Текст книги "Пообещай мне это (ЛП)"
Автор книги: Берд Ханна
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)
Глава двадцать вторая
Каллум
Мне приходится собирать всю возможную силу воли, чтобы оставить Лео в покое. В течение нескольких дней, каждый раз, когда я её вижу, меня почти захлёстывает желание прикоснуться к ней любым возможным образом. Чувствую себя школьником, которого заводили случайные прикосновения от девушек.
Когда Лео бросает на меня взгляд через кухню или приветствует меня, наклонившись, чтобы поправить простыни на кровати, когда я прохожу мимо открытой двери, почти невозможно не войти в комнату и не разрушить ту аккуратную кровать.
Но я напоминаю себе: действуй медленно. Даже если это мучительно.
Когда я почти достигаю предела самоконтроля, вмешивается вселенная. Отправление теряется где-то между Китаем и Ирландией, и дядя Даррен поручает мне решить проблему. Я погружён в ночные звонки, чтобы компенсировать разницу во времени, и часы работы за компьютером, из-за которых голова вот-вот взорвётся. Через несколько дней я наконец нахожу отправление в Турции и перенаправляю его в Дублин. Даррен присылает сухое «Молодец, парень» по электронной почте – это высшая похвала от строгого старшего брата моей матери.
Я встаю из-за стола, ощущая облегчение каждой костью в теле, и хлопаю крышкой ноутбука. С учётом всего переработанного времени на этой неделе я более чем заслужил возможность уйти пораньше. Я уже почти хватаю ключи, чтобы поехать за Ниам, когда, по причинам, о которых я даже себе не признаюсь, направляюсь в душ. Быстро приводя себя в порядок, достаю гель для волос, залежавшийся в глубине аптечки. Несколько капель делают мои волосы чуть более укрощёнными. Рука тянется к контактным линзам, которыми я почти никогда не пользуюсь, но я передумываю и беру невскрытую бутылку одеколона, купленную мамой на прошлое Рождество, и распыляю её в воздух, проходя сквозь него.
Вероятно, это самые нелепые двадцать минут во всей моей взрослой жизни, но когда я сажусь в машину и трогаюсь, ощущение предвкушения стирает любое смущение.
Когда я приезжаю в Bridge Street Bed-and-Breakfast, там кипит жизнь. Гости слоняются по коридорам, беседуя и попивая напитки. Дверь в гостиную распахнута, пары и семьи разбросаны по комнате: кто-то читает книги с полок, кто-то, как Ниам, доминирует в шашках. Я осматриваю комнату, но не нахожу её, поэтому продолжаю идти по коридору.
В кухне мама и Лео играют роль барменов для двух женщин с лёгкими улыбками и карими глазами. Они так похожи, что, должно быть родственники. Все бросают на меня взгляд и быстро возвращаются к своим делам, кроме Лео. Её взгляд остаётся на мне, искрящийся тем напряжением, которое я сдерживал всю неделю. Тёплые волны гордости пробегают по позвоночнику, и я невольно выпрямляюсь под этим взглядом.
– Не собираешься поздороваться с мамой, сынок? – мама закатила глаза, общаясь с женщиной, которой вручает маргариту с самым неаккуратным солевым ободком, который я когда-либо видел. – Клянусь, растим их, а потом они от нас отворачиваются, забывая, что мы меняли им памперсы все эти годы.
Женщина берёт напиток из протянутой руки мамы и цокает языком. – Как иначе. Мои дети скорее отправят меня в дом престарелых, чем будут менять мои памперсы, когда придёт время. – Она поворачивается ко мне, качает головой и машет пальцем. – Будь мил с мамой. Ты устроил ей ад, которого и сам не помнишь.
Её сестра? Кузина? Берёт простой Джеймсон с имбирным элем от Лео, которая склонила голову, но я вижу как она пытается скрыть улыбку. Подруга сцепляет руки с женщиной, которая меня отчитывала, и поднимает бокал в мою сторону. – Не позволяй Наоми тебя задушить. Она просто зла, что её сын забыл про её день рождения.
Наоми смягчается, опираясь на другую женщину, и притворяется, что рыдает: – Для него я почти умерла. Я просто превращаюсь в мусор!
– Видишь, – говорит подруга. – Драматично.
Они продолжают перешёптываться, выходя из кухни и присоединяясь к остальным гостям в гостиной.
– Что здесь, собственно, происходит? – спросил я, обнимая маму за шею и целуя в макушку. Лео поднимает взгляд на меня, скользя им по моим уложенным волосам, затем встречается с моими глазами и поднимает брови. Я пожимаю плечами и отпускаю маму. – А где моя малышка? Не говорите, что она меня забыла, или я просто превращусь в мусор!
– Леона решила устроить коктейльный час для гостей, чтобы начать выходные пораньше, – мама щипает Лео за бок. – А Ниам где-то играет с детьми одного из гостей. – Она рукой отмахивается в пустоту.
– Ты придумала всё это? – поправляю очки, словно это поможет мне лучше разглядеть Лео. Но она уже здесь, чётче всего в этой комнате. Это сбивает с толку, но я не могу отвести взгляд.
Она складывает губы в вежливую улыбку. – Просто подумала, что это будет приятно нашим гостям.
– Вашим гостям? – спросил я, сердце пропустило удар. – Звучит так, как будто ты намерена остаться надолго.
Её взгляд мелькает от меня к маме, будто она может попасть в неприятности за свои слова, но мама выглядит такой же счастливой, как и я. Она обнимает Лео за талию, прижимает к себе, улыбаясь и наклоняя голову к ней. – Оставайся сколько хочешь, Леона.
Лео на мгновение растворяется в объятиях моей матери, затем резко отступает и широким движением сметает соль маргариты с прилавка. – Я просто рада, что им, похоже, нравится.
Мне хочется схватить её за плечи и встряхнуть, сказать, что можно отпустить то, что её сдерживает. Но я напоминаю себе, что нужно время, чтобы позволить себе быть уязвимой – это я знаю лучше многих. Поэтому я просто искренне улыбаюсь, когда она снова встречает мой взгляд, надеясь, что это ещё одна капля, чтобы наполнить её внутренний источник.
Врываясь в кухню с криком, к которому я уже привык за эти годы, вбегает Ниам, за ней маленький мальчик примерно её возраста с ярко-рыжими волосами. Он хватает её, прежде чем она успевает выбежать в сад, а затем убегает, уступая место Ниам, которая теперь должна догонять.
– Нет, не выйдет, – говорю я, обнимая её за талию и поднимая в воздух. – Время идти.
Она продолжает бежать – скорее плавать, учитывая, как она размахивает руками, – несколько секунд, прежде чем драматично рухнуть, как тряпичная кукла. – Я выигрывала!
– Нет, не выигрывала! – отвечает мальчик.
– Скажи спасибо за игру.
Она делает, как я сказал, и мальчик уходит искать родителей. Я ставлю её на ноги, она скрещивает руки на груди с надутыми губами. – Я выигрывала.
– И я верю тебе, – говорю я, проводя рукой по её волосам. – Но у меня есть сюрприз, который, думаю, тебе понравится больше, чем надирать задницу какому-то бедному мальчику.
– Каллум, – ругает мама.
– Попу, – исправился я.
Мама качает головой, а Ниам и Лео смеются. Лео вытирает бутылку виски и закрывает крышку, всё время улыбаясь моей дочери. И это действует на меня куда сильнее, чем когда я наблюдаю, как она наклоняется, застилая постель.
Ниам едва ли не подпрыгивает от нетерпения: – А что за сюрприз?
– Это уже не будет сюрпризом, если я тебе скажу, разве нет?
– Будет!
– Не будет, – парирую я.
Она сдается с тяжёлым вздохом, скорее свойственным подростку, чем маленькому ребёнку. Чёрт, когда эти годы придут, мне придётся несладко. Я протягиваю ей руку, и она берёт её, а затем готовлюсь ко второй части моего плана.
Когда поднимаю взгляд на Лео, та смотрит на Ниам непроницаемым взглядом. Может быть, в другой жизни – той, где мы провели последние двенадцать лет вместе, я смог бы читать его так же легко, как обычный текст. Но в этой – я в невыгодном положении. И восполнить его сможет только время. А время – как раз то, что я намерен заполучить.
– Хочешь пойти с нами, Лео? – спросил я, будто мысль только что пришла в голову.
Мама ухмыляется, но, чтобы скрыть это, отрывает кусок содового хлеба и суёт его в рот.
Лео возвращается из своих мыслей, снова глядя то на маму, то на меня: – О, нет, не могу. Мне нужно помочь Шивон.
– Глупости, иди, – говорит мама, отмахиваясь. – Все скоро разойдутся ужинать. Поможешь мне вечером убраться. – Она бросает на меня выразительный взгляд, но продолжает обращаться к Лео: – Если, конечно, ты вернёшься домой.
– Вернусь.
– Вернётся.
Мы смотрим друг на друга, неловко смеясь.
– Значит, решено, – говорит мама, вытирая руки о штаны и улыбаясь нам обоим. Затем кивает на дверь, когда никто не двигается. – Ну, вперёд.
Мы все разом трогаемся с места, направляясь к выходу. Ниам оживлённо болтает о том, каким может быть сюрприз, а Лео вежливо слушает. Дойдя до машины, я усаживаю Ниам на заднее сиденье, а затем держу переднюю пассажирскую дверь для Лео. Она останавливается между мной и машиной, её тело так близко, что я вижу, как грудь поднимается и опускается при дыхании. Подвеска, которую она всегда носит, опускается под вырезом свитера, и когда мой взгляд следит за её движением, я замечаю кружево белого бюстгальтера, выглядывающее сквозь широкую вязку кофейного свитера. И вся кровь тут же отливает от головы.
– Куда мы едем? – выдыхает она, устремляя взгляд на мою шею, а не на лицо.
– Увидишь, – отвечаю я и позволяю себе одну-единственную слабость: кладу ладонь ей на поясницу и мягко направляю вперёд.
– Будем кидать камушки! – визжит Ниам, выскакивая из машины, едва та останавливается.
Она мчится по гравию и вскоре оказывается у кромки воды, где берег покрыт мелкой галькой. Я бросаю взгляд на Лео – она улыбается. Совсем чуть-чуть, но всё же от этого сердце будто трескается на мелкие осколки.
– Готова?
Она радостно кивает, и мы выходим из машины вместе.
Пока идём к месту, где Ниам уже швыряет камешки по поверхности, как мастер, я не могу удержаться и всё время краем глаза смотрю на Лео. Жду хоть малейшего проблеска узнавания – чтобы глаза округлились, или губы разомкнулись в тихое о.
Место выглядит так же, как и все те годы назад, когда я привёл её сюда, чтобы научить водить на механике. Площадка большая и почти пустая, только изредка появляется рыбак у озера. Это казалось идеальным местом для урока без свидетелей, как она сама просила.
Только потом я понял, что доверить ей руль рядом с озером – не лучшая идея. Мы оба едва не надорвались от смеха, а коробка передач была наполовину мертва. Даже спустя час она едва могла тронуться без того, чтобы не заглохнуть. Похоже, роль пассажира – её судьба.
Если сосредоточиться, я всё ещё могу почувствовать мягкое тепло её руки под моей, когда я направлял её в первую передачу, потом во вторую. Уголком глаза я вижу, как её рука сжимается, и понимаю, что она присутствует со мной в этой памяти.
Когда она поднимает на меня взгляд, я уже смотрю на неё. Лео быстро отводит глаза, но на губах всё равно появляется улыбка.
– Леона, смотри! Видишь, как далеко я кинула?
– Вижу! – откликается она, а потом вполголоса, только для меня: – Удивительно, что она всё ещё называет меня по имени, несмотря на твоё ужасное влияние.
Я прикладываю руку к сердцу. – Я зову тебя по имени!
Она закатывает глаза так выразительно, что я переживаю, не заболит ли у неё шея. Я изображаю святую невинность, а потом наклоняюсь ближе, нарушая границы. Я чувствую запах её шампуня. Вижу золотые кольца в её радужке. Это слишком много, но всё ещё недостаточно.
– Эгоистично, но мне бы хотелось оставить твоё прозвище только для себя.
– Не хотелось бы, чтобы оно прижилось, – шепчет она, взгляд скользит к моим губам. – Да и я его ненавижу.
– Нет, – я едва касаюсь её руки, лёгким, но уверенным движением. – Тебе оно нравится.
Она качает головой.
– Ты самодовольный ублю...
– Теперь твоя очередь! – перебивает Ниам, сунув в руку Лео гладкий камушек. Если и заметила, что наши руки сцеплены, то промолчала. – Ты ведь умеешь, правда, Леона?
Леона приседает, освобождая свою ладонь из моей, и я сразу чувствую, как мне её не хватает. Влечение – опасное чувство. Я знаю, но не могу остановиться.
– Знаешь что? Прошло столько лет, что я уже не уверена. Почему бы тебе не показать мне?
Ниам буквально светится от радости, когда берёт протянутую руку Лео и складывает её вокруг камня так, как нужно, направляя указательный палец вдоль гладкого гребня и фиксируя большой палец на плоской верхней части. Затем она делает бросок-пример, камень пять раз подпрыгивает по воде, прежде чем утонуть в центре озера.
– Теперь ты! – говорит она, довольная своим мастерством.
– Ну, держись, – вздыхает Лео и кидает. Камень шлёпается в воду и тонет без единого отскока.
Я кусаю нижнюю губу, чтобы сдержать смех, а Лео ставит руки на бёдра, сердито смотря на воду.
Ниам смотрит на место, где пропал камень, а потом тяжело вздыхает, словно на неё легло слишком много забот для её маленького тела. – Придётся поработать над этим.
От её драматичного тона и Лео, нахмурившейся в разочаровании, я не выдерживаю – смех вырывается сам собой. Обе смотрят на меня с разными оттенками возмущения.
– Эй, никто не рождается экспертом, – ворчит Лео и толкает меня в плечо. Я не ожидаю, теряю равновесие – и оказываюсь на коленях в ледяной воде.
– Ну вот, доигралась, – рычу я. Ниам визжит, Лео тоже, обе бегут к машине. Но я, как оказывается, не так уж плох – хватаю Лео за талию и тащу обратно к воде, пока Ниам корчится от смеха.
– Пожалуйста! Нет! Там холодно! – кричит Лео.
– Надо было думать, прежде чем толкать, – отвечаю я, уже стоя в воде по пояс. – Лучше зажми нос.
– Даже не смей...
Но я осмеливаюсь.
Отпускаю её, намереваясь уронить в воду, но она хитрее – цепляется за мою руку и тянет меня за собой. Холод пронзает позвоночник, словно электричество, и я вскакиваю, отплёвываясь, как и она.
– Ублюдок, – выдыхает Лео, наконец заканчивая фразу, начатую ранее. Вытирает воду с глаз и сверлит меня взглядом, но в глубине этих глаз горит свет. Искра, которую я хочу разжечь в пламя.
Её одежда – вязаный свитер и узкие джинсы – прилипла к телу, и я вдруг совсем не чувствую холода.
– Тебе идёт этот образ.
Она отвечает предупредительным брызгом: – Не заигрывай.
Мы идём к Ниам, которая стоит на краю воды с перекрещенными руками и недовольной гримасой, превращаясь в строгую мать, а не в моего ребёнка. Ей не нравится пачкаться и её раздражает вода. По её мнению, такое поведение недопустимо.
Когда я подхожу ближе, она выставляет палец: – Не подходи! Я не хочу намокнуть.
– Я тоже не хотела, – ворчит Лео, но вскоре смеётся.
Звёзды только начинают мерцать на небе, вечерний ветер пробирает до костей, но вид Лео, склонившейся от смеха – по-настоящему поглощённой радостью – впервые с момента её возвращения, стоит всех рисков простуды.
– Можно взять еду с собой? – спрашивает Ниам, прыгая на заднее сиденье.
– Конечно, на углу есть забегаловка, – отвечаю я.
Глаза Лео распахиваются, когда она садится в машину, выжимая из волос воду. Зубы стучат, как у меня, но при слове еда она оживляется.
– Можно взять «спайс-бэг3»?
– А как же иначе?
– С чесночным майонезом и соусом карри?
– Вместе? – Ниам скривилась.
Я закатил глаза: – Так же отвратительно, как и двенадцать лет назад, но давай. Возьмём все соусы.
Ниам хихикает, а Лео устраивается поудобнее. Я кладу руку на рычаг переключения передач, готовый ехать. Как только начинаю движение в первую передачу, Лео кладёт руку на мою, направляя меня, и я понимаю, что она помнит. Понимаю, что мы оба не могли забыть.
Глава двадцать третья
Леона
– Что, ради всего святого, ты убираешь теперь?
Я взглянула на дверной проём – оттуда выглядывала Шивон, нахмурив брови. Стряхнув пыль с ладоней о хлопковые пижамные штаны, я оглядела свою работу. Все книжные полки были опустошены и тщательно протёрты, готовые вновь принять книги. Вокруг меня громоздились стопки – от исторических романов до пособий по наблюдению за птицами, каждая аккуратно отсортирована по жанрам.
– На полках была пыль, – объяснила я. – И я подумала, гостям будет проще находить книги, если их разложить по категориям.
Она провела рукой по глазам, стирая остатки сна, и пересекла комнату. Её ночная рубашка волочилась по полу, а пожелтевшее кружево по краю давно износилось. На плечи был накинут тёплый шерстяной платок – и я вдруг поняла, как же мне самой холодно.
Шивон взяла потрёпанный том Гордости и предубеждения с вершины стопки романов и повертела его в руках.
– Ты плохо спишь, Леона?
В этот момент в прихожей пробил бой напольных часов – низкий, гулкий звук подчеркнул её слова. Два часа ночи. Я возилась здесь уже больше часа.
Я посмотрела на ногти. Лак стал первой попыткой отвлечься. Когда это не помогло, я спустилась вниз.
– Иногда бывает трудно заснуть, – сказала я. – И тогда проще заняться уборкой, чем ворочаться без сна в постели.
Она наклонила голову набок.
– Это из-за комнаты? Я могу достать тебе обогреватель, если там холодно, или, кажется, сейчас есть такие маленькие машинки, которые создают фоновый шум, если тебе мешает, что дом поскрипывает…
– Комната прекрасная, Шивон, – перебила я мягко. – Это не из-за неё.
На её лице промелькнула смесь тревоги и понимания. – Из-за развода?
Я хмыкнула резче, чем хотела, и она это заметила.
– Это началось задолго до развода.
– А что об этом думал твой бывший муж? – спросила она, устраиваясь на диване. Подперев щёку ладонью, она смотрела на меня так, будто я могла раствориться в воздухе.
– Ничего, – пробормотала я. Память о нашем браке была мутной, будто покрытой дымкой. Ник был добрым, но безразличным. Наш брак нельзя было назвать несчастливым – он был просто... спокойной повязкой, закрывшей открытую рану. – Думаю, Ник сам не знал, чего хотел, – сказала я после паузы. – И убедил себя, что хотел меня. Пока не встретил ту, кого действительно хотел.
В её глазах мелькнула тревога, но я махнула рукой, отмахиваясь от сочувствия.
– Всё в порядке. Я искренне рада за него, – сказала я, и это была правда. Когда он сказал, что хочет развода, что встретил кого-то, с кем всё «по-настоящему», мне стало больно лишь потому, что я снова кого-то подвела. Но не потому, что потеряла его.
Шивон кивнула, принимая мои слова без лишних вопросов.
– Тогда что же не даёт тебе спать, если позволишь спросить? – говорит она мягко, тактично, готовая принять отказ. Мерцающий свет из камина сглаживает морщинки на её лице и заставляет седые волосы переливаться серебром. Она выглядела как добрая волшебница из тех фэнтези-романов, что я сейчас расставляла по алфавиту.
Не знаю, то ли дело в уютной тишине ночи, то ли в её готовности не получить ответ, но мне вдруг хочется сказать хоть немного правды, даже если она неполная и мало что объясняет.
– То, как я поступила с Каллумом, до сих пор не даёт мне покоя, – произнесла я, глядя на книжную полку, а не на неё. – Он заслуживал лучшего, чем то, что я ему дала.
– Но ведь ты здесь, – ответила она, и в её голосе звучит прощение, которое я сама себе не могу дать. – Разве это ничего не значит?
Мои плечи опустились – держать их прямо больше нет сил. С тех пор как Каллум и я начали сближаться, кошмары лишь усилились, обнажая мои слабости. Я поворачиваюсь к ней – и вижу в её взгляде искреннюю доброту и сочувствие. От этого у меня появляется смелость, хоть на мгновение.
– Ты не думаешь, что уже слишком поздно?
Она покачала головой.
– Нет такого понятия, как слишком поздно. – Её рука скользнула с подлокотника дивана, и она протянула мне ладонь. Я вложила свою – и она обхватила её осторожно, будто боялась сломать. – К тому же, судя по тому, как он счастлив сейчас, думаю, ты уже загладила вину. Тогда ты была молода, Леона. Нужно позволять себе немного снисхождения.
Глаза жжёт от подступающих слёз. Я опускаю взгляд, моргая, чтобы их прогнать. Как же хочется поверить её словам, позволить им смыть всю вину, сделать меня чистой. Но она не знает всего. Не знает о грехах, которые вряд ли смогла бы простить так же легко, как просто мой уход.
И тут меня накрывает страх. Не только перед реакцией Каллума, но и перед реакцией Шивон. Я осознала, как сильно уважаю её, как хочу, чтобы она уважала и доверяла мне в ответ. Но что она подумает, когда узнает, что я скрыла от неё новость о её первой внучке? Как она сможет смотреть на меня после этого?
Никак. И мне придётся с этим смириться.
Я могу строить эти связи сколько угодно, но они – как стены из песка. Когда придёт прилив, когда я наконец расскажу всю правду, их смоет.
– Ты хороша для него, Леона, даже если сама в это не веришь, – сказала она, когда я вновь встретила её взгляд. – И, признаться, ты хороша и для меня. – Её голос стал легче. – Этот дом никогда ещё не был таким чистым и ухоженным, если честно. Каллум помогает, чем может, я стараюсь по мере сил, но ты – особенная. Этот пансион, – она подняла руку, указывая на потолок и комнаты наверху, – моё дитя. Единственное, что было по-настоящему моим. Когда отец Каллума ушёл, я жила в городе и растила его одна, – продолжала она. – Его дед давал нам передышку, разрешая ездить в летний домик по выходным. Потом мой брат, благослови его Бог, взял Каллума к себе на работу. Но когда он вырос и уехал, у меня не осталось никого, в кого можно было бы вложить себя. Покупка этой гостиницы на деньги, что оставил мне отец после смерти – первое, что я сделала только ради себя. Не ради бывшего мужа, не ради Каллума. Ради Шивон. – Она улыбается. Взгляд её становится далёким, и я не решаюсь прервать – не хочу разрушить очарование момента. – Я люблю это место. И мне приятно, что кто-то ещё любит его так же сильно. Особенно теперь, когда я старею. Трудно всё успевать.
Она потирает руки, с удивлением рассматривая морщины на них. Я задумалась, удивляет ли её старость так же, как и меня – когда успело пройти время? Не знаю, когда я начала измерять время с того дня, как умерла Поппи, но последние несколько дней рождений я думала только об одном: прошло десять лет. Одиннадцать. Откуда эти седые волосы? Как я могла постареть, если той, ради кого я жила, больше нет?
– Что ж, – голос предательски дрогнул, но я заставила себя продолжить, – для меня честь иметь возможность помочь.
Теперь улыбка адресована мне – драгоценный подарок, и я прячу его в сердце, на тот день, когда она уже не сможет смотреть на меня с такой добротой.
Воздух между нами тяжелеет – не как груз, а как вода: словно нас обнимает само пространство, как будто мы плывём в тёплом бассейне, и это чувство держит, не даёт упасть. Я хочу растянуть этот миг, не возвращаться в холодную постель и кошмары.
Осторожно, рискуя разрушить момент, я спрашиваю: – А что случилось с отцом Каллума, если вы не против вопроса?
Будь то заслуга прожитых лет или её собственная работа над собой – или и то, и другое – она почти не реагирует. Лишь лёгкая гримаса, едва заметная, и вот она уже снова спокойна.
Я вспоминаю, как Каллум говорил, что отца в его жизни почти не было, но я никогда не расспрашивала. Задавать вопросы тогда казалось всё равно что сунуть палец в чужую рану, которую тебе великодушно показали. Пожалуй, именно это я и делаю сейчас – только рана у Шивон, в отличие от её сына, уже не такая свежая.
Со вздохом она хлопает по подушке рядом с собой, и я, обойдя диван, сажусь рядом, оставляя недособранные стопки книг.
– Каллум был – да и есть – всей моей жизнью, – начинает она. – А теперь и Ниам тоже. Но, знаешь, иногда люди становятся родителями случайно, не потому что планировали это и всей душой этого желали. И тогда половина таких людей вдруг находит в этом смысл своего существования, а другая половина – оказывается в роли, которой никогда не хотела, просто не осознав этого до тех пор, пока не стало поздно.
Она на мгновение замолкает, а потом продолжает, чуть горько усмехнувшись:
– Я всегда знала, что хочу быть мамой. А отец Каллума... согласился. Но когда настало время быть родителем, оказалось, что этот костюм ему не по размеру. – На лице появляется тень усталости. – И, если быть честной, когда родился Каллум, я отдала ему всё. Не оставила ничего для брака. Это выжгло его отца, и я не могу его винить.
Боль пронзает меня внезапно, перехватывая дыхание. Я узнаю себя в её словах – и это отражение трудно выдержать.
– Вы просто делали то, что сделала бы любая хорошая мама, – тихо говорю я.
Её взгляд становится призрачным, почти страшным – будто она видит меня насквозь.
– У меня были свои причины, – отвечает она. – Некоторые он понимал, а некоторые… были понятны только мне.
Эти слова повисают между нами, тяжёлые, насыщенные. Мне кажется, я могла бы протянуть руку и коснуться их.
– Думаю, у тебя тоже были свои причины, – добавляет она.
От того, как она смотрит на меня – будто видит всю мою тьму, всё то, что я стараюсь спрятать – по венам пробегает холод. Я вздрагиваю. Она замечает это и протягивает мне свой тёплый шерстяной платок, но я отказываюсь
– Думаю, пойду спать, – выдыхаю я и прикрываю рот рукой, делая вид, что зеваю. Зевок выходит настоящим, и я надеюсь, что со сном получится так же. – Спасибо, что зашли. Простите, что разбудила.
Она кладёт ладонь мне на колено, и на пальце я замечаю серебряное кольцо с кельтским сердцем – кладдах, символ любви, верности и дружбы.
– Не извиняйся, – мягко говорит она. – Ты не единственная, кого по ночам не отпускает прошлое.
Она поднимается, и шелест её ночной рубашки сопровождает шаги по ковру, а потом по деревянному полу. Уже почти скрывшись в тёмном коридоре, она оглядывается, держась за дверной косяк.
– Попробуй отдохнуть, Леона. Ты заслуживаешь этого.
С этими словами она исчезает в темноте.
Я тушу огонь, наблюдая, как последние искры угасают, и вспоминаю, как когда-то смотрела на город с горы – мерцание окон напоминало те же тлеющие угольки. Когда камин погружается в темноту, я поднимаюсь наверх. Всё ещё не в силах поверить в её слова.
