбегает Ниам, мельком кидает в мою сторону взгляд и мчится по лестнице. – Леона! Ужин готов! – кричит она, звеня от восторга.

Ничто, убеждаю я себя, ничто – кроме моей дочери.

– Боишься, что дверь рухнет, если не будешь её подпирать?

Голос мамы заставляет меня вздрогнуть. Я и не заметил, как глубоко ушёл в мысли. Тряхнув головой и плечами, я делаю шаг от двери. Мама вытирает руки о потёртый клетчатый фартук, повязанный на талии. Её глаза сужаются – я знаю, что она считывает каждое движение, каждый взгляд, собирая их в единую картинку.

Она слишком хорошо в этом разбирается – годы наблюдения за людьми сделали своё дело. От этого у меня по коже пробегает дрожь.

Я стараюсь идти к ней спокойно, лицо – безмятежное. Она наклоняет голову, и на губах появляется лукавая улыбка.

– Вы вчера поздновато вернулись, не находишь?

Я облокачиваюсь плечом о стену, краем глаза поглядывая на лестницу – проверяю, не идут ли Лео и Ниам. Мамина улыбка становится шире, когда она прослеживает мой взгляд.

Попался.

Я давно усвоил: лгать маме бесполезно. Она чует неправду, как собака – кости. В юности я выживал с помощью полуправды – достаточно честной, чтобы сработала, и достаточно неполной, чтобы сохранить тайну при себе.

– Нам нужно было поговорить, – отвечаю ровно, без эмоций.

Она тихо гудит в ответ, кивая – будто принимает моё объяснение. Иногда я думаю, что в прошлой жизни она была полицейским – умеет допрашивать молчанием, выдерживая паузу до тех пор, пока тебе самому не захочется заговорить.

Но не сегодня. Я смотрю на неё с той же решимостью, напоминая себе, что я взрослый человек и не обязан отчитываться перед матерью, почему вернулся поздно.

Над головой раздаются шаги, хлопает дверь.

– Это, наверное, Ниам с Леоной, – говорит она, нарочито растягивая имя Лео.

– Похоже, да.

Она поднимает светлую бровь, как раз в тот момент, когда Ниам появляется на площадке и с грохотом сбегает вниз по ступеням. За ней – Лео. И выглядит она… светлее, чем когда появилась на моём пороге. Волосы свободно ложатся на плечи. Она поднимает взгляд на меня, и хотя в глазах всё ещё таится та же тень, в них мелькает и проблеск света – настойчивый, живой.

Воздух застревает в горле, сердце сбивается с ритма. Лео замирает на верхней ступеньке, сжимая перила, прикусывая нижнюю губу.

Мама кашляет, и мы вынуждены отвести глаза. Ниам уже проскользнула мимо неё на кухню, не замечая электричества, наполнившего воздух.

– Я рада за вас, – говорит мама, отчего Лео краснеет, а я начинаю лихорадочно искать, что бы ответить. Но мама поднимает ладонь, пресекая попытку. – Подробности мне не нужны. Просто хотела, чтобы ты знал – ты никогда не был хитрым. – Она смотрит прямо на меня. – И не будешь.

Развернувшись, она уходит, оставляя нас одних.

Лео спускается снова – теперь медленнее, без ребёнка, которого нужно догонять, – и не отводит от меня взгляда. Когда она подходит ближе, я первым чувствую запах цитруса, затем – лёгкий выдох мяты, щекочущий кожу на лице. По телу пробегает рой мурашек. Всего лишь вздох – а организм реагирует так, будто меня ударило током.

Каждую. Чёртову. Клетку.

– Как спалось? – спрашивает она, взгляд скользит по лицу, груди… ниже. Я молюсь, чтобы она не заметила того, что и так очевидно.

– Не знаю, – отвечаю. – Кажется, чего-то не хватало.

Она заливается краской, розовый румянец поднимается до самых ушей – так же, как раньше, когда я давал понять, как сильно её хочу. Это неизменная часть Лео, и я впитываю её, наслаждаясь ею посреди всего нового. Как и крошечное серебряное кольцо в ухе – новое, блестящее, и я невольно тянусь к нему пальцами.

Она выпрямляется, встречая мой взгляд – с вызовом, с огнём, с румянцем, делающим её глаза ярче, чем когда-либо. И я понимаю, что, возможно, всё ещё стою на краю – и одного её шага достаточно, чтобы я сорвался.

– Спроси, как я спала.

В её тоне, в этом скромном огне, что горит в глазах, есть что-то, что мгновенно заставляет меня насторожиться. Моя рука опускается вдоль тела, сжата в кулак.

– Как ты спала? – прохрипел я.

Полуулыбка. Нежная рука сначала обвивает мой бицепс, затем скользит к плечу, на которое она опирается, поднимаясь на цыпочки. и. Она наклоняется ко мне, поднося губы к самому уху – точно так же, как я делал прошлой ночью.

– Спокойно, – шепчет она, и в этих словах слышится одновременно и жар её взгляда, и лёгкая нота облегчения. – Мне снился ты.

Прежде чем я успеваю ответить, перевести дыхание или схватить её за талию, чтобы затащить в гостиную, чтобы любить её среди пыльных старых книг, она поворачивается и проходит на кухню, оставляя меня задыхаться в коридоре.

Глава двадцать первая

Леона

Моя дорогая Поппи,

Я влюблена в твоего папу.

Я всегда была – и, уверена, всегда буду – влюблена в него. Это чувство никуда не исчезло, даже спустя столько лет. Даже когда я встретила Ника и окунулась в простую, тихую любовь, стараясь построить жизнь, которая не вращалась бы вокруг центра моей вселенной. Ник был другой планетой, чужим солнцем, но он делал всё, что мог, пока был моим. Любить можно сразу нескольких людей, малыш. Быть хорошей и плохой одновременно – тоже можно.

Когда я была беременна тобой, мне приходилось часто ездить в больницу – гораздо чаще, чем женщинам с обычной, здоровой беременностью. Они делали измерения, пускали в кабинет студентов, рассматривали меня вдоль и поперёк. Для многих я была просто учебным случаем. Предостережением. Никогда – человеком. Никогда – матерью, скорбящей о своём ребёнке.

Но одна девушка, врач УЗИ, видела во мне больше. Молодая, с мягкой кожей цвета молочного шоколада, пахнущая лосьоном с вишнёвым цветом, и голосом – таким же мягким. Она верила в лучшее – в меня, в тебя. Каждый раз, когда находила твоё сердечко на мониторе, произносила это вслух с таким облегчением, будто впервые, прикрывая радостью тревогу. Потом смотрела на меня со своей грустной улыбкой и говорила:

– Ты такая самоотверженная, родная, носишь ребёнка, даже зная, чем всё закончится.

Но я не была такой, как она думала. Я была эгоисткой уже тогда. Эгоистично надеясь, что ты докажешь всем обратное, моя сладкая. Что ты бросишь вызов судьбе. Иногда, когда ты особенно активно шевелилась ночью, я представляла, что ты родишься здоровой. Представляла, как звоню Каллуму: «Ты не поверишь, но у нас есть ребёнок!» И он увезёт нас домой, к зелёным холмам и наперстянкам, и мы будем счастливы втроём.

Но нет, милая. Ты сделала ровно то, что обещала. Ты была честна с нами с самого начала. Наверное, это у тебя от папы.

Я ещё не…

– Леона? – зовёт Ниам. Она смотрит одним зелёным глазом сквозь приоткрытую дверь, наблюдая, как я сижу за письменным столом.

Я роняю ручку, кладу её между страниц, закрываю дневник и меняю позу на стуле. Глубоко вдыхаю и выдыхаю, прежде чем сказать: – Можешь заходить, Ниам.

Она толкает дверь плечом и входит, осматривая цветочные обои и высокие балки, затем мои вещи, развешанные в открытом шкафу, и неубранную кровать, за которую мне внезапно стыдно.

– Папа тоже не заставляет меня заправлять кровать, – замечает она, подскакивая к ней и садясь на край, свесив ноги и улыбаясь мне.

– О, правда? – не могу удержаться, улыбаюсь в ответ. Несмотря на то, что минуту назад я бродила по самым тёмным уголкам памяти, присутствие Ниам будто переключает дорогу, и я оказываюсь на другой тропе – светлой, тёплой. – Наверное, потому что он сам не любит застилать кровать.

Её глаза округляются, рот складывается в маленькое «о», показывая щель между передними зубами. – Как ты догадалась?

Я пожимаю плечами, отгоняя мысленное изображение беспорядка в комнате Каллума в поместье, где мы жили.

– Случайно.

Она качает головой, полностью поражённая. Дети так легко впечатляются. Заглядывает мне за плечо, к столу: – А что ты пишешь?

Я смотрю на дневник, и улыбка тает. – Пишу письмо.

– Твоему папе?

Края цветущих цветов на обложке начинают размываться. – Нет, не моему папе.

– Твоей… маме? – её голос становится тихим, неуверенным. Он тянет мой взгляд к ней и одновременно выворачивает сердце.

– Нет, Ниам, и не маме тоже.

Её брови, поднятые от любопытства, сморщиваются. – А у меня нет мамы.

Я скрещиваю руки на спинке стула и опираюсь подбородком на вершину.

– Мне жаль, – произношу. – Я, может, и не разбираюсь в детях, но в горе – да. И, может, хоть в этом смогу тебе помочь. Знаешь, у тебя ведь есть Шивон. Я вот, например, выросла без бабушек и дедушек. А мне бы очень хотелось проводить время с классной бабушкой каждый день.

Ниам смеётся, но взгляд опускается на пол.

– Я не особо скучаю по ней. Я её не знаю.

Слов у неё немного, ей ведь всего почти пять, но этих хватает, чтобы что-то во мне надломилось.

– Эй, – тихо говорю я, привлекая её внимание. Её глаза влажные и огромные, золотистые кольца плавают в зелени – как будто я смотрю в искажённое зеркало, где я моложе, просто немного иная. – Она многое потеряла. Потому что я-то тебя знаю. И ты – замечательная.

Она сияет сквозь остатки слёз, вытирает глаза тыльной стороной ладоней.

– Ты тоже замечательная. – Голова её чуть наклоняется – так же, как у отца, когда он о чём-то задумывается. – Ты тоже чья-нибудь мама?

Я прижимаю губы, проглатывая комок, подступающий к горлу. Там не только печаль – ещё и гордость. Я ведь действительно чья-то мама. Но объяснить это Ниам я не могу. Как и Каллуму. Пока нет.

Именно это я пыталась рассказать Поппи. Что у меня был момент – сказать правду. А я не сказала. Потому что я эгоистка.

Потому что я боюсь.

Я качаю головой, отпуская тревогу, напряжение и грусть. Ниам принимает это за ответ и поднимается с кровати. – Жаркое готово. Бабушка послала меня за тобой.

– Отлично, – отвечаю, вставая со стула. – Я умираю с голоду.

Она распахивает дверь и мчится по лестнице, пугая меня своей скоростью. Я бегу за ней, еле успевая закрыть дверь. Когда я добираюсь до нижнего пролёта, она уже внизу, но я замираю, увидев, как на меня смотрят две пары глаз.

Ниам исчезает на кухне, мимо Шивон, которая стоит у дверного проёма, уперев руки в бока, словно охраняет вход. Но я вижу только Каллума. Он облокотился о стену, скрестив руки на груди, и грудная клетка у него поднимается в мучительно неровном ритме. Глубокое, бархатное удовольствие разливается по позвоночнику, когда я понимаю, что одно лишь моё присутствие мешает ему дышать.

Его губы приоткрываются, и я прикусываю свои. Волосы у него всегда выглядят чуть растрёпанными – в них играют оттенки золота, тёплого масла и даже тёмного мёда. Я вижу, как его взгляд медленно скользит по мне сверху донизу, и в зелени глаз загорается удовлетворение. На нём обтягивающий свитер с молнией до груди, кремового цвета – не скрывает ни линий тела, ни движения мышц.

– Я рада за вас двоих, – говорит Шивон, прерывая наши гляделки. Я краснею и кидаю на неё взгляд, когда она поворачивается к Каллуму и добавляет: – Подробности мне не нужны. Просто хотела, чтобы ты знал – ты никогда не был хитрым.

Она пробормотала ему что-то ещё, но я не расслышала, а потом повернулась к дверям кухни, подмигнула мне и исчезла внутри.

Я заставляю себя двигаться, шаг за шагом приближаясь к Каллуму, который ждёт меня у двери. Он следит за каждым моим движением, и я чувствую, как расправляюсь под этим взглядом, жаждая впитать его тепло каждой клеткой. Сон, который я видела прошлой ночью – из-за которого простыни утром были в беспорядке, возвращается в память, вытесняя ту грусть, в которой я барахталась до появления Ниам.

Это был первый раз, когда мне снился не ребёнок – и я помнила сон после пробуждения. В холодном, серебристом зимнем свете я открыла глаза, чувствуя вкус его губ. Запах дождя, мыла и пота витал вокруг, дыхание сбивалось в короткие судорожные вдохи.

И вот я перед ним, смотрю в бесконечные поля вечнозелёной травы его глаз. На губах лениво играет улыбка, подчёркивающая шрам на подбородке. Я так сильно хочу его облизать, что приходится прикусить язык, чтобы не сделать это.

– Как спалось? – спросила я, первую мысль, пришедшую в голову. Я чувствую, как тепло поднимается к ушам, вижу, как его взгляд скользит к явному признаку моего смущения, поэтому стараюсь сосредоточиться на чём-то другом. Но мой взгляд падает на его тело, которое теперь так близко.

Плохое решение. Очень, очень плохое.

– Не знаю, – отвечает он, голос хриплый. Внизу ткани его брюк обозначается очевидный ответ на мой вопрос, и я судорожно поднимаю глаза, потому что во рту вдруг пересохло. – Кажется, чего-то не хватало.

Он наблюдает, как я заправляю волосы за ухо, потом тянется ко мне, и сердце замирает. Я чувствую тепло его пальцев на хряще моего уха с проколом. Когда мы встречаемся глазами, в этом лесу зелёных глаз вспыхивают пожары.

Его слова, его желание – всё это наполняет меня неожиданной храбростью. Я выпрямляюсь, позволяю ему видеть меня настоящую, не сворачиваюсь внутрь, не прячусь, и позволяю всем чувствам отразиться на лице. Это самое честное, что я могу ему дать.

– Спроси, как я спала.

Он глотает воздух, будто я сбила его с ног.

– Как ты спала?

Я подхожу к нему, касаюсь горячей кожи его руки и веду вверх, отмечая, как у него перехватывает дыхание, когда я цепляюсь ногтями за плечо и встаю на цыпочки.

Мои губы находят его ухо, так же, как его губы нашли моё прошлой ночью. И я решаю вернуть должок. Помучить его так, как он мучил меня.

– Спокойно, – шепчу, позволяя дыханию скользнуть по его шее. – Мне снился ты.

Затем я выскальзываю за дверь, в основном из-за трусости, но ещё потому, что вспышка жара в его глазах заставляет меня чувствовать себя добычей.

Стоило двери за мной закрыться, а взгляду Подрига – упасть на меня с того конца комнаты, где он накладывал еду, как Каллум уже ввалился в кухню. Я изо всех сил стараюсь не оборачиваться, но по округлившимся глазам Подрига и Шивон понимаю – он, должно быть, выглядит совершенно дико.

За столом осталось два свободных места. Я сажусь спиной к двери, и всё же могу описать каждое его движение – настолько я настроена на его тело. Настолько он держит меня в напряжении.

Это первый раз, когда я присоединяюсь к ним на воскресный ужин: на прошлой неделе был шторм, а накануне моего приезда ужин отменили. О чём я, кстати, узнала позже – от изрядно выпившего Подрига в пабе у Дермота.

– Тихая ночь в гостинице? – спрашивает Подриг, едва не подавившись вежливостью.

– Гостей немного, большинство ужинают вне дома, – отвечает Шивон, тыкая вилкой в картофель.

Каллум не двигается. Его тарелка пуста, а взгляд – прикован к каждому моему движению. В глазах у него обещание. Обещание, что, хоть он и говорил о «медленно», когда придёт время – он меня съест.

– Кхм, – прокашляла Шивон, и это не столько кашель, сколько щелчок, разрывающий туго натянутую струну между нами. – Я уже приготовила еду. Ещё чуть-чуть огня между вами – и всё сгорит.

Подриг разражается смехом, Ниам подхватывает, хоть и не до конца понимает, что смешного. У меня самой вырывается смешок – и он перерастает в настоящий, глубокий смех. Шивон хихикает над своей шуткой, а на лице Каллума расцветает улыбка.

И вот так просто напряжение рассеивается. Не исчезает – нет, просто прячется. Пока что.

Мы ужинаем, то и дело смеясь – будь то двусмысленная реплика Подрига или шутка Шивон, или искренний смех Ниам. Когда мы заканчиваем, Подриг вызывает Ниам на партию шашек перед камином, на что она отвечает сияющей улыбкой.

– Не жести с ним, – предостерегает Каллум, разглаживая её волосы. Косичка почти полностью развалилась, и я понимаю, что это была коса только потому, что это её фирменный стиль. Она и Подриг мчатся по коридору, а Шивон подбадривает нас пойти и быть зрителями, пока она убирает со стола.

– Ты готовила, я могу убрать! – спорю я, но она уже качает головой.

– Ты убираешь всё остальное в доме, – говорит она. – Дай мне это сделать.

Я сжимаю губы, готовясь возразить, но она делает жест «идите». Каллум хватает мой локоть и тянет к двери с подмигиванием. – Пошли, им нужен зритель.

Я позволяю утащить себя, слишком отвлечённая ощущением его крепкой руки, чтобы сопротивляться.

Я стараюсь вспомнить, как вести нормальный разговор. Как делать что-либо, кроме как пускать слюни на его сильные, умелые руки. Пока мы идём по коридору, я выпускаю первое, что приходит в голову: – Почему ты продолжаешь плести косы Ниам, если у тебя так плохо получается?

О, идеально, оскорбление. Что со мной не так?

Надо отдать ему должное – Каллум просто смеётся, воспринимая это спокойно.

– Я знаю, что косы далеко не самые красивые в мире, но они делают её счастливой. Веришь или нет, раньше они были намного хуже. Но она увидела их на женщине в магазине однажды и не переставала о них говорить. Я начал смотреть видеоуроки в интернете, чтобы научиться их заплетать.

Я глухо усмехаюсь, проскальзывая под его рукой, когда он держит для меня дверь открытой. Я уловила запах его дезодоранта, и это ощущается странно интимно, как будто я застала его сразу после душа.

Этот образ вызывает дрожь по позвоночнику.

Подриг и Ниам сидят, скрестив ноги перед камином, раздумывая, была ли её двойная скакалка законной, когда мы входим в комнату. Они даже не замечают нашего присутствия. Они даже не замечают, что воздух в комнате будто исчез.

Каллум кладёт руку мне на поясницу, направляя к дивану, на котором мы сидели во время шторма. Как могла пройти всего неделя?

Его слова той ночью вновь всплывают в моей памяти вместе с теплом, исходящим от камина. Мы ещё не закончили. Глядя на него через вежливое расстояние, которое он оставил между нами, я могу лишь надеяться, что он был прав.