Текст книги "Пообещай мне это (ЛП)"

Автор книги: Берд Ханна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Глава двадцать шестая

Каллум

Леденящий ветер яростно свистит вокруг нас, но он не в силах пробиться сквозь чувственный жар языка Лео, движущегося в унисон с моим. Меня согревают её руки, цепляющиеся за поясницу. В ответ я поддерживаю её подбородок, и румянец желания разгорается под моими пальцами, как огонь.

Она одновременно и знакома, и нова на вкус. Что-то внутри меня трескается. Не знаю, то ли это моя решимость, то ли горечь, за которую я держался все эти годы, – но меня охватывает дрожь от нужды. Мы прижаты друг к другу, мягкость её живота давит на мой твёрдый член. Её спина выгибается, прижимая грудь к моим рёбрам. Я хочу её целиком. К чёрту холод, проезжающие машины и взгляд Бога на этот чёртов камень. Если бы она позволила, я уложил бы её прямо здесь и показал, как сильно я по ней скучал.

Стон, зарождающийся глубоко в груди, превращается в хныканье, когда она отстраняется. Её щеки мокрые, мои тоже.

Я провожу большим пальцем по её упругой коже, стирая боль, которую мы оба несли слишком долго. Я могу не знать всего, что её тяготит, но знаю достаточно. Я знаю, что способен нести этот груз.

– Пойдём домой, Лео.

Её губы, красные и распухшие от того, что я кусал их, слегка приоткрываются, словно она хочет что-то сказать. В глубине её глаз что-то мелькает, и губы смыкаются. Она кивает и переплетает свою руку с моей, позволяя мне вести её обратно к машине.

Когда мы петляем по узкой дороге, ведущей обратно в долину, а затем в Кахерсивин, Лео остаётся молчаливой. Её взгляд прикован к окну, стекло запотевает с каждым её выдохом. Если бы не её рука на моем левом колене и мягкое движение большого пальца туда-сюда, я бы испугался, что оттолкнул её.

– Пенни за твои мысли? – предложил я, когда дворники заскрипели, пытаясь справиться с внезапным дождём.

Краем глаза вижу, как уголки её губ слегка поднимаются, но жест не несёт радости. Он пустой, полон боли.

Я сдерживаю порыв резко свернуть на обочину, схватить её за талию и посадить к себе на колени, где мог бы обнимать и защищать её от воспоминаний, причиняющих ей страдание. Наш поцелуй дал мне ощущение триумфа, но, похоже, для неё всё было наоборот.

– Я думаю о страхе, – говорит она спокойно. Её голос тише дождя, и мне приходится напрячься, чтобы услышать её. – О том, как он меняет тебя, и есть ли шанс, что ты изменишь его.

Теперь она смотрит прямо перед собой, но взгляд пустой – она ушла туда, куда я не могу дотянуться.

Я прочищаю горло, нервно ожидая ответ на вопрос, который не могу не задать.

– Чего ты боишься?

Сухой смешок прорывается из её горла, за которым наступает такое долгое и тяжёлое молчание, что я начинаю думать: это весь ответ, который я получу.

– Думаю, я боюсь подвести людей, которых люблю. Ещё сильнее, чем уже подводила, – размышляет она. Я останавливаюсь на перекрёстке и наконец смотрю на неё. Она вертит амулет между большим и указательным пальцем, печально улыбаясь на стекло. – Боюсь, что я эгоистичный, ужасный человек, разрушает всех, к кому прикасается.

Это так много неизведанной правды – и боли, что перехватывает дыхание. Я смотрю на неё, завороженный и растерянный. Каждая клеточка моего тела умоляет дотронуться до неё, утешить, убедить, что она не то чудовище, за которое себя принимает.

Двенадцать лет назад, если бы Леона прошептала это признание в другой машине, на другой горе, я бы яростно не согласился с ней. Но потом она ушла и больше не вернулась. И в отсутствие любых иных фактов я списал всё на её эгоизм.

А что, если она права? Разве она не знает лучше всех, в чём её недостатки? Дед всегда говорил слушать, когда кто-то говорит, кем он является. Мои уши настороже, но сердце ещё не готово услышать.

Гудок сзади прерывает мои мысли, и Лео приходит в себя, глянув на меня, а затем через плечо в одно движение. Гладкая линия шеи нарушена только её пульсом – единственным признаком того, что под холодной поверхностью бушует жизнь.

Я выжимаю газ, пока она устраивается в кресле, и успокаиваю себя мыслью, что по-настоящему эгоистичные люди никогда не осознают своей эгоистичности. И их уж точно не пугает сама возможность этого.

На уровне моря горы поднимаются вокруг нас, как рука, бережно держащая в своей ладони. Дорога петляет к дому, по бокам поля, склоняющиеся под ветром, с которым я борюсь за управление машиной. Мы проезжаем каменные мосты и гравийные дороги, мимо рек и озёр с водой настолько тёмной, что отражает хмурое небо. Лео молчит так долго, что я почти уверен, что она заснула, что не противоречило бы привычной версии, которую я знал.

Когда мы достигли окраин города, она поворачивается ко мне, подтягивая колено. Она изучает меня взглядом. Я чувствую, как её взгляд скользит по моей коже, оставляя жжение везде, куда попадает. Я вспоминаю её вкус, изгибы и впадины её тела, прижатого ко мне, и жар опускается ниже, чем хотелось бы, пока я за рулём.

– Чего ты боишься больше всего, Каллум?

Я быстро бросаю взгляд в её сторону, и она в ответ поднимает брови.

– Что? Я показала тебе своё, теперь показывай своё.

Самоанализ для меня не в новинку, но редко, глядя внутрь себя, я оставался доволен увиденным. Дед, упокой Бог его душу, заставлял меня этим заниматься, пока был жив. Он задавал тяжёлые вопросы, потому что знал, что именно они в итоге делают человека лучше. Лео всегда была такой же. Никогда в жизни меня не заставляли смотреть на себя внимательнее, чем тем летом, когда она расспрашивала о моих надеждах и сожалениях, когда заставляла перечислять, что бы я изменил в мире и в чём хотел быть лучше своих родителей. Я вдруг понимаю, что она понравилась бы деду.

Я прочищаю горло, включая поворотник на дороге, что ведёт мимо полей Эоина к коттеджу. Лео хмурит брови, когда машина уходит вправо, но она не спрашивает, почему я везу её к себе, а не к ней.

– Наверное, быть брошенным, – наконец выдавливаю я, ненавидя, как хрупко звучит мой голос. Я годами латал эту уязвимость, и всё же правда выходит наружу такой обнажённой.

Губы касаются моего плеча – настолько тёплые, что я чувствую их сквозь ткань свитера. Просто поцелуй. Она не говорит, не даёт мне спасительного выхода. Просто даёт понять, что она здесь, но сцена принадлежит мне.

Со вздохом я заставляю себя продолжить:

– Меня бросали многие. Отец. Кэтрин…

– Я, – шепчет она.

Я смотрю в её сторону.

– Да, и ты. – Я не ищу ей оправданий, а она их не просит. Ещё одна причина, по которой я не верю, что эгоистична. – Ты, и даже мой дед. Когда он умер, это ощущалось почти как предательство, хоть я понимаю, что он ничего не мог поделать.

Я никогда не говорил этого вслух, и ощущение – будто глыба с плеч рухнула. Дед был стар. Его тело сдавалось. Он держался очень долго, и часть меня думает, что он делал это ради меня, а не ради жизни. Он дал мне то, что мой отец даже не попытался. Но я хотел большего. Больше времени. Больше памяти. Больше наставлений.

Когда я глушу двигатель, в салоне повисает тишина. Солнце спряталось за клочком туч, оставив над миром сероватую дымку. Капли дождя всё ещё изредка бьют по стеклу, но в целом буря утихла. Пока что.

– Столько людей ушло, но именно ты преследовала меня все эти годы. Не Кэтрин, мать моего ребёнка, – она вздрагивает, но я продолжаю. – Не мой отец. Ты. И я до сих пор не понимаю почему.

Я разворачиваюсь к ней. В глазах жжёт. После стольких лет без слёз это время с ней будто наполнило иссохший колодец. Стыдиться буду потом.

– Я любил тебя больше жизни, Лео. И это не исчезло из-за того, что ты перестала со мной говорить. Из-за того, что ты не вернулась. Оно росло как вирус в твоё отсутствие. Гнило внутри. – Я качаю головой, вдох дребезжит в груди. – Я не виню тебя. Я виню только то, как справился с этим. Я просто хочу знать – почему. Почему ты не вернулась?

Она шумно сглатывает, горло перехватывает. Я боюсь, что она снова закроется, но она вздыхает и словно сжимается внутрь себя.

– Я не знала как, Каллум. – Её руки сцеплены на коленях, она теребит пальцы так сильно, что кожа точно покраснеет. – Я была другой. И не думала, что смогу жить той жизнью, которая была мне предназначена до…

Голос обрывается, и я наклоняюсь вперёд, тянусь за ним. Я хочу знать, что случилось, что заставило её думать так. Что могло, по её мнению, изменить мои чувства? Тогда мы были моложе, но я знал. А если я что-то для себя решаю – это почти не меняется. Поэтому, решив ненавидеть её, теперь невыносимо обнаруживать, что я не могу.

Ненависть, в конце концов, рождается из любви. А любовь до сих пор течёт в моих венах.

– Разве этого мало, – тихо говорит она, глядя на меня из-под мокрых от слёз ресниц, – знать, что я хотела? Что я мучилась от этого, страдала, что я любила тебя, даже пытаясь идти дальше и забыть, что любила. – Её дрожащая рука находит мою. – Разве недостаточно знать, что я никогда не переставала?

Я убираю руку и выхожу из машины. Её челюсть отвисает, и, клянусь, цвет лица становится нездорово зеленоватым. Но я не ухожу от неё. Я обхожу машину, открываю ей дверь и подаю руку. Она берёт её, медленно поднимаясь, глядя на меня с почти не спрятанной надеждой.

– Достаточно, – говорю я, едва слышно, чтобы голос не дрогнул. – Пока что – достаточно.

Её ответ тонет в ветре и в шёпоте моих губ.

Глава двадцать седьмая

Леона

Я бы рассыпалась, если бы он не держал меня.

Его руки обвивают мою талию и опускаются ниже, подхватывая и прижимая к себе так, что ноги сами обхватывают его. Я сжимаю его бёдрами, и из его груди срывается глубокий, сдержанный звук.

Пока его губы приоткрываются, я пользуюсь этим и углубляю поцелуй. Прошло десять лет, а наши тела всё равно помнят это. Мы двигаемся так, будто созданы для этого – в одном ритме, без усилий.

Где-то на краю сознания я слышу, как он пяткой захлопывает дверь машины. Чувствую, как он несёт меня по гравию к дому, поворачивает ручку незапертой двери и входит в полутёмный коридор – а наши губы всё ещё не разъединяются.

Мы идём по знакомым мне коридорам, мимо фотографий Ниам, на которые я даже не позволяю себе взглянуть, – в спальню, где когда-то проводили дни, любя друг друга медленно и долго. От осознания того, что будет дальше, я чувствую себя девчонкой, которая вот-вот потеряет невинность. Тогда мы были неопытны – просто два человека, что на ощупь искали путь в темноте. Теперь всё иначе: мы старше, и он уже не тот наивный мальчишка, что исследовал меня, словно неизведанную карту.

Он укладывает меня на кровать и встаёт передо мной. Снимает очки и аккуратно кладёт их на комод. Затем стягивает через голову свитер одним движением. Сквозь полосы света, просачивающиеся между занавесками, я вижу изгибы его тела. Тянусь коснуться его, но он ловит мою руку и прижимает к себе, позволяя почувствовать бешеный пульс под кожей.

Он смотрит на меня, гладит большим пальцем тыльную сторону моей руки. Желание в его взгляде такое густое, что у меня перехватывает дыхание.

– Я обещал себе, что буду не спешить.

Я провожу ладонью вниз по его торсу и цепляю пальцем край его пояса.

– Двенадцать лет – это довольно медленно.

Эти слова рушат его сдержанность. Он наклоняется ко мне, и поцелуй становится яростным, требовательным. Я не думаю о том, что это может оставить след. Пусть. Пусть он возьмёт всё, что нужно, чтобы снова стать целым. Чтобы починить то, что я сломала.

Его лоб прижимается к моему, его тяжелое дыхание обдаёт моё лицо, когда он шепчет: – Я помню тебя.

Я смотрю в его глаза, которые кажутся бесконечными в тени. – Я никогда не забывала.

– Леона, – стонет он, проводя руками по моей груди и сжимая под тонкой тканью свитера. Как только я выгибаюсь навстречу его прикосновению, его руки опускаются ниже, находят пояс моих джинсов и ищут пуговицу, которая освободит меня от их плена.

– Не называй меня так, – задыхаюсь я, выгибая бедра, когда его рука скользит внутрь моих джинсов, слишком нетерпеливая, чтобы задерживаться на такую мелочь, как снятие штанов.

Он проводит пальцем по киске, собирая влагу, которая, я уверена, пропитала мои трусики, прежде чем нажать на клитор, и это восхитительное давление разрывает все узы, которые еще связывали меня со здравомыслием. Он опирается на локоть, ухмыляясь мне, в то время как другая его рука продолжает творить своё волшебство.

– О? – Он убирает палец от моего клитора и начинает скользить по резинке моих трусиков, дразня меня. – А как бы ты хотела, чтобы я тебя называл?

Я стону в отчаянии, наклоняя бёдра к этим пальцам, которые остаются раздражающе близко, но недостаточно. – Ты знаешь, чего я хочу.

Один палец скользит по киске, но отступает, не углубляясь дальше.

– Я хочу, чтобы ты это сказала. – Его глаза блестят от страсти и озорства, как бенгальские огни в День Независимости. Его палец скользит в мою щель, раскрывая меня для него, но он замирает у входа, вызывая меня ответить. – Я хочу, чтобы ты умоляла.

– Лео, – шепчу я, инстинктивно прижимаясь к нему. – Я хочу, чтобы ты называл меня Лео. И чтобы перестал дразнить меня. Сейчас же.

– Я знал, что тебе нравится это имя.

Его палец наконец проникает в меня, изгибаясь и поглаживая все нужные места, что только разжигает пламя еще сильнее, и я боюсь, что сгорю.

Мои ногти оставляют полосы на его лопатках. Я убеждена, что если не держаться за его плоть, то растворюсь в экстазе от его прикосновений.

Его большой палец поглаживает мой клитор в такт его движениям, и я выгибаюсь навстречу ему, и он убирает руку. Недовольный стон вырывается из моих губ.

– Каллум, пожалуйста.

– Ты такая требовательная, Лео. – Он втягивает пальцы в рот и сосет. В его горле вибрирует гул одобрения. – Мне нравится эта версия тебя.

Он отступает от кровати, но наклоняется вперед, чтобы обхватить мои брюки за пояс и потянуть, снимая джинсы. Я опьянена ощущением его взгляда, блуждающего по длине моих бёдер. Его пальцы прослеживают призрачный путь. Он делал то же самое, когда мы были моложе. В то время как другие мужчины заставляли меня скрывать самые интимные части своего тела, он всегда прикасался к каждому сантиметру с почтением. С желанием.

Его исследование останавливается на шве моего нижнего белья, и он приподнимает бровь, когда кладет одну ногу, а затем другую на свои плечи, прижимаясь поцелуем к изгибу каждой, прежде чем начинает стягивать черное кружево с моей попки.

– Ты не должна была показывать мне это утром. – Он медленно снимает их с моих ног, останавливаясь у моих лодыжек. – Я чувствую, как сильно ты меня хочешь, Лео, и это возбуждает настолько, что я едва могу это выдержать. Я думал об этих трусиках всё утро. – С этими словами он снимает их и позволяет моим ногам упасть по обе стороны.

Однако свёрток черного кружева он сует в задний карман, а на его лице появляется хитрая улыбка.

– Я оставлю их себе. – Я не могу контролировать звук, который вырывается из моих легких, где-то между стоном, вздохом и криком, но он сводит его с ума.

Я лежу перед ним, и не чувствую ни капли стыда. Вместо этого меня поглощает сильное желание, пронизывающее вены. Он хватает одну ногу и перебрасывает ее через другую, переворачивая меня на бок.

Прежде чем я успеваю осознать, что происходит, его зубы впиваются в мою задницу, и я вскрикиваю от удовольствия. Он покрывает её нежным прикосновением своих губ, а затем улыбается мне.

– Моя любимая часть тебя. Я рад, что ты ее сохранила. – Татуировка в виде трилистника после двенадцати лет стала лишь темным пятном на моей ягодице, но он гладит ее мозолистым большим пальцем, будто это чудо.

Я сделала её поздно ночью, в Дублине, после нескольких стаканов Baby Guinness и большого энтузиазма со стороны Каллума.

Это воспоминание наполняет моё сердце теплом, которое только усиливает интенсивность момента. Он наклоняется вперед, удерживая равновесие надо мной.

Когда он снова прижимается губами к моим, я чувствую на его языке слабый привкус себя, от чего между ног начинает пульсировать, и я отчаянно вожусь с его молнией. Его рука скользит с моего обнаженного бедра под свитер, находит грудь и сжимает её, а его большой палец грубо скользит по моему соску через тонкое кружево бюстгальтера. Я снова переворачиваюсь на спину, раздвигая бёдра. Он встаёт между ними, как будто никогда и не уходил.

Я судорожно спускаю его брюки, а он смеется.

– Почему ты так торопишься, любовь моя? Я хочу не торопиться с тобой. – Он откидывается назад, подтягивая мой свитер вверх. – Я так по тебе скучал.

Эмоции настолько сильны, что я просто киваю. Последнее, что я вижу, прежде чем мой свитер скользит по голове и закрывает мне вид, – это его ленивая улыбка и тусклые лучи света, отражающиеся в его глазах.

Его зубы скользят по моему соску, еще до того, как я освобождаюсь от свитера. Пока он проводит языком по кружеву, его рука ласкает другой сосок, сжимая и поворачивая его именно так, как я всегда любила. Либо он помнит, либо чертовски догадливый.

Я ставлю на первое.

Его рот перемещается к моей груди, целуя и покусывая, от чего по моей чувствительной коже пробегают мурашки.

Его золотистые волосы мерцают в лунном свете, я провожу по ним пальцами, любуясь тем, как они блестят. Он издаёт низкий одобрительный звук – словно я коснулась нужного места – и я повторяю движение, тяну чуть сильнее.

Мой взгляд опускается на мышцы его спины, когда он продвигается ниже. Они двигаются с хищной плавностью, перечёркнутые алыми следами – там, где прошлись мои ногти. Я так заворожена шириной его плеч, что почти забываю про свой живот. Про серебристые полосы, которые он теперь может увидеть.

Я могла бы сделать вид, что их нет. Я пытаюсь. Но он покрывает их лёгкими поцелуями, и сердце поднимается к горлу, заставляя меня остановиться, осознать, принять.

Он, должно быть, почувствовал перемену в моём настроении. У него это всегда отлично получалось – понимать, что он нашёл новое место, которое стоит лизать и сосать, по тому, как яростно мои бёдра сами тянулись к нему без единой команды с моей стороны. Точно так же он мгновенно понял, что нельзя касаться сгиба моего колена – по тому, как я окаменела в единственный раз, когда он сделал это.

Он поднимает на меня взгляд, проверяет мою реакцию, потом снова смотрит вниз – на кожу, которой коснулся. Мягко усмехается:

– О, любовь моя… ты же не думаешь, что несколько растяжек заставят меня отвернуться? – Он лениво приподнимается и протягивает руку, показывая мне свой бицепс. Там серебристой дугой проходит собственный след. – У всех они есть, нечего стыдиться.

И я пытаюсь, чёрт возьми, принять тот выход, который он мне предлагает. Проглотить вину и грусть, и все прочие более тёмные, безымянные эмоции, что бурлят внутри меня, но я не могу дышать. Потому что Поппи здесь, в этой комнате. Её присутствие в этих отметинах на моей коже настолько ощутимо, что я убеждена – протяни я сейчас руку, я почувствую, как она толкнётся, словно не прошло и минуты с тех пор, как эти следы появились впервые.

Он наклоняет голову набок, всматривается:

– Что случилось? – Его большой палец скользит по моему животу, но он тут же отдёргивает руку. – Мы не обязаны продолжать. Если ты передумала – я пойму.

Его мягкость, вместо того чтобы согреть, как одеяло, причиняет боль. И одна слезинка, предательская и первая, выскальзывает из уголка глаза. Он прослеживает её путь и снова смотрит на растяжки.

– Я не понимаю. Лео, ты красивая. Ты не должна стыдиться того, что твоё тело…

Фраза обрывается. Его ладонь снова ложится мне на живот, палец проводит вдоль самой близкой линии. На лбу собираются морщины – сначала озарение, потом растерянность, потом отрицание. Он качает головой – сначала едва, потом отчаянно, будто просит меня опровергнуть то, что он понял.

– Леона, – выдыхает он, и осторожно ведёт пальцем по единственному физическому следу того, что наша дочь существовала. Что она жила во мне. Что я растянулась, чтобы дать ей место – пусть даже на короткий срок. Он замирает, не до конца веря, и поднимает глаза ко мне, залитые болью: – Откуда ты знала, что делать при токсикозе?

Я не отвечаю.

– И почему ты тогда так расстроилась на рынке? – добавляет он. – Ты купила что-то у той женщины, с игрушками. И плакала. Почему?

Значит, он видел. Видел, как я отдала ей деньги – и даже если не услышал слов, боль была у меня на лице.

– Каллум, я искала способ сказать тебе. Просто… никогда не чувствовала, что момент правильный, и…

– Леона, – шепчет он, дёргая руку назад, словно обжёгшись. – У тебя есть ребёнок?