Текст книги "Пообещай мне это (ЛП)"

Автор книги: Берд Ханна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Глава тридцать седьмая

Леона

Впервые за двенадцать лет время не тянется. Оно летит.

Ещё минуту назад у меня были недели, чтобы смириться с мыслью об отъезде, а теперь – этот день уже настал. Тревожная энергия пульсирует внутри, пока я принимаю душ, вытираюсь полотенцем и надеваю плотный шерстяной свитер, который Шивон подарила мне на прощание. Чтобы ты взяла с собой кусочек Ирландии, сказала она. Будто я не оставляю здесь своё сердце.

Я сажусь на край кровати и смотрю в зеркало, прислонённое к стене. Щёки полнее, глаза ярче. Я снова похожа на себя. На ту девушку, какой была до того, как стала этой женщиной.

Наверное, обе части меня могут сосуществовать.

Лёгкий стук в дверь заставляет меня поднять взгляд.

– Входи! – зову я, и в проёме появляются два огромных, зелёных, полных слёз глаза.

– О, Ниам, – я раскидываю руки. – Иди ко мне.

Она бросается через комнату и вжимается в меня с такой силой, что у меня перехватывает дыхание.

– Ты правда должна уезжать?

Её мягкие кудри щекочут мне подбородок, и доносится запах клубничного детского шампуня. У меня нет слов, чтобы её утешить, потому что, прижимая её к себе, я и сама не представляю, как смогу попрощаться.

Каллам входит в комнату и останавливается у стены с цветочным узором, сложив руки на груди и опустив голову. Я знаю, что ему больно не меньше, чем мне, но он старается держаться ради Ниам. Он не хочет, чтобы она унаследовала его страх перед прощаниями. Он хочет написать для неё новую историю – ту, где люди возвращаются. Где они сдерживают обещания.

Два дня назад, когда мы лежали, прижавшись друг к другу в мягком вечернем свете этой комнаты, он всё мне рассказал. Свою надежду и свои страхи – за неё и за себя. Всё, что он делает, чтобы стать тем отцом, которого у него никогда не было.

Это новая сторона его, среди всего того, что я уже думала, будто знаю. Этот мужчина – спокойный, словно высеченный из гранита, наблюдающий за мной и своей дочерью, – одновременно тот, кого я всегда любила, и тот, в кого я влюбляюсь заново, впервые.

И я действительно влюбляюсь. Потому что за каждым страхом есть обратная сторона – и на ней мужчина, который так любит свою дочь, что хочет быть для неё всем. Мужчина, который не видит, что уже и так им является.

Я улыбаюсь ему и прижимаю щеку к макушке нашей девочки, моргая, чтобы не дать слезам пролиться. В тех тихих разговорах я пообещала быть рядом, чтобы каждый день напоминать ему, какой он замечательный отец. Я пообещала помочь ему написать эту новую историю для Ниам – вернувшись домой.

Он прочищает горло, но голос всё равно звучит хрипло от сдержанных эмоций: – Ей нужно уехать, любовь моя. Но она вернётся раньше, чем мы успеем заметить.

– До того, как мне исполнится пять? – бормочет Ниам, уткнувшись мне в грудь.

– Нет, не раньше, чем тебе исполнится пять, – говорю я, отстраняясь и кладя ладони ей на плечи. – И мне ужасно жаль, что я пропущу твой день рождения. Но когда я вернусь, мы устроим огромный праздник, чтобы отпраздновать всё сразу. Это будет и Рождество, и день рождения, и всё остальное вместе!

Хитрая улыбка расползается по её лицу, обнажая ямочку на щеке. – А подарки будут?

Я подмигиваю ей. – Больше, чем ты сможешь унести.

– Я многое могу унести!

– Это правда, – вставляет Каллум, наконец слегка улыбаясь, подходя ближе и приседая рядом. – Эта леди хотела, чтобы кто-то заплёл ей косички в последний раз. А у меня, видишь ли, с этим до сих проблемы.

Я смеюсь, поворачиваю Ниам к себе спиной и смотрю в зеркало. Несмотря на то, что у нас нет общих генов, золотистый отблеск в глазах делает нас похожими – и от этого внутри становится тепло. Будто она всегда была моей, а я – её. Я разделяю её волосы на ровные пряди.

– Ты принесла резинки?

– Папа? – спрашивает Ниам, заглядывая на него через плечо.

Он усмехается, суёт руку в задний карман и вытаскивает две маленькие резинки. Я беру их и надеваю на пальцы, чтобы под рукой были, когда понадобятся.

– Готов к первому официальному уроку по заплетанию кос? – дразню я.

Каллум закатывает глаза: – Думаешь, сможешь научить меня тому, чему не смог Интернет?

Ниам встречается со мной взглядом в зеркале, и я подмигиваю.

– Уверена, смогу.

Поездка до Дублина занимает четыре часа – зелёные холмы за окном, ветряки вдали, и музыка, заполняющая тишину между нами. Мы уже сказали друг другу всё, что могли за эти недели, готовясь к этой боли. Теперь остаётся только выдержать её.

Мы добираемся до отеля как раз в тот момент, когда мир вокруг тонет во тьме. Мой рейс утром, на рассвете, – значит, ночь мы проведём в городе, а потом попрощаемся до первых лучей солнца. Всё это слишком знакомо, и ощущение дежавю сбивает с ног.

Я растянулась на кровати и уставилась в потолок – гладкий, белый, без деревянных балок – и почувствовала острую тоску по гостинице, что три месяца была моим домом. Я знала, что поступаю правильно, но каждой клеткой тела хотела повернуть обратно – убежать в Кэрсивин и пожелать ирландскому правительству удачи в попытках выдворить меня.

Голые ступни Каллума мягко ступают по полу, он подходит, ложится рядом, перекатывается на меня, осторожно распределяя вес. Я чувствую давление, но не тяжесть. Нет боли, но нет и удовольствия.

Он проводит большим пальцем по моей щеке, по линии подбородка, останавливается у нижней губы.

– Я говорил тебе, как сильно буду скучать?

– Говорил, – шепчу я, и в груди ноет от тоски. – Но скажи ещё раз.

– Я буду скучать по утрам, когда отвожу Ниам в школу и тебя нет рядом. – Он целует нос, и я улыбаюсь, глядя на него. – Буду скучать по субботам, когда придётся есть все сосиски самому.

Я тихо фыркаю. – Не вини меня, если поправишься.

– Буду, и ты ничего не сможешь с этим поделать. – Он прикусывает мою нижнюю губу. – Буду скучать по воскресным ужинам, когда ты строишь мне глазки через стол.

– Уверена, Подриг и Шивон не будут по этому скучать.

Он замирает, встречаясь со мной взглядом. Без очков я вижу каждый оттенок зелёного в его глазах – и это завораживает.

– Что? – выдыхаю я.

Он качает головой, на губах – лёгкая улыбка.

– Просто… ты сейчас сказала это как ирландка. – Его губы касаются моего носа. – Кажется, мы на тебя влияем.

Тепло разливается по груди, сердце поднимается к горлу. Гордость, грусть и любовь переплетаются, занимая всё пространство внутри.

– Что ещё ты будешь помнить?

– Это, – отвечает он и накрывает мои губы своими. Мои губы приоткрываются, его язык скользит вдоль моего, будто он пробует меня на вкус, запоминает.

Я веду пальцами по линии его позвоночника, останавливаясь у края рубашки, тяну ткань вверх. Его поцелуи замирают, и он отстраняется, несмотря на мой тихий стон.

– Займись со мной любовью, – прошу я. И мне всё равно, как это звучит. Я просто хочу его. Хочу, чтобы он знал.

Свет настольной лампы играет в его волосах. Он улыбается своей неровной улыбкой и качает головой.

– Обязательно. Но сначала – кое-куда съездим.

Я поднимаю бровь, он разглаживает её пальцем.

– Увидишь.

Желудок предательски урчит, напоминая о долгой дороге и о том, что я ничего не ела. – Скажи хотя бы, что там будет еда.

– Увидишь, – повторяет он, и встаёт, а я чувствую пустоту там, где секунду назад было его тепло.

Мы забираем машину у парковщика и едем не туда, куда я надеялась – не в сторону центра, где полно ресторанов, – а к окраинам. Ряды кирпичных домов сменяются узкими двухэтажками, потом – редкие коттеджи, укутанные лесом.

По спине пробегает знакомое ощущение. Жёлтые огни фонарей мелькают за окном, и я словно возвращаюсь в прошлое. Когда мы сворачиваем на знакомую гравийную дорогу, мне снова двадцать, и я снова в той любви, которая случается лишь раз в жизни.

Только с нами это случилось дважды. И я не устану благодарить вселенную за это.

Мы останавливаемся у старых ворот, теперь ещё более проржавевших. Я выскакиваю из машины, распахиваю их, впуская Каллума. Скрип железа – как привет из прошлого. Закрываю за ним и сажусь обратно, тихая, полная ожидания.

У смотровой площадки стоит лишь одна машина – окна запотевшие, и мы оба делаем вид, что не замечаем силуэтов внутри.

Под нами раскинулся город – живой, мерцающий. Окна домов – тысячи крошечных угольков, фары на дорогах – как светлячки. С высоты кажется, будто это просто красота, но я знаю: за каждым огоньком – человек, за каждым человеком – жизнь.

Раньше я просто любовалась этим видом. Теперь – думаю, счастливы ли они. И надеюсь, что да.

– Спасибо, – говорю я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

В темноте Каллум находит мою руку, а потом тянет меня за собой, пересекая консоль. Теперь он шире, крепче, чем в двадцать два. Его плечи туго натягивают голубой свитер, и я провожу по ним руками – вверх по мышцам, по рукам, пока наши пальцы вновь не сплетаются. В нашем прикосновении – и робость, и нежность.

– Я буду скучать, когда возьму книгу и тебя не будет рядом, чтобы спросить, о чём она, – шепчу я и касаюсь губами шрама на его подбородке.

Он освобождает мои руки и тянется к краю моего свитера, снимает его.

– Я буду скучать, когда пойду в правительственное учреждение заполнять бумаги, а ты не купишь магнит на память.

Я стягиваю с него свитер, потом свой лифчик – и между нами больше ничего нет. Только кожа, горячая, мягкая, живая.

– Я буду скучать каждый раз, когда пойдёт дождь, – прошептал он, – потому что буду представлять нас у камина в гостинице, с Ниам, свернувшейся между нами.

Мы раздеваемся до конца, неловко, но с какой-то трогательной искренностью. Я снова сажусь к нему на колени – теперь уже без преград.

– Я буду скучать каждую секунду, – выдыхает он.

– И я, – отвечаю. И не могу даже заплакать, потому что чувствую только бесконечную благодарность за то, что мне довелось любить так сильно.

Уголки его губ приподнимаются в лукавой улыбке.

– Пропустим презерватив снова? Рискнём?

Я запрокидываю голову и смеюсь – до боли в животе, до слёз. Так сильно, что грусть растворяется, уступая место чистой радости.

Когда, наконец, удаётся перевести дыхание, я улыбаюсь ему и качаю головой: – Нет, не в этот раз. Если ты снова собираешься сделать меня беременной, пусть это случится тогда, когда я смогу остаться здесь. С тобой.

Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их осознать, – и в ту же секунду его взгляд теплеет, а моё сердце делает сальто.

– Я бы этого хотел, – шепчет он.

– Я тоже, – отвечаю я. И вдруг понимаю, что это правда.

Он достаёт презерватив из кармана брюк – самоуверенный засранец – и надевает его. А потом оказывается внутри меня, вокруг меня – весь мир сжимается до этого движения, до тихого ритма, что не ломает, а создаёт.

Его губы находят моё ухо, потом шею. Он вплетает пальцы в мои волосы, отводит голову назад и проводит языком по соску. Из моей груди вырывается стон – и в ответ я слышу его.

Я покачиваю бедрами, чувствуя, как мой клитор трется о него, и это усиливает удовольствие. Его грубые руки опускаются на мою талию, поддерживая мой ритм, пока он лижет, сосёт и покусывает. Это всепоглощающее чувство – он внутри меня, он касается меня, он любит меня. Я отдаюсь ему, и он делает то же самое в ответ.

Он стонет, сначала тихо, а потом громче, когда достигает пика. Его пальцы впиваются в мягкую плоть моих бедер, когда он толкается в меня, теряя себя в наслаждении, которое испытывает. Я улавливаю звук его оргазма своими губами, поглощая его воздух в тот момент, когда он выдыхает.

Он вздрагивает подо мной, и его веки дрожат, распахиваясь.

– Что тебе нужно? – шепчет он.

Я качаю головой. Слишком много чувств, чтобы думать о завершении.

– Только это, – выдыхаю я.

Он кивает – будто слышит то, чего я не сказала, и склоняет лоб к моему.

– Сумасшествием будет подумать, что мы созданы друг для друга?

– Безумием было бы верить, что нет.

Из его губ вырывается вздох, лаская мои. – Обещай, что вернёшься ко мне.

Горло перехватывает, потому что я уже слышала эти слова. В памяти вспыхивают образы: положительный тест на беременность на полке в ванной моей студенческой квартиры, чёрно-белые снимки УЗИ, округлившийся живот, и – наша дочь, тихо лежащая на моей груди.

А потом – другой кадр: дом в конце гравийной дороги, кусты гортензий в саду, Ниам, бегущая ко мне с раскинутыми руками, и Каллум, облокотившийся на дверной косяк, улыбка на его лице – яркая, как солнце.

– Обещаю.

Глава тридцать восьмая

Каллум

Лучший день в моей жизни начинается совсем не так, как я себе представлял.

Последние восемь месяцев, когда я думал о том дне, когда Лео вернётся в Ирландию, я видел это как сцену из фильма: я стою у выхода из зоны безопасности аэропорта – при полном параде, с огромным букетом роз в руках, готовый встретить её в ту же секунду, как она переступит порог.

Но вместо этого мои пальцы запутаны в кудрях Ниам, и я тщетно пытаюсь соорудить хоть что-то, напоминающее косу.

По словам моей дочери, у Лео получается гораздо лучше. Теперь, познав совершенство, она не согласна на меньшее.

– Может, пойдёшь в школу с распущенными волосами? – спрашиваю я, разглядывая её школьную форму на предмет пятен от сахарной пудры.

Я ведь приготовил блины, чтобы отпраздновать событие, не осознав, во что ввязываюсь.

Ниам хмурит свои светлые брови, превращая их в одну длинную линию нерешительности.

– Может, Леона позвонит и напомнит тебе, как плести?

Я фыркаю. – Сейчас у неё три часа ночи.

То, чего Ниам не знает – потому что мы решили сделать ей сюрприз, это то, что Лео вовсе не спит. Она как раз приземляется в аэропорту Дублина, за триста километров отсюда. Подриг встречает её вместо меня – без роз, конечно. И хотя это немного раздражает, я не мог пропустить первый день дочери в школе. Да и Лео никогда бы не попросила об этом.

Ниам театрально вздыхает, соскальзывает со стула и подбегает к антикварному зеркалу в прихожей. Долго разглядывает свои непокорные кудри, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, а потом выпрямляется и решительно говорит:

– Пойду с распущенными.

– Правда?

Она коротко кивает.

Неожиданная грусть кольнула меня – я осознал, как быстро она выросла. Не только потому, что выбрала не заплетать волосы, а потому, что она уже достаточно взрослая, чтобы идти в школу без меня. После всей жизни, проведённой рядом со мной или с моей мамой, мне кажется невозможным, что она может быть такой самостоятельной. Но вот она – без тени страха на лице.

Этим она точно не в меня.

– Ну что, готова?

Она хихикает. Мы это репетировали.

– Я родилась готовой.

– Вот моя девочка. – Я беру её рюкзак с кухонной стойки и следую за ней к двери.

Быстрый взгляд на телефон – и понимаю, что Лео уже, должно быть, прошла пограничный контроль. Последний рубеж, и Подриг сможет наконец привезти её домой.

Дорога до начальной школы Ниам занимает всего несколько минут, и вот она уже с радостным визгом выскакивает из машины и несётся к дверям. Она смелее, чем я когда-либо был, и умнее вдвойне. У неё сегодня всё будет отлично, а вот я, скорее всего, превращусь в комок эмоций.

– А ты не собираешься попрощаться с папой? – кричу я ей вслед, и она оборачивается с широкой улыбкой на лице.

– Ой, забыла! – бежит обратно и прыгает в мои объятия.

– Уже забыла про меня. Ты разбила мне сердце, юная леди! – шучу я, целуя макушку, а потом отстраняюсь, чтобы взглянуть на неё целиком. Моё сердце – снаружи моего тела. И я никогда к этому не привыкну.

– Я никогда тебя не забуду, – говорит она с нежностью. Потом бросает взгляд через плечо – ей не терпится бежать дальше. Если она в порядке, значит, и я должен быть.

– Ладно, любовь моя, – я приседаю, чтобы наши глаза были на одном уровне. – Проведи этот день как можно лучше, а дома тебя будет ждать сюрприз. Договорились?

Она восторженно кивает, а в её озорной улыбке снова виднеется щербинка между передними зубами.

– Хорошо. Я люблю тебя, – говорю я, но она уже отвернулась, и мои слова уходят ей в спину.

– И я тебя, пап! – кричит она через плечо, а потом исчезает за дверью класса. И вот так, в одно мгновение, всё меняется.

Но впервые за долгое время я точно знаю: дальше будет только лучше.

Леона

Я думала, что в тот момент, когда пройду таможню и мои выстраданные документы наконец одобрят, я почувствую облегчение. Ведь именно тогда всё станет официальным. Каждое письмо, каждая онлайн-заявка, каждое детальное объяснение того, почему я достойна этого шанса, наконец окупятся. Все эти долгие часы, что я проработала последние восемь месяцев управляющей службой уборки в местном отеле, тоже не зря.

Я делала это, чтобы было что показать правительству Ирландии – доказать, что я действительно способна занять должность, которую предлагает мне Шивон, и тем самым заслужить более постоянную рабочую визу.

Оказалось, что я не могу указать своё время в Bridge Street Bed-and-Breakfast – ведь тогда я работала нелегально, без оформления.

Но даже когда мой багаж уже был погружен в такси Подрига и мы выехали на дорогу в сторону Кэрсивина, тревога всё равно бежала по моим мышцам, заставляя меня дёргаться. А теперь, когда мы сворачиваем на последний поворот, ведущий на главную улицу города, она только усиливается. Я почти готова распахнуть дверь на ходу и бежать – мимо центра, мимо полей с овцами – к тому самому коттеджу, где меня ждёт Каллум.

– Если ты не перестанешь трясти ногой, у меня начнётся паническая атака, – предупреждает Подриг.

Я сверкаю в его сторону взглядом, но всё же стараюсь хоть немного усмирить дрожь.

– Благодарю, – бурчит он и бросает взгляд на Bridge Street, уже виднеющуюся впереди. Его рука зависает над поворотником. – Хочешь сначала завезу чемоданы?

Я не несу ответственности за то, как громко выкрикнула: – Нет!

Он ухмыляется, но убирает руку.

– Сразу к Кэлу, значит. Принято. – Его взгляд скользит по панели приборов. – Хотя, возможно, стоит заехать за бензином…

– Подж, если ты хоть раз остановишься, даже при вопросе жизни одной из овец Эоина, я убью тебя.

– Да знаю я, просто дразню тебя.

Я откидываюсь на спинку сиденья и заставляю себя смотреть в окно. Рыбаки возвращаются после утреннего вылова и останавливаются у забегаловки на углу. Мы проезжаем мимо паба Дермота – если прищуриться, можно различить его силуэт за стеклом. Большой собор на окраине города окружён цветами, а на кладбище, среди ухоженных клумб, я вижу скорбящих, пришедших навестить своих близких.

Когда мы сворачиваем на ту самую дорогу, где Подриг подобрал меня под дождём почти год назад, моё сердце подпрыгивает к самому горлу. По обе стороны колышутся на ветру ярко-фиолетовые наперстянки, обрамляя путь. Я опускаю окно и позволяю свежему ветру ворваться внутрь – с запахом дождя, цветов и лёгкой соли от близкого моря.

Впереди уже виднеется поворот, ведущий к дому, и всё же кажется, будто мы ползём. Я стараюсь терпеть, дождаться, пока Подриг доедет, но кровь гулко бьётся в венах, грудь сжимает, и я знаю – он там. Всё, что мне нужно – просто добежать.

– Прости, Подж, – выдыхаю я, распахиваю дверь и вываливаюсь наружу, едва не падая лицом в гравий. Но ноги так же отчаянно спешат к нему, как и сердце, и вскоре я бегу, чувствуя, как щеки заливает жар. И вот я вижу его. Коттедж, освещённый солнечным лучом – будто само солнце знает, что происходит – вырастает на горизонте. Окна приоткрыты, лёгкий ветер колышет прозрачные занавески. Дверь распахивается, и я больше ничего не вижу.

Только его. Он здесь, он настоящий. Он – каждая моя мысль, каждый сон с того дня, как я уехала. Его светлые, растрёпанные волосы, его прекрасные зелёные глаза и эти руки, раскинутые навстречу, чтобы поймать меня, когда я влетаю в них.

– Ты здесь, – выдыхает он мне в шею.

– Я здесь, – шепчу я.

Его руки крепче обвивают мою талию, поднимают меня, и он кружит нас по кругу. Я смеюсь, смеюсь и вдруг плачу – потому что всё это по-настоящему. Потому что после всего, через что мы прошли – злость, красоту, горе, радость – мы снова вместе. Несмотря на все трещины, мы целы.

Он отступает настолько, чтобы ладонями обрамить моё лицо.

– Ниам вернётся домой после обеда. Она понятия не имеет, что ты приезжаешь.

– Не могу дождаться, когда увижу её. Услышу всё про первый день в школе. – Я качаю головой. – Хотела бы я быть здесь, чтобы проводить её.

Он усмехается.

– Она тоже этого хотела. Кажется, мои навыки парикмахера больше не нужны.

Он улыбается. Очки сползли на переносицу, а шрам на подбородке поблёскивает в солнечных лучах. Кожа в веснушках – след лета, проведённого в играх во дворе с Ниам. Её домик на дереве получил обновление, и я следила за этим по видеозвонкам и фотографиям. Даже через океан я всё равно была с ними – хоть и только душой.

– Ты такая красивая, – говорит он, стирая слезу с моего лица. – Я скучал по тебе каждый день.

Все месяцы тревоги и надежды, ожидания и нетерпения вырываются наружу в виде слёз, которые я не в силах остановить. Он не говорит ни слова – просто ловит каждую из них губами, пока они не иссякают.

Когда я, наконец, снова начинаю доверять своему голосу, глубоко вдыхаю и стягиваю с плеч рюкзак, позволяя ему соскользнуть в руки между нами.

– Я должна тебе кое-что показать, – говорю я тихо.

Он нахмуривается, наблюдая, как я расстёгиваю молнию. Когда под пальцами чувствую гладкий металл, обхватываю его ладонью и достаю – рюкзак падает на землю.

Между нами я держу маленькую урну в форме сердца – на ней выбито имя Поппи и дата, когда я её потеряла. Кажется невозможным, что всё моё существование может поместиться в такой хрупкой вещи.

И всё же я напоминаю себе: её нет там, не совсем. Она – часть меня и часть Каллума. Она живёт в своей сестре. Память о ней и любовь, рождённая из этой утраты – вот что останется после нас.

Она не будет забыта. А для матери это всё, о чём можно просить.

Когда я наконец поднимаю взгляд на Каллума, его глаза блестят от слёз, а на губах играет улыбка.

– Ты привезла нашу дочь домой, – говорит он и накрывает мои руки своими. – Теперь обе мои девочки дома.

А потом он целует меня – с нашей дочерью между нами. На крыльце коттеджа, где в воздухе пахнет гортензиями и начинается лёгкий дождь.

Это самое близкое к раю, что мне когда-либо доводилось почувствовать.