Текст книги "Пообещай мне это (ЛП)"

Автор книги: Берд Ханна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Хотя, выходит, именно я пришла и всё испортила.

Подриг качает головой, усмехаясь с горечью. – О, Леона, как же мало ты знаешь.

– Тогда просвети, – говорю я, поджав ноги на сиденье и обняв колени. Так безопаснее. Будто грядущее не ударит по мне напрямую, а проскользнёт мимо.

Он тяжело вздыхает, проводит рукой по волосам, и серебряные пряди вспыхивают в лучах заходящего солнца.

– Мать Ниам, Кэтрин, ушла от них, когда девочке было чуть больше двух лет. Ей не нравилось быть привязанной, не нравилось, что ребёнок мешает жить. Завела роман и сбежала с любовником в Барселону, когда Каллум узнал.

Он умолял её остаться, говорил, что Ниам нужна мать. Но её решение было окончательным. Она отказалась от родительских прав и больше никогда не возвращалась.

Я сижу в тишине, ошеломлённая и опустошённая. Как же глупо я всё себе выдумала. Считала, что у него идеальная жизнь – дом, семья, стабильность.

Разве я сама не ненавижу, когда люди судят меня по видимости? Когда, глядя на меня и Ника, они улыбались и спрашивали: «А когда у вас будут дети?» – будто это единственный возможный сценарий. Женись, купи дом, роди ребёнка, живи счастливо. В таком порядке.

А я сделала с Каллумом то же самое – приняла картинку за правду.

Сожаление накатывает, тяжёлое и горькое. Потеря отца. Потом – меня. Потом – Кэтрин. Каллум смотрел, как уходят все, кого он любил.

Как я могу винить его за то, что он не хочет меня видеть? Как винить за то, что он пытается защитить Ниам от того же?

Когда я думаю обо всём, через что ему пришлось пройти – через что прошла Ниам, – во мне закипает ярость. Она вспыхивает в венах, как пламя.

– Боже мой, – выдыхаю я. – Как вообще можно бросить собственного ребёнка? Ты получаешь самый прекрасный дар в мире – живое чудо, свою дочь – и просто уходишь, будто она ничто?

Глаза предательски наполняются слезами, и я заставляю себя сделать глубокий вдох – такой, чтобы сдержать бушующий внутри океан боли. Или хотя бы попытаться.

Подриг снова качает головой, глядя в окно, где первые капли дождя начинают тихо отбивать ритм по лобовому стеклу.

– Чёрт его знает, – говорит он хрипло. – Но это разорвало Каллума. Теперь он буквально из кожи вон лезет, стараясь быть для Ниам всем, что ей нужно. Берёт на себя всю боль, чтобы она никогда её не почувствовала.

Сердце сжимается. И всё же в этих словах есть что-то, что немного растапливает лёд внутри меня. Потому что это – тот Каллум, которого я помню. Тот, кто пошёл бы сквозь огонь, лишь бы помочь кому-то в беде. Мужчина, который готов был сделать всё, лишь бы избавить других от страданий.

Перед глазами вспыхивает воспоминание: аэропорт в Дублине. Он стоит там, каменное лицо, без единой эмоции, – только чтобы я смогла уйти. Он знал: покажи он хоть малейшую трещину, я не смогу улететь. Пропущу самолёт, брошу учёбу, мечты, – лишь бы остаться рядом с ним.

Когда мы расстались, между нами осталась тончайшая нить обещания, тянущаяся через океан. Обещание, которое я, как и многие до и после меня, в итоге нарушила.

Я сжимаю губы, не давая вырваться рыданию. Молчание висит между нами, густое, натянутое, и только когда оно наконец рвётся, я нахожу в себе голос.

– Я забегу ненадолго, – говорю тихо. – Не жди меня. Я не поняла, что магазин так близко – домой дойду пешком. Нужно всего пару вещей.

– Уверена? – спрашивает Подриг, глядя на серое небо, по которому уже струятся дождевые дорожки. – Придётся идти под дождём. Опять.

– Ничего, – шепчу я.

Прежде чем он успевает что-то добавить, я выхожу из машины и захлопываю дверь. Иду вперёд, сквозь холод и ветер, позволяя дождю смыть с меня всё – боль, стыд, прошлое. Или хотя бы то, что ещё можно смыть.

Глава десятая

Каллум

Обязательно было класть свою чёртову руку ей на спину?

От увиденного перед глазами встала алая пелена. Всё, что я вижу, – это рука моего друга, ложащаяся на поясницу Лео, направляющая её так же, как когда-то делал я. Я почти ощущаю тепло её тела под своими пальцами – или, может, это просто ярость сжигает меня изнутри. Я пытаюсь применить всё, чему учил меня дед: вдох через нос, выдох через рот. Считать в обратном порядке от ста. Представлять, как мои конечности наполняются тёплым золотым светом, который постепенно разливается по всему телу, пока я не становлюсь переполнен им до краёв.

Ладно, последний метод вообще-то предназначен, чтобы заснуть, но сойдёт и сейчас.

Это же просто Подж, напоминаю себе. Он не пытается трахнуть твою бывшую девушку.

Боже, неужели я действительно теперь так о ней думаю? Как о дереве, на котором пометил территорию. Прошло двенадцать лет, ради всего святого. Надо взять себя в руки.

Я бросаю на стол горсть евро и поднимаюсь, оставляя за собой недопитое пиво и, надеюсь, эту вспышку безумия, которая на меня накинулась. Дермот смотрит на меня с подозрением, складки на лбу будто прорезаны ножом. Измотанный и опустошённый, я лишь киваю ему и выхожу.

Шум голосов, наполнявший бар, стихает, как только я оказываюсь на тротуаре. Словно я заткнул уши ватой – мир становится одновременно приглушённым и болезненно чётким. Нужно несколько секунд, чтобы найти равновесие. В висках нарастает головная боль, я тру челюсть, двигая её из стороны в сторону, будто после удара, пытаясь ослабить напряжение.

Без толку. Небо, как по расписанию, раскрывается, проливая на мостовую дождь. А значит, и на меня. Я закидываю голову, как Лео в тот день, когда она появилась на моём пороге – только если тогда она ловила солнечные лучи, то я сейчас пытаюсь впитать холодную влагу кожей.

Зачем я всё это себе устраиваю? Это просто женщина, которую, если честно, я уже совсем не знаю. Мы оба прожили целые жизни за то время, что были врозь. Позволять её присутствию так выводить меня из себя – нелепо.

В тот момент, когда Кэтрин вышла за дверь, я поклялся больше не тратить время на легкомысленных женщин. Ниам – мой мир, и она заслуживает моего полного внимания. Ей уж точно не нужно видеть, как отец снова и снова повторяет одну и ту же ошибку, заставляя думать, что именно так и выглядят отношения.

Внутри меня всё ещё осталось немного решимости, хоть приходится искать её на ощупь. Я натягиваю её на себя, как чужое пальто – сидит плохо, но греет.

Я справлюсь. Я смогу игнорировать Леону Грейнджер, пока она остаётся по эту сторону Атлантики.

– Папа, а что значит реакция как у коровы?

Я замираю, оставив расчёску в спутанных влажных кудрях Ниам. Она зачерпывает ложку каши, не отрывая взгляда от своего любимого мультфильма, пока я тщетно пытаюсь заплести ей косу. Теперь к списку сегодняшних неудач добавилось и непонимание её вопроса.

– Можешь привести пример?

– Вчера я уронила бутылку с чистящим средством со стола, и Леона успела поймать её до того, как она упала на пол. Она сказала, что у неё “реакция как у коровы”, и поэтому она поймала её так быстро.

Я плотно сжимаю губы, чтобы не рассмеяться, хотя головная боль после вчерашнего уже подступает снова.

– Думаю, она сказала реакция как у кошки, – поправляю я. – Как у соседских котов, которые заходят в сад к бабушке. Даже если ты их напугаешь и они падают со стены, всё равно приземляются на лапы. Это значит, что у них хорошее равновесие.

– Я никогда не пугала котов, – говорит она, нахмурившись. – А ты пугал?

Я бы соврал, если бы сказал, что никогда не гнал их, рыча и размахивая руками. Не фанат я этих мин, которые нахожу в саду, чаще всего в своих лучших туфлях. Но как бы я их ни пугал, мамины подачки из кухни всё равно возвращают котов за добавкой.

Вместо того чтобы лгать Ниам, я делаю то, что родители умеют лучше всего – ухожу от ответа: – А как ты думаешь, что значит “реакция как у коровы”?

Она задумывается, глядя вперёд. Её ножки болтаются в воздухе между сиденьем стула и полом, отбивая ритм её размышлений.

Я почти заканчиваю, и на этот раз, кажется, у меня выходит самая ровная коса за всю историю, когда Ниам внезапно снова поворачивается ко мне, вырывая прядь из пальцев, и выдает басом:

– Муууу!

На моих глазах коса расплетается за считанные секунды. Я упираю руки в бока и изображаю обиду: – Ну зачем же ты так? Я только закончил!

Ниам пожимает плечами и хитро улыбается. – Реакция как у коровы.

Я не выдерживаю и смеюсь, любая тень раздражения тут же исчезает. Вот о чём никто не предупреждает, когда говорят о родительстве. Все обсуждают бессонные ночи, болезни и бесконечные вопросы, когда ребёнок наконец заговорит. Но никто не говорит, насколько смешными бывают дети.

Ну, по крайней мере, мой ребёнок. Не знаю, как там остальные бедолаги, у которых нет своего личного комика. Грудь наполняется гордостью, и я обнимаю Ниам, прижимая к себе так крепко, как только могу, не задушив.

– Люблю тебя вот настолько сильно.

Она отвечает, выдыхая слова сквозь мои руки: – И я тебя. Вот. Настолько. Сильно.

Когда эмоции немного отпускают, я отхожу и оцениваю масштабы разрушений.

– Плохие новости, милая. Придётся начинать заново.

Но вместо того, чтобы расстроиться, она оживляется: – У Леоны вчера было две косички. Ты можешь сделать мне две косички, папа? Чтобы я была как она?

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки чуть сильнее, чем стоило бы, и чувствую металлический привкус крови. Два упоминания Леоны за одно утро. Кажется, Неруда был прав: любовь коротка, а забвение долгое.

– Эм… Я не очень-то умею делать две косички, солнышко.

– Можешь посмотреть видео, как раньше! – невозмутимо предлагает она, зачерпывая новую ложку каши. Её совершенно не волнует перспектива провести полчаса, пока я смотрю, как какая-то женщина плетёт манекену косу.

Всё ради того, чтобы моя дочь выглядела как Леона. Настоящие мучения.

Когда Ниам замечает, что я не спешу искать видео, она оборачивается, выпячивая нижнюю губу: – Пожалуйста, папа.

Чёрт. Этому невозможно сказать «нет».

– Ладно, – вздыхаю я, доставая телефон и включая самое понятное видео, замедлив его до минимума. Ниам фыркает, довольная победой – как будто она когда-то проигрывала.

– Леона вообще много смешного говорит, – сообщает она, болтая ногами, пока я пытаюсь удержать её гладкие, шелковистые пряди. – Она называет мусорку помойкой. – Она хохочет, пробуя американский акцент.

Я улыбаюсь, сам того не замечая. Любопытство подкрадывается, и прежде чем я успеваю его сдержать, я спрашиваю:

– А ты часто её видишь?

Я не знаю, что именно ожидаю услышать, ведь я же ясно дал понять, чтобы она держалась подальше от моей дочери.

Ниам наклоняет голову набок – теперь косы точно будут неровными.

– Не очень часто. Она приходит вниз убирать после завтрака, когда всё уже съедено. Бабушка говорит, что она спит очень долго. Иногда мы обедаем все вместе. Она хорошая, папа, – напевает Ниам тихонько, обдумывая каждое слово. Я никогда не встречал более вдумчивого почти-пятилетнего ребёнка. – Обидно, что ты её так сильно ненавидишь.

Устами младенца… Стыд мгновенно заливает мне щёки, и дело тут вовсе не в том, что косы получились катастрофически кривыми.

– Я не ненавижу её, – шепчу я, скорее себе, чем Ниам.

– Тогда почему твой голос становится злым и страшным, когда ты с ней говоришь?

– Потому что, солнышко… – Я запинаюсь, не находя нужных слов. Как объяснить такое ребёнку? И что ещё хуже – если мою обиду невозможно оправдать даже перед ребёнком, то какое я имею право продолжать её держать?

В горле тысячи крошечных иголок. Не в первый раз на меня накатывает чувство, что я один несу этот груз – объяснять дочери все сложности мира. И где-то глубоко внутри я ловлю себя на том, что хочу, чтобы рядом была мама – не обязательно Кэтрин, просто добрая, безликая мать, которая помогла бы объяснить, что в жизни бывают боли. Иногда их причиняют другие люди – нарочно или случайно.

– Лео… Леона и я давно были знакомы, – начинаю я наконец, – и есть кое-что из тех времён, что делает папе грустно, когда он вспоминает. – Я завязываю косички двумя крошечными резинками и молюсь, чтобы она не видела результат и не дала ему оценку. Затем целую её макушку – обязательный финальный штрих. – Но ты права, я не должен быть злым. Постараюсь вести себя лучше.

Она поднимает мизинец, как видела в одном из детских фильмов, которые заставляет меня крутить по кругу сутками, и ждёт, пока я не коснусь его своим.

– Даёшь мизинечное обещание?

Ну, значит, слова она запомнила неправильно. Но это слишком мило, чтобы исправлять

– Мизинечное обещание, – говорю я, слегка тряхнув её мизинец, закрепляя сделку. – А теперь давай выйдем на солнышко, пока не поздно. Кажется, вечером будет буря.

Глава одиннадцатая

Леона

Моё тело болит в местах, о существовании которых я раньше даже не подозревала, и я начинаю задумываться, не начало ли это конца.

Тридцатилетие не пугало меня так, как многих моих знакомых. Как и в каждый предыдущий день рождения, я встретила его с миром в сердце, зная, что прожила ещё один день, приближающий меня к встрече с моим ребёнком. Но вот к тому, как быстро тело начнёт отзываться на боль, я не была готова. Стоит лишь раз лечь в неудачной позе – и проснёшься с шеей, которая потом болит неделю.

Пару лет назад мы с Ником и его коллегами поехали кататься на ватрушках по озеру. Меня тогда неудачно выбросило из воды, я ударилась бедром, и с тех пор оно ноет, если долго сижу.

Оказалось, что постоянная уборка номеров – застилание постелей, чистка душевых и все остальные мелочи, из которых состоит моя новая работа – требует куда лучшей физической формы, чем у меня есть. Я ковыляю на кухню после того, как подготовила последнюю комнату к приезду гостей, и встречаю там усмешку Шивон.

– Теперь понимаешь, как я себя чувствовала, пока ты не появилась, – смеётся она, и этот молодой, звонкий смех так контрастирует с морщинками, в которых спрятана целая жизнь.

Иногда, когда она не по колено в огороде с Ниам, а я не по локоть в унитазе, она делится со мной историями. Больше всего мне нравятся те, где упоминается Каллум – она приберегает их для особенно тяжёлых дней. Когда Шивон вспоминает его детские проделки или подростковые годы, глаза у неё загораются – видно, что ей это приносит радость не меньше, чем мне.

– Кофе? – она протягивает мне только что наполненную кружку.

Я киваю с благодарностью. – Да, пожалуйста.

Я довольно мычу, когда горечь касается горла и растекается теплом по всему телу, прислоняюсь бедром к столешнице напротив Шивон и тоже смотрю в окно.

– Скажешь мне, если я тебя загоняю, ладно, милая? – она делает глоток, переводя взгляд с сада на меня. Глаза у неё зелёные, как свежая трава. Как я сразу не поняла, что она мать Каллума, с такими-то глазами? – Хотя, признаюсь, мне приятно иметь помощь.

Я мягко улыбаюсь и качаю головой. – Мне не сложно. Хорошо, когда есть чем заняться.

Что-то мелькает в её лице.

– А чем ты занималась до того, как приехала сюда? Помню, Каллум говорил, ты тогда мечтала стать журналисткой. Это из-за работы ты вернулась?

– Ну и память у вас, – говорю я с натянутой улыбкой, хотя внутри всё ёкает. – Нет, я работала редактором юридических текстов. Фирма сократила штат, и я попала под сокращение.

Она сочувственно морщится. – Жаль.

– Пустяки, – отмахиваюсь я. – Это просто работа. Будут и другие.

Она наклоняет голову, внимательно разглядывая меня, и я чувствую себя словно под рентгеном – будто она видит всё, что я привыкла прятать глубоко внутри. Приходится бороться с желанием отвести взгляд.

– Если ты не любила свою работу… тогда что ты любишь? – спрашивает она.

Вопрос попадает прямо в цель. Что я люблю? Когда-то у меня был целый список ответов. Путешествия стояли в нём на первом месте. Именно они когда-то привели меня сюда. Именно поэтому я хотела писать о далёких странах и людях, чтобы вдохновлять других.

После того как я потеряла Поппи, учёба превратилась в медленное движение по тёмному туннелю в поисках света. Потом друг отца предложил мне место редактора в своей юридической фирме, и тогда, в свежем горе, у меня не было сил бороться за стажировку или писать в агентства. Эта работа стала первым проявлением милости вселенной за два года, и я вцепилась в неё изо всех сил.

Потом появился Ник – человек с корнями толщиной с секвойю. Мы познакомились на конференции, и я влюбилась – спокойно, безопасно. Он не хотел никуда уезжать, и я не стала настаивать. Мой загранпаспорт истёк, а вместе с ним ушла и мечта. Когда я получила новый, уже после развода и смены фамилии, это было скорее привычкой, чем необходимостью.

Слёзы жгут глаза, и я надеюсь, что Шивон не замечает. Хотя, судя по тому, как смягчается её взгляд, она всё чувствует.

Я, может, и не любила Ника с той всепоглощающей силой, с какой любила Каллума, но всё же любила. Это была тихая, надёжная любовь. И её потеря оставила собственные шрамы.

– Знаете, – наконец говорю я, прочистив горло, – я, кажется, только начинаю это понимать.

Шивон кивает, сжимая губы. Её свободная рука ложится поверх моей, стоящей на столешнице.

– Когда отец Каллума ушёл, мне тоже пришлось многое осмыслить. На это ушло много времени. Но время – всё, что нужно.

– Мне нравится. Время – всё, что нужно, – повторяю я.

– Спасибо. Я наверняка у кого-то это украла, – подмигивает она. – Можешь украсть у меня.

Я смеюсь, чувствуя, как уходит напряжение из плеч. – Не откажусь.

– Ладно, комнаты прибраны, и сегодня, возможно, один из последних тёплых дней в этом году. Почему бы тебе не сходить на рынок при общинном центре? Только возьми дождевик – знаешь, как быстро тут меняется погода, – она мягко щипает меня за плечо и добавляет: – Вдруг немного прогулки снова разбудит в тебе жажду путешествий.

Шивон оказалась права. Прогуливаясь по улице после долгожданного душа и переодевшись в чистое, я щурюсь от яркого солнца. Всё вокруг кажется насыщеннее – пастельные тона лавочек вдоль дороги, зелень гор вдали. Порывистый ветер мечется по городу, растрепав мне волосы. Лето делает свой последний рывок в случайный осенний день, и я, признаться, благодарна ему за это.

Фермерский рынок кипит жизнью. Над толпой сплетаются звуки лёгкой музыки и гомон голосов – продавцы торгуются с покупателями, кто-то смеётся, кто-то спорит. В этой суете чувствуется энергия, и я сама невольно иду бодрее. И вдруг в голове вспыхивает короткая, почти неуловимая мысль:

Как бы я хотела, чтобы Каллум был здесь.

Я тут же отмахиваюсь. С ума сошла? Как можно скучать по человеку, с которым не виделась двенадцать лет? Ведь моё сердце тоскует не по нынешнему Каллуму – не по этому мрачному, сдержанному мужчине. А по тому, каким он был тогда: жизнерадостному, способному превратить даже поход в налоговую в приключение.

Моё внимание привлекает прилавок с деревянными магнитами ручной работы. Я беру один, рассматриваю. На нём вырезана карта Ирландии, а в юго-западной точке, где находится Кахерсивин, – крошечное сердечко. Похоже на те карты в торговых центрах с отметкой “Вы находитесь здесь”.

– Сколько стоит? – спрашиваю я у мужчины за прилавком. Он отвлекается от спора с пожилой женщиной, которая пытается сторговаться за резную разделочную доску.

Щурится, оценивает магнит у меня в руке, потом поднимает взгляд: – Пять евро.

Я вспоминаю, как Каллум когда-то учил меня торговаться, особенно на ярмарках. Вынимаю две монеты и показываю ему:

– У меня только четыре.

Он переводит взгляд с моих пальцев на лицо, потом снова на женщину, ожидающую снисхождения. – Ладно, забирай.

– Спасибо! – я бросаю монеты в банку и ухожу, слыша, как он тут же объясняет женщине, почему не может отдать доску за пятёрку.

Я прячу магнит в сумку, представляя, как он займёт место в коробке на верхней полке шкафа в гостевой комнате у родителей. В коллекции, начатой тем самым днём, когда Каллум подвёз меня в Ньюбридж. После того, как я закончила дела в налоговой, он ждал меня на углу, прислонившись к машине. Его золотистые волосы трепал ветер. Когда я подошла, он протянул ладонь с довольной улыбкой и вложил мне в руку зелёный магнит в форме клевера.

– В память о дне, когда ты стала гражданкой Ирландии, – сказал он. – По крайней мере, для налоговой службы.

Воспоминание вызывает улыбку, хотя сердце болезненно сжимается.

Я прохожу мимо лавок с едой и украшениями ручной работы. Женщина за соседним столом зовёт меня на гадание. Я вежливо качаю головой: – Нет, спасибо.

Хотя хочется объяснить ей: когда худшее уже произошло, будущее перестаёт быть загадкой. Оно просто будет, с тобой или без тебя. И всё, что ты можешь – это дожить до него.

Последняя палатка, к которой я подхожу, заставлена корзинами с детскими игрушками. Деревянные поезда, раскрашенные в основные цвета, пирамидка из кубиков с надписью MAEVE'S TOY CHEST и мобиль над кроваткой с крошечными лесными зверушками из розовой шерсти.

– Не поверите, они сделаны из шерсти, – говорит женщина, выходя из глубины палатки. Наверное, и есть Мэйв. – Все вручную. Ушла уйма времени.

Я восхищённо рассматриваю крошечную птичку, сидящую на ободке мобиля.

– Невероятно.

– Меня отец научил, когда я была маленькой, – улыбается она. – Теперь сама мастерю. Он не любит признавать, но я лучше, чем был он.

Я улыбаюсь краешком губ.

– Уверена, он вами гордится.

– Ещё бы! Ему нравится, что я продолжаю семейное дело.

Я чувствую, как она наблюдает за мной, но не поднимаю глаз. Разглядываю крошечного слонёнка, лежащего на ладони. В горле встаёт ком, дышать становится трудно.

– У вас есть дети? – спрашивает она, чуть наклонив голову. Длинные серебристые серьги касаются её шеи. – Могу сделать скидку, всё-таки последний рынок сезона.

Я раскрываю рот, но слова не идут. Приходится сделать глубокий вдох, протолкнуть воздух через ком в горле. Потом выдыхаю и наконец произношу:

– Есть, да. Но ей уже одиннадцать. Для таких игрушек поздновато.

Я выпускаю слонёнка из рук, мгновенно жалея о прикосновении мягкой, колючей шерсти.

– Одиннадцать? Вы не выглядите как мать одиннадцатилетней! – смеётся она и поглаживает свой живот, где у многих женщин остаётся немного мягкости после родов. – Я родила прошлым июнем, первую. Вы и сами знаете – жизнь меняется полностью.

– Это точно, – шепчу я.

Я пытаюсь представить, что бы сказала ей, будь моя дочь жива. Что рассказала бы о капризах в два года, о первом дне в школе, о зарождающемся подростковом упрямстве. Часть меня почти верит в эту выдуманную историю – будто вернусь в гостиницу, и дочь будет стоять в саду рядом с бабушкой, гордо держа в руках выкопанную репу.

Я понимаю, что слова, которые я хочу сказать ей – как мать ребёнка, который умер, – ничем не отличаются от тех, что я сказала бы, если бы моя дочь жила.

Ветер бьёт в лицо, и я надеюсь, что он спишет на себя случайную слезу, сбежавшую по щеке. Быстро вытираю её, достаю из кошелька несколько купюр – ровно столько, сколько стоил мобиль, и протягиваю женщине. Та смотрит на меня с лёгким недоумением.

– Потратьте их на что-нибудь нужное для вашей дочери. Или на то, что давно хотели для неё. И когда вернётесь домой – крепко обнимите её и подержите дольше, прежде чем она ляжет спать. И постарайтесь помнить, как вам повезло, что она у вас есть, даже когда вы устали до потери пульса. Иногда я всё ещё чувствую тяжесть своей – у себя на груди – и скучаю по этому сильнее, чем могу вынести.

Последние слова едва слышны, и я не знаю, что она считывает с этой тягучей густоты в моём печальном голосе, но она кивает и тихо говорит:

– Я так и сделаю. Спасибо.

– Не за что, – отвечаю я и ухожу от мобиля и всех остальных игрушек, которые мне никогда не суждено купить. Я не успела пройти и десяти шагов, как останавливаюсь, споткнувшись о взгляд пары вопрошающе-зелёных глаз.

Каллум стоит в очереди к киоску с мороженым; Ниам слишком сосредоточена на предстоящем лакомстве, чтобы заметить меня. А вот он – заметил. Не знаю, как долго он смотрел, но морщины между его бровями говорят, что он видел слишком много.

На долю секунды я думаю – пойти к нему и объясниться. Попытаться залатать недоумение очередной красивой ложью. Добавить ещё один слой того, что потом придётся распутывать, когда я наконец во всём признаюсь.

Но Ниам дёргает его за рубашку, напоминая, что подошла их очередь заказывать, ветер меняет направление, взбивает мои волосы, загораживая обзор, и я вспоминаю выражение на его лице, когда вчера ушла от их стола.

Я продолжаю идти. И он не делает ни малейшей попытки меня остановить.