Текст книги "Пообещай мне это (ЛП)"
Автор книги: Берд Ханна
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)
Глава двадцать восьмая
Каллум
Даже при тусклом свете в комнате я вижу, как с её лица сходит краска. Внезапно она становится того же белого оттенка, что и смятые простыни под ней. На фоне этой бледности растяжки вокруг её пупка кажутся ещё светлее. Почти серебристыми.
Сперва её реакция была мне непонятна. Растяжки – не повод для стыда, и, чёрт возьми, кто из живых людей не имеет хотя бы одной-двух – от набора веса, наращивания мышц или просто от того, что за одно подростковое лето вытянулся на пару сантиметров? К тому же та Лео, которую я знал и любил, никогда не стеснялась несовершенств своего тела. По крайней мере, не со мной.
Но её застывшее тело, та одинокая слеза, бегущая по лицу. После второго, потом третьего взгляда, узнавание обожгло мне затылок, как клеймо. Я бы узнал эти следы где угодно. Всего пять лет назад я наблюдал с восхищением, как живот Кэтрин растягивался, чтобы дать место Ниам, и восхвалял её, даже когда она ненавидела отметины, оставленные этими переменами на коже.
Мозаика медленно складывается. Грусть в её глазах на рынке в тот день. Сдержанный тон, которым она подсказывала той гостье, как справляться с токсикозом. Её страх, что она всех подведёт.
Боль прокатывается по мне, выворачивая желудок так, что я почти уверен – меня стошнит. Все эмоции, которые я пережил в тот день, когда Кэтрин ушла, каждая слеза, которую я стирал с лица нашей дочери, пока она оплакивала отсутствие, которого не понимала, всплывают на поверхность впервые за годы. Я так старательно гнал прочь злость, печаль, бессилие перед этим – и за считанные секунды вся эта работа разрушена.
Потому что вот Лео, обнажённая подо мной, и между нами словно кирпичная стена – доказательство той единственной вещи, которую я не могу простить.
– Как ты могла оставить своего ребёнка? – выдавливаю я. Хотел бы звучать твёрже, но мой голос будто прошёл через тёрку. Её губы раскрываются, в глазах вспыхивает защита, и я обрываю её. – Только не отрицай, Леона. Пожалуйста, не лги мне. Не снова.
Слова попали в цель. Отлично.
Она рывком пытается выбраться из-под меня. Я не удерживаю. У меня просто нет сил. Она срывается с кровати, хватается за разбросанную одежду, натягивает её на себя, стоя ко мне спиной. Словно я когда-либо смогу забыть то, что видел на другой стороне её тела.
Мои ладони горят от прикосновений к ней. Горло обуглено изнутри. Ярость бурлит в крови, и мне стоит чудовищных усилий удержать её. Хотя бы отдалённо быть похожим на того мужчину, которым дед верил, что я стану.
Она бросила ребёнка. Самый чудовищный, эгоистичный, нарциссический поступок…
Слово сжимает сердце железным кулаком. Эгоистка. Именно так она сама называла себя – а я не верил. Не хотел верить. И теперь я раздавлен под грузом открывшейся правды, захлёбываюсь в своих же мыслях так быстро, что, возможно, пропустил бы её уход из комнаты, если бы не хлопок двери.
Звук выбивает меня из транса. Я бросаюсь за ней, даже не пытаясь найти рубашку. Она уже на середине коридора, когда я хватаю её за бицепс и разворачиваю к себе. Её лицо осунулось – полная противоположность тому, как она выглядела минуту назад, раскинувшись подо мной.
Меня сейчас вырвет. Я почти уверен.
Её подбородок дерзко взброшен, хоть и дрожит.
– Отвези меня домой, Каллум.
– Лео, почему? Почему ты это сделала? – колени подгибаются, грозя уронить меня, но я упираюсь рукой в стену. Рамки с фото моей дочери дрожат. Лео вздрагивает. Я отступаю, отпуская её, цепляясь за остатки самообладания, хотя земля под ногами рушится. – Ты знала. Я говорил, что сделала Кэтрин – со мной и с Ниам. Ты видела, какая боль осталась. Как ты могла сидеть с нами каждый день, зная, что у тебя есть ребёнок, переживший то же?
В памяти всплывает, как мама попросила её подержать Ниам в ту ночь, когда бушевала буря. Как она отдёрнула руки – как и сейчас. Там была вина, даже тогда, а я проклинаю себя за то, что не захотел её увидеть.
– Я не бросала своего ребёнка, – выплёвывает она, скрещивая руки на груди. Амулет болтается между ключиц, блеснув в тусклом коридорном свете. – Не кричи на меня за то, о чём ты ничего не знаешь.
– Я не кричу! – но звук моих слов отражается гулом. Я втягиваю резкий вдох, отчаянно пытаясь взять себя в руки. Я не знаю, что сказать, чтобы она поняла, поэтому выбираю простую правду. – Сейчас моя голова в худшем из возможных мест, Лео, и я не знаю, как дышать. Я только-только опустил стены, и теперь снова всё рушится.
Она судорожно втягивает воздух, и я вижу слёзы на её щеках. Два коротких шага назад – и между нами появляется расстояние, которое душит. Я в смятении – я одновременно хочу обнять её и затащить обратно в Дублин, посадить на самолёт. Я хочу ошибаться. И до смерти боюсь, что прав.
– Скажи хоть что-нибудь, чёрт возьми.
В её глазах вспыхивает огонь – и это почти облегчение по сравнению с той мёртвой тишиной, что была до него. Плечи расправляются, руки опускаются. Она делает шаг вперёд и тычет пальцем мне в грудь – я вижу, как сильно ей хочется, чтобы этот палец мог пронзить меня.
– Она умерла, Каллум. У меня был ребёнок, и он умер. А теперь отвези. Меня. Домой.
Сказав это, она разворачивается и уходит по коридору. Входная дверь распахивается и со стуком захлопывается, и издалека, я слышу, как хлопает дверца моей машины. Стены в этом коттедже такие тонкие, что я клянусь – её горе и ярость до сих пор обрушиваются на меня даже с улицы.
Хорошо. Я это заслужил. Заслужил плеть куда жестче её злости – я бы сам вложил ей кнут в руку и встал на колени, чтобы принять наказание.
Мёртв. У неё был ребёнок, и эта девочка умерла.
Стыд давит мне на плечи, и я всё же осмеливаюсь поднять взгляд на одну из фотографий Ниам, висящих на стене. Она сидит в детском стульчике, празднует первый день рождения – крошечная, хрупкая. Я помню тот страх, что сжимал моё сердце каждую ночь, пока она спала, – что она может не сделать следующий вдох. Я лежал рядом с её кроваткой и смотрел на неё, чтобы унять свои худшие страхи.
Лео пережила эти страхи. Самый страшный кошмар родителя. И я только что швырнул это ей в лицо.
Я никогда не испытывал ничего подобного. Хочется содрать кожу с костей, с мышц, с сухожилий. Я задыхаюсь от собственного раскаяния. Земля могла бы разверзнуться и поглотить меня целиком – и даже это не стало бы достаточным наказанием.
Спотыкаясь иду по коридору, сворачиваю к выходу и хватаю куртку с вешалки в прихожей. Застёгиваюсь на голый торс, и меня снова едва не выворачивает, когда я вижу силуэт Лео в машине.
Как я вообще могу исправить то, что только что сломал?
Ответ прост: я этого не заслуживаю.
Когда я открываю дверь водителя, чтобы сесть за руль, она отклоняется от меня, и это словно вываливает на мою голову очередную порцию раскалённого угля.
– Лео, я…
– Домой.
Она даже не смотрит на меня.
Мы едем в тишине. Но не в той, что утешает. В той, что душит. Воздух густеет, как патока, и заполняет мои лёгкие вместо кислорода. Я перебираю в голове слова, чтобы исправить неисправимое, и не нахожу.
Когда наконец мы останавливаемся перед пансионом, его фасад, оплетённый плющом, освещён лишь газовым фонарём у входа, Лео тянется к двери. Она уже повернулась к выходу, когда я кладу руку ей на колено.
Её лицо поворачивается в мою сторону, но глаза она не поднимает. Ресницы лежат на щеках, как траурная печать. Уголок её губ дрожит, и мне стоит невероятных усилий не коснуться их большим пальцем, не попытаться унять дрожь.
– Мне так жаль, Лео. – Эти слова невероятно малы для тяжести содеянного, но иных у меня нет. – Ты не заслужила этого. Я не имел права…
– Это не твоя вина, – шепчет она. Это последнее, что я ожидал от неё услышать, и мне приходится усилием воли не дать челюсти отвиснуть. Наконец её взгляд поднимается к моему, и я клянусь, мог бы утонуть в той скорби, что наполняет её глаза. – Как ты мог знать? Я ведь так и не сказала тебе.
После этого она уходит, обогнув пожилую пару, выходящую из пансиона, прежде чем я успеваю выбраться из машины. Они переводят любопытные взгляды с её спины на меня. Я игнорирую их. Я почти уверен, что сейчас меня вырвет прямо на тротуар, но я заставляю себя шагать – лишь бы догнать её, извиниться ещё раз, снять с неё вину, которую она зря взвалила на себя.
Когда коридор распахивается передо мной, её уже нет. Её шаги грохочут по дальней лестнице, но я застываю на месте. Мама опирается бедром на импровизированную стойку администратора, сложив руки на груди, изучая меня.
– Объяснишь? – спрашивает она, вскинув бровь.
– Думаю, я только что всё разрушил, – выдыхаю я, падая в объятия матери.
Если бы я сказал Даррену, что моя полная бесполезность в работе на этой неделе связана с той самой девушкой, из-за которой я чуть не вылетел с неоплачиваемой стажировки много лет назад, он, наверное, пригрозил бы меня кастрировать.
Каждое утро я подключаюсь к нашим онлайн-встречам с неизменной «прической после сна» и почти каждый день ухожу раньше. Отчёты, за которые я отвечаю, попадают в его почту на день позже срока, а вдобавок я избегаю его звонков. Я – развалина, и скрыть это невозможно, поэтому выбираю путь уклонения.
– Что ты сегодня принёс для Леоны? – щебечет Ниам, глядя на небольшой подарочный пакет, болтающийся в моей сжатой руке.
Солнце стоит высоко, палит в плечи, пока я держу дверь открытой, впуская её в пансион. Почти полдень, большинство постояльцев уже разъехались по экскурсиям или выехали дальше в путешествие. Я встал слишком поздно, чтобы успеть и привезти Ниам, и попасть на утреннее совещание, поэтому решил, что маме не так уж нужна дополнительная пара рук за завтраком, и позволил дочери наконец выспаться.
– Красивый магнит, – говорю я, потряхивая пакетом. – Думаешь, ей понравится?
Нос Ниам морщится, будто она уловила неприятный запах. – Маго́т4? Почему не игрушку? Или цветы? Рапунцель любит цветы!
– Магнит, ты маго́т, – я взъерошиваю её волосы, мягкими волнами спадающие на плечи. На косички сегодня времени не хватило. – И совпадение, кстати, магнит-то в виде цветка.
Она пожимает плечами, а потом срывается с места и бежит по коридору – лёгкие шаги отдаются эхом, пока она несётся в комнату мамы, где её ждёт коллекция мягких игрушек.
Мама возится у камина в гостиной. Я сцепляю руки за спиной – пакет скрыт подальше от нового витка осуждения ещё одной женщины из семьи Уолш.
– Как сегодня дела, мам?
– Опоздал, – отвечает она, игнорируя вопрос. Убирает кочергу в железную подставку у камина и поворачивается ко мне. Клянусь, в её взгляде мелькает насмешливое сочувствие к своему грустному, влюблённому сыну, прежде чем уголки губ опускаются. – Боюсь, всё по-прежнему. Она всё ещё спит, насколько я видела.
В животе неприятно сводит от чувства вины.
Мама кивает, будто довольна моим смущением, и опускается на шезлонг у камина.
– И что ты принёс сегодня нашей девочке?
Несмотря на всё, что между нами произошло, и на ничтожные шансы на примирение, по спине пробегает лёгкий разряд, когда мама называет Леону нашей девочкой. Как будто она – часть странной семьи, что сложилась у нас с мамой, Ниам и Подригом. Как будто её место здесь.
После всего, что она потеряла, я думаю, ей нужно это услышать не меньше, чем мне. А может, даже больше.
Я достаю из пакета небольшой металлический сувенир и поднимаю, чтобы мама могла рассмотреть. Она щурится, словно это поможет сфокусироваться.
– Это мак, – объясняю я, переворачивая его в ладони. – Увидел вчера в магазине и подумал, что ей понравится.
Если быть честным, Ниам просто искала перекус и обнаружила, что дома пусто из-за моего отвратительного отцовства, и мне пришлось идти в магазин пополнять запасы. В очереди на кассе возвышалась башня туристических безделушек, и когда мой взгляд зацепился за ярко-красные лепестки магнита, я сразу подумал о Лео. Не о той, что рядом сейчас, а о двадцатилетней американке, впервые увидевшей в ирландской глубинке цветущее поле маков. На мгновение я снова почувствовал, как от неё исходило электрическое возбуждение. Почувствовал вкус её солёной кожи, когда уложил её на одеяло и поцеловал посреди того поля.
– Не думаю, что она готова, сынок, – мягко говорит мама. – Она не выходит из комнаты, разве что в ванную. Боюсь, колбасные рулеты и безделушки вряд ли помогут справиться с таким горем.
Я морщусь, но киваю. Вслух мои попытки поднять ей настроение действительно звучат жалко.
Краем глаза я замечаю в зеркале собственное отражение – и взгляд сам собой цепляется за него. На вид я измотан: под глазами темнеют синеватые круги, сквозь оправу очков видно, как они врезались в кожу, а на подбородке недельная щетина. Шрам полностью исчез под зарослями неухоженной бороды.
Маятник моих эмоций кружит мне голову. Как так вышло, что всего за месяц я прошёл путь от ненависти к Лео и желания, чтобы она исчезла, до того, что теперь меня сжирает чувство вины за то, что я сам её оттолкнул?
– Что мне делать, мам? – хрипло спросил я. – Как это исправить?
Она цокает языком – не с упрёком, а с печалью. Её губы сжимаются в прямую линию. Глубоко вдыхает через нос, грудь поднимается, потом выдыхает, и будто становится меньше, тоньше.
– Когда она будет готова, вы поговорите, – говорит она, опуская взгляд на сложенные на коленях руки. – Я не обещаю, что всё будет идеально. Такое горе не проходит. И, насколько я вижу, она несёт его в одиночку уже очень, очень давно. Но когда она всё-таки будет готова с тобой поговорить, вспомни, каково это – наброситься на неё, не проявив ни капли сочувствия к тому, что она пережила. Вспомни, каково это – судить слишком строго. Выбирать гнев вместо сострадания. Не повторяй свою ошибку.
Я стою на месте так долго, что ноги, кажется, готовы пустить корни. Мама не поднимает глаз и не объясняет, почему думает, что Лео страдала одна. Ведь её дочь должна была появиться уже после замужества. После того, как я вычеркнул Лео из своей жизни и не хотел слышать о ней ничего. Уж муж-то наверняка был рядом хотя бы сначала.
Гнев вспыхивает во мне, а мысли шепчут: А что, если этот ублюдок и правда дал ей страдать одной?
Будто почувствовав это, мама поднимает глаза, и её взгляд ложится на меня прохладным бальзамом, тушащим пламя злости: Не повторяй свою ошибку.
Коротко кивнув, я выхожу из комнаты и поднимаюсь по лестнице. Ставлю свой жалкий знак примирения перед дверью Лео. Несколько секунд стою, прислушиваясь – тишина. Никакого звука. После долгого колебания разворачиваюсь и ухожу, зная, что этого слишком мало, но всё же надеясь.
Глава двадцать девятая
Леона
Мои глаза жжёт от напряжения – я стараюсь рассмотреть хоть что-то при тусклом свете керосиновой лампы на тумбочке. Если включу верхний свет, конечно, смогу лучше видеть плинтусы, которые оттираю, но тогда свет просочится под закрытую дверь – и любопытные люди, не дай бог, захотят проверить, кто занял комнату, которая должна быть пустой.
Придётся довольствоваться лампой.
Кошмары стали хуже после разговора с Каллумом. Теперь во сне это не я не могу добраться до ребёнка, когда врач уносит его из палаты. Теперь я, с какой-то нечеловеческой силой, удерживаю руки Каллума, не давая ему броситься за нашей дочерью.
Пока эти образы давят на мозг, я начинаю тереть сильнее, будто могу хоть что-то очистить в этом чёртовом хаосе.
У меня был шанс всё ему рассказать – и я струсила. Убедила себя, что ему лучше не знать, а потом вселенная преподнесла мне мою карму на серебряном блюде. Эффективно, стоит признать. До садизма эффективно.
Погрузившись в мысли, я не слышу, как за спиной скрипит открывающаяся дверь. И, наверное, не услышала бы, как пружины кровати жалобно стонут под весом Шивон, если бы не обернулась, чтобы ополоснуть губку в ведре с тёплой мыльной водой.
– Господи! – выдыхаю я, роняя губку прямо в воду, обрызгав при этом себя. – Я же чуть не умерла от испуга.
– Всего чуть? – усмехается она. – Значит, привидения в нашем пансионе так и не появится. Повезёт в следующий раз.
Я морщусь и отвожу взгляд. На этой неделе я старательно избегала общения, пока разбиралась, что, чёрт побери, делать дальше. Или, если быть честной, пока пыталась смириться с тем, что придётся сделать.
Я должна рассказать Каллуму правду. А потом уйти. Оставаться здесь – значит лишь увеличивать боль, которую я всё равно причиню. Я не могу бесконечно тянуть время, проводить дни с Шивон и постояльцами, зная, что в итоге это всё только усугубит.
Она тяжело вздыхает – будто я произнесла всё это вслух. Я касаюсь губ мыльной рукой, проверяя, не подвели ли они меня.
– Знаешь, Леона, мой сын, конечно, упрямый осёл, но ведь с добрыми намерениями, – говорит она, перекладываясь на кровати. Я не оборачиваюсь. Не могу смотреть ей в лицо – не без риска выдать всё. – Он просто любит слишком сильно. Настолько, что эта любовь вырывается из-под контроля, и он делает или говорит то, чего не хотел бы. Понимаешь, о чём я?
Я прикусываю щёку изнутри. Слишком хорошо понимаю. Я сама была на другой стороне этой любви. Когда-то думала, что способна ответить тем же. Но не теперь.
– Каллум сказал, что ты потеряла ребёнка.
Ведро с водой чуть не опрокидывается, когда я хватаюсь за него, будто за спасательный круг. Оборачиваюсь к Шивон – и вижу на её лице выражение глубокого, настоящего понимания. Не вымученного сочувствия, как у медсестёр, принимавших Поппи, и не усталое сострадание, как у Каллума. В её взгляде – тихое понимание, такое же живое, как боль, которую я ношу.
Я киваю, потому что на большее не способна. Она отвечает мягкой улыбкой.
– Я догадывалась, что мы с тобой похожи. Хотя никогда в жизни не хотела бы оказаться права.
Наверное, на лице у меня написано недоумение, потому что она склоняет голову набок и хлопает ладонью по матрасу рядом. Я поднимаюсь, спина простреливает болью, но всё же сажусь рядом на скрипучие пружины.
Её морщинистая рука ложится мне на колено, я прикрываю её своей.
– Когда ты была здесь в первый раз, будто целую вечность назад, Каллум нехотя отвечал на мои звонки раз в месяц-другой, в редкие минуты, когда не был с тобой, – говорит она. Я пытаюсь перебить, извиниться, но её пальцы сжимают моё колено, и я замолкаю. – Он вообще-то всегда был замкнутым мальчиком, но в тебе было что-то особенное. Он бы с радостью кричал твоё имя с крыши, если бы мог туда добраться. Однажды я застала его после того, как вы вернулись из похода по Уиклоу. Каллум с воодушевлением рассказывал, как вы по очереди сажали на плечи десяток школьников с экскурсии, чтобы они могли заглянуть в гнездо птицы у подножья тропы. – Её губы трогает тихий смешок. – Он был без ума от тебя, знаешь?
Я качаю головой, глядя не на неё, а на обои. Они другие, не такие, как на чердаке. Тёмно-зелёные, с золотыми вьющимися узорами, они будто сжимают комнату, делая её меньше. Или, может, это просто я вдруг стала слишком большой. Слишком заметной.
– Не понимаю. Причём тут всё это?
Её ладонь на моём колене становится твёрже, будто она держится за меня, чтобы не утонуть.
– У меня был ещё один ребёнок. До Каллума, – говорит она. Её голос – словно гравий. Словно вода, застрявшая в горле. Словно судорожный вдох.
Я поворачиваюсь к ней – впервые за несколько дней вижу по-настоящему. Кожа вокруг глаз мягкая, изрезанная морщинами, но дух живой, как её изумрудные зрачки. Воспоминания, вспыхнувшие в ней, ярки и болезненные, будто всё это случилось вчера.
Для неё, наверное, так и есть. Как и для меня.
– Он не знает, – говорит она тихо, – и я бы хотела, чтобы так и осталось.
– Я бы никогда… – начинаю я, но голос ломается.
– Знаю, – перебивает она. На губах мелькает грустная тень улыбки. – Я знаю, что ты бы не стала, Леона. – Голос дрожит, и я хочу сказать, что всё в порядке. Что ей не нужно рассказывать.
Но я-то знаю, каково это – хранить в себе целую жизнь другого человека, не имея никого, с кем можно было бы поделиться. Поэтому я молчу.
– У меня случился выкидыш. Примерно на двадцатой неделе, по моим подсчётам. Всё было хорошо. Я была молода, здорова, не было ни малейшей причины для тревоги. А потом однажды началось кровотечение, и не остановилось. Доктор сказал, что ничего нельзя сделать. Мне пришлось рожать этого крошечного ребёнка. Девочку, если можешь поверить. – Она улыбается, вспоминая, хотя по щекам текут слёзы. – У меня была маленькая девочка. А потом её забрали. Тогда врачи даже не разрешали посмотреть на ребёнка, и я до сих пор не понимаю почему. Я даже не смогла попрощаться. Даже похоронить её не дали.
Не успеваю осознать, как по моим щекам текут слёзы. В комнате слышится только звук наших всхлипов. Будто мы вдруг столкнулись со старым другом, не догадываясь, что обе его знали. Горе, этот давно потерянный мост, соединяет нас, и мы обнимаем друг друга, замыкая круг.
– Посмотри на меня, реву как младенец, – фыркает она отстраняясь и вытирая глаза, а потом протягивает мне носовой платок. Я качаю головой и вытираю слёзы рукавом хлопковой рубашки.
– У меня тоже была дочь. Мертворождённая, в начале третьего триместра. – Я смотрю вниз, на наши ноги, свисающие с края кровати. Шивон ждёт, не торопится заполнять тишину после моего признания. Я стою на краю честности. – Как ты узнала? Что мы похожи?
– После того, как я потеряла ребёнка, говорить об этом было невыносимо. Это боль, которую мужчина не способен понять. Даже его отец, ублюдок, горевал… ну, не так. А я ведь её чувствовала, я её носила. Она была для меня такой же реальной, как Каллум, – шепчет она. Я замечаю, что её руки сомкнуты на животе – точно так же, как часто бывает у меня, будто мы обе держим того, кого больше нет. – Вот почему он ушёл. Когда у нас появился Каллум, я зациклилась на мальчике. Не оставила ни кусочка себя для брака. Не могу винить его за то, что хотел чего-то большего, чем оболочка жены, понимаешь.
Я прикусываю губу до крови, ощущая вкус металла. – Но как он мог уйти от Каллума? После всего этого?
Она качает головой. – Прошли годы после выкидыша, прежде чем я смогла находиться рядом с другим ребёнком. Или просто видеть беременную женщину, не расплакавшись. Думаю, когда появился Каллум, для него это было похоже. Может, его горе проявилось так. – Она делает длинную паузу, потом коротко смеётся, глядя в потолок. – А может, он просто был жалким ублюдком, а я ищу ему оправдания.
У меня вырывается смешок – и он немного снимает давление в груди.
– Я вижу то же самое в тебе. В том, как ты крутишься вокруг Ниам. – Её взгляд падает на меня, и я заставляю себя выдержать его. – Человек, который поднимает на плечи десяток детей, чтобы показать им птенцов в гнезде, не стал бы держать такой лучик света, как Ниам, на расстоянии без причины.
Меня будто обжигает, я вся вспыхиваю. – Прости, я не хотела…
– Перестань извиняться, Леона. – Она кладёт ладонь мне на щёку, мягко, но настойчиво, не позволяя отвести взгляд. – Я не осуждаю тебя и не укоряю. Я просто хочу, чтобы ты знала: я была там. Я шла этой дорогой. И я протягиваю тебе руку. Ты справишься, слышишь?
Рыдание застревает в горле, не давая вдохнуть, но я киваю.
Она внимательно изучает моё лицо, проводя большим пальцем по щеке в ровном, успокаивающем ритме.
– Этот ребёнок… он был от Каллума?
Я больше не могу сдерживаться. Киваю, пока слёзы текут по её руке. Моя дрожащая ладонь прижата к груди, будто я пытаюсь удержать боль, не дать ей разорвать меня. Я жду осуждения. Гнева. Жду, что она выставит меня за дверь за то, что скрывала это от неё. Но ничего этого не происходит.
Вместо этого она отпускает моё лицо, чтобы обнять меня. Её седые волосы заполняют всё поле зрения, а запах жасмина окутывает, пробираясь в лёгкие. Он так сильно напоминает мамин, что я окончательно ломаюсь.
– Каллум много кем является. Упрямый, трудоголик, в последнее время совсем не общительный, – её губы касаются моих волос, щекоча кожу головы. Я сосредотачиваюсь на этом ощущении, стараясь выровнять дыхание. – Он ворчливый, как ирландская погода. Но он чертовски хороший отец для Ниам. Ему бы понравилось узнать, что у него есть ещё один ребёнок.
– Он возненавидит меня, – говорю я, всхлипывая, как ребёнок.
– Он не станет тебя ненавидеть. – Она отстраняется, чтобы посмотреть на меня, и улыбается – мягко, с той самой всезнающей теплотой, что бывает у матерей с опытом. – Не думаю, что хоть одна клеточка в его теле смогла бы ненавидеть тебя, даже если бы он попытался. Ты ведь сама тогда была едва ли не ребёнком, Леона. Сначала он, конечно, рассердится – так же, как, наверное, злилась ты, когда потеряла её. Разозлится, что втянул тебя во всё это. Но потом это пройдёт, и вам обоим станет легче. Вы будете опираться друг на друга.
Я так долго жила в одиночестве со своим горем, боясь худшего, если впущу кого-то в этот мир, что не могу сразу отдаться чувству облегчения. Но я вижу – оно рядом, на расстоянии вытянутой руки, стоит лишь решиться взять его, когда буду готова поверить. Когда буду готова пройти через всё, что нужно, чтобы оказаться по другую сторону боли.
Когда Поппи умерла, я впервые увидела свою жизнь целиком. И впервые она не показалась слишком короткой, чтобы вместить все мои планы. Напротив – будущее стало казаться бесконечно длинным и запутанным, как лабиринт, который нужно пройти, чтобы снова встретиться с дочерью. Каждый прожитый день был всего лишь шагом к тому дню, когда я снова смогу держать её на руках. Ко дню, когда я наконец стану целой.
Но слова Шивон зажгли во мне крошечную искру надежды. Надежды, что моя жизнь не обязана быть лишь выживанием. Что я всё ещё могу любить и быть любимой, даже если вся моя боль будет видна и признана. Что, может быть, мне больше не придётся проходить через это одной.
И всё же где-то в глубине сознания звучит тихий голос, не верящий в это. Голос, который считает, что Шивон просто ошиблась во мне – приняла за кого-то лучше, добрее, чем я есть.
Я откидываюсь чуть назад, разглядывая облупившийся лак на ногтях левой руки.
– Это эгоистично – рассказать ему? Зная, что это принесёт только боль?
– Нет, милая, не эгоистично. – Она выдыхает, и воздух между нами наполняется ароматом мяты – ингредиента её любимого вечернего чая. – В знании правды всегда есть боль. Но есть и редкая, драгоценная радость. Ты ведь согласишься – лучше оплакивать свою дочь, чем никогда не иметь её вовсе?
Я киваю, плотно сжимая губы, чтобы сдержать новый поток слёз. Они наконец высохли, и я не готова снова открыть плотину.
– Вот и славно, – говорит она, переворачиваясь на спину, от чего кровать жалобно поскрипывает. Руки она складывает за головой и улыбается в потолок. – А теперь расскажи мне о моей внучке.
Эти слова вызывают у меня настоящую, до боли в щеках, улыбку. Услышать, как кто-то ещё называет мою дочь так… Даже моя собственная мать, давшая клятву хранить тайну, никогда не говорила о Поппи вслух. А теперь она вдруг становится такой же настоящей, какой и была.
Я ложусь рядом с Шивон, глядя на кремовый потолок. И впервые за пределами своих писем рассказываю историю своей малышки – её жизнь и смерть, и о том, какой честью было нести её в себе столько, сколько было позволено.
