Текст книги "Пообещай мне это (ЛП)"

Автор книги: Берд Ханна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Глава тридцать пятая

Леона

Резкие ноты губной гармошки из вступления “Dirty Old Town” группы The Pogues режут по барабанным перепонкам, когда я вхожу в прохладный полумрак любимого паба Каллума. Дермот, стоящий за стойкой, подмигивает мне, едва замечает наши переплетённые руки. Похоже, он ничуть не удивлён – ожидаемо, если учесть страсть Шивон к сплетням.

И всё же для меня это ощущение ново. Или, скорее, ново-старое. Я помню, каково было быть его, но теперь мы другие, и идём по земле, что кажется и свежей, и священной. Каллум ведёт меня к столику, где обычно сидит Подриг, а я всё ещё удивляюсь той лёгкости, что поселилась во мне.

– Слушай, я за вас рад, не пойми неправильно, – говорит Подж, указывая то на меня, то на Каллума. – Но не позволю тебе превратиться в того парня, который таскает свою девушку на вечер с пацанами.

Каллум садится напротив друга и поднимает на меня бровь. Я принимаю вызов без слов.

– Что, думаешь, я не смогу выдержать ваше общество? – смеюсь я, хватаю пинту Подрига и делаю глоток, стараясь не скривиться, когда горечь катится по горлу. – Фу, никогда не пойму, как вы пьёте эту гадость. – Вытираю рот и вздрагиваю. – И не переживай, я скоро ухожу.

Он забирает своё пиво обратно, всё время не отводя от меня взгляда. Каллум следит за нами обоими, пряча улыбку.

– Во-первых, я ещё не забыл, как ты споила меня в ту ночь, – говорит он, делая глоток. – Так что знаю, что выдержишь. Во-вторых, чем могу помочь? Нуждаешься в поездке?

– Осторожнее, – предупреждает Каллум.

Я улыбаюсь Каллуму, и его настороженность исчезает. Удовлетворённая, перевожу взгляд на Подрига.

– Просто хотела сказать спасибо. Ну, за всё.

Уголок его губ дёргается.

– За то, что оставила у меня чемодан, чтобы было во что переодеться после вашего грандиозного примирения?

– Всё, я ухожу, – разворачиваюсь, но останавливаюсь на полпути и наклоняюсь, чтобы поцеловать Каллума в щёку. – Вот почему я стараюсь быть доброй как можно реже.

Каллум ловит меня за запястье, притягивает обратно и, вместо лёгкого поцелуя, зажимает мой подбородок между пальцами и накрывает мои губы своими, чуть прикусывая нижнюю губу – ровно настолько, чтобы свести меня с ума.

Когда я отстраняюсь, ноги будто подкашиваются. Подриг прочищает горло, а в глазах Каллума пляшут смешинки. Кажется, даже Дермот смеется из-за стойки.

– Не обращай на него внимания, – говорит Каллум. – Он шутит, но на самом деле гордится, что все его интриги увенчались успехом.

– Его и твоей мамы, – добавляю я.

Подриг допивает пиво и машет Дермоту за добавкой.

– Не знаю, о чём вы вообще.

Каллум кивает бармену, заказывая себе ещё, но отказывается, когда тот вопросительно указывает на меня.

– Конечно, конечно, – я пытаюсь улыбнуться Подригу, но на лице проступает всё, что я стараюсь скрыть. Эмоции живут прямо под кожей, и удержать их становится всё труднее. – Я серьёзно, Подж. Спасибо, что всегда выслушивал. Что тогда забрал меня под дождём.

Он улыбается и поднимает свежую пинту. – Всегда пожалуйста. Просто делал свою работу.

Каллум поднимает свой бокал, чокаясь с ним. – Лучший таксист в Кэрсивине.

– Единственный таксист в Кэрсивине! – кричит Дермот.

Мы все смеёмся, и это блаженство. Быть здесь. Принадлежать этому месту.

Не бояться.

Каллум наблюдает за мной поверх края бокала. Он чувствует, куда уносится мой разум – может, не точное место, но направление. Его ладонь накрывает мою, и он подносит мои пальцы к губам.

– Увидимся сегодня, когда я заеду за Ниам?

Я мягко улыбаюсь ему, и на миг мы словно одни в этом шумном зале. После стольких лет, пока я думала, этот день не настанет, мне почти хочется ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это реально.

Вместо этого я просто сжимаю его руку.

– Увидимся сегодня.

– Фу, – раздаётся с другой стороны стола.

– На этой ноте, – говорю я, метнув взгляд на Подрига, – я ухожу. Только не слишком буяньте.

– Тот самый повод отпраздновать? – ухмыляется он. – Принято!

Я направляюсь к выходу, бросая Дермоту взгляд, в котором читается: пригляди за ними. Он кивает, приподнимая кепку.

Дорога обратно до Bridge Street Bed-and-Breakfast занимает немного времени, и спасибо Богу за это. Ветер кусает мои щеки на всём пути. С приходом ноября ранний вечер кажется ещё холоднее. Я засовываю руки в карманы пальто, стараясь сохранить тепло, оставшееся от губ Каллума.

Захожу в прихожую, и тёплый воздух ласкает лицо. Из гостиной доносится треск поленьев в камине, и запах горящих дров теперь настолько привычен, что моё тело воспринимает его как синоним слова дом. Я и сама не понимаю, как вышла из того состояния, в котором оказалась, когда впервые приехала сюда – потерянная, дрейфующая и тонущая одновременно. Тогда этот путь казался мне непреодолимым.

И всё же, шаг за шагом, они помогли мне перейти этот разлом. Каллум, Шивон, Подриг, даже Ниам. Не осознавая того, они вытащили меня из той жизни, что я сама себе построила, жизни, которая должна была уберечь меня от боли вроде утраты Поппи.

Возможно, лучшее, что я могу сделать с этой болью – это прожить её как можно честнее и позволить тем, кто хочет разделить её со мной, сделать это. Может, только так боль уступает место любви. Любви и благодарности – за её жизнь и за мою роль в ней, какой бы короткой она ни была.

– О, ты уже вернулась! – голос Шивон вырывает меня из задумчивости. На ней уже пальто и шерстяной шарф, обмотанный вокруг шеи. – Отлично! Я как раз хотела взять еду на вынос для нас троих. Устроим девичник.

– Еда на вынос звучит замечательно! – я заглядываю ей за плечо. – А где Ниам?

Шивон следует моему взгляду. – В гостиной играет. Присмотришь за ней, пока я отойду?

Тревога медленно просыпается где-то в животе и поднимается к горлу, смывая ту хрупкую эйфорию, что была минуту назад.

– А может, я сама схожу за едой? А вы с ней останетесь, тут тепло.

– Ерунда, – отмахивается она, похлопывая меня по плечу. – Ты только что вернулась, а я уже вся утеплилась и готова к походу. – Её взгляд встречается с моим, и я вижу, как в её глазах вспыхивает узнавание. Слегка наклонив голову, она цокает языком. – Всё будет хорошо, Леона. Ниам тебя обожает. Но если ты не готова, просто скажи – я останусь.

Двадцать минут нянчиться с ребёнком. Пустяки для кого-то, но я чувствую этот груз – как очертание младенца, всё ещё лежащего на моей груди.

Мы с Шивон секунду просто смотрим друг на друга. В этот миг нас объединяет горе, настолько огромное, что оно могло бы поглотить нас обеих. Но нас также объединяет решимость не дать ему этого сделать.

Я коротко киваю. – Я останусь.

Она улыбается тонкой, сдержанной улыбкой. – Вот и умница.

Похлопав меня по плечу ещё раз, она выходит в ночь. Когда за ней закрывается дверь, прихожая вдруг кажется слишком тесной, и я иду по коридору дальше.

Заглядываю в гостиную – Ниам сидит на диване и играет с двумя пластиковыми лошадками. Она заставляет их скакать и перепрыгивать через щели между подушками, потом спорит, кто из них быстрее, и устраивает повторный заезд. Девочка так увлечена, что не замечает, как я сажусь в шезлонг напротив.

– Как зовут лошадок? – спросила я.

Она резко оборачивается, но гордость не позволяет ей показать, что она испугалась. Просто выпрямляется, делает театральный вдох и отвечает:

– Это Белль, – поднимает каштановую лошадку, а потом белую. – А это Ариэль.

– Твои любимые принцессы?

Она энергично кивает. – Да! Потому что Белль любит читать, как я, а папа сказал, что летом я смогу научиться плавать, как Ариэль. Я уже буду достаточно большая.

– Это будет весело, – улыбаюсь я. – Я тоже люблю читать и плавать.

Повисает пауза – она раздумывает, что ответить. Я понимаю, что веду себя неловко, будто мы не видимся почти каждый день последние два месяца. Но мысль о том, что мы сейчас одни, только я и ребёнок – впервые за много лет, заставляет сердце биться чуть быстрее.

– А где папа? – наконец спрашивает она, не отрывая взгляда от лошадок.

– Он с Поджем. Ты же знаешь, они всегда встречаются по пятницам после обеда.

– Да, – протягивает она задумчиво. – Но я думала, он будет с тобой.

Я откидываюсь на спинку кресла, закидываю ногу на ногу.

– Почему ты так подумала?

Она пожимает плечами.

– Потому что теперь вы друг друга любите.

Смех вырывается из меня сам собой, снимая часть напряжения, всё ещё бурлящего в животе. – Мы всегда любили друг друга, Ниам.

Её непослушная коса взлетает в воздухе, когда она резко поворачивает голову и смотрит на меня с таким вызовом, что он едва помещается в её маленьком теле.

– А вот и нет! В начале он тебя вообще не любил!

Удивительно, как быстро дети могут поставить тебя на место.

– Справедливо, – отвечаю я.

Она какое-то время меня изучает – моё лицо, расстояние между нами, – а потом обходит журнальный столик и останавливается прямо передо мной. Лошадки забыты на диване. Она сцепляет руки за спиной и смотрит не на меня, а на цветастую ткань кресла.

– Тебе ведь он нравится, да?

Полная честность кажется единственным правильным ответом. – Да, нравится.

– А я тебе нравлюсь?

Я улыбаюсь, и остатки волнения рассеиваются. – Конечно, Ниам. Ты замечательная.

Уголок её рта чуть подрагивает, будто она хочет улыбнуться, но она сдерживается.

– Тогда ты оставишь нас у себя?

Такой большой вопрос для такой маленькой девочки. Вопрос, смысла которого она до конца не понимает. Вопрос, на который пока рано отвечать. Но я смотрю на неё – и не могу сдержаться. На миг передо мной вспыхивает картина семьи, о которой я всегда мечтала. Я вижу девочку, которой моя дочь так и не успела стать, а потом вижу, какой она была бы сейчас – почти одиннадцатилетней. Представляю их обеих здесь, спорящих о какой-нибудь ерунде, а себя – мечтающей о минуте тишины.

Теперь я жажду этого хаоса.

Меня внезапно переполняет желание обнять Ниам так крепко, чтобы больше никогда не отпускать.

– Можно я тебя обниму? – тихо спрашиваю я.

Она кивает и раскрывает руки.

В тот миг, когда она прижимается ко мне, я жду, что рассыплюсь на тысячу осколков. Но вместо этого чувствую, как эти осколки начинают срастаться. Все части меня, что одиннадцать лет болели от невозможности прижать к себе потерянного ребёнка, наконец-то находят облегчение – потому что теперь у меня есть кто-то, кого можно держать Тот, о ком можно заботиться. Тот, кого можно защищать и оберегать так, как я не успела сделать с Поппи.

Это напоминает мне о японской керамике, которую я однажды видела в музее – разбитые сосуды склеивали лаком, а трещины покрывали золотом. Кинцуги – искусство, в котором места былых трещин становятся самыми прекрасными.

Я обнимаю её чуть крепче, а потом отстраняюсь и смотрю в глаза: – Я оставлю тебя, если ты оставишь меня.

Она улыбается, показывая щербинку между передними зубами.

– Договорились.

– Я уже всё заказала и собралась платить, как вдруг оказалось, что кто-то вытащил мою карту из кошелька… – Шивон останавливается на пороге. Её взгляд падает на нас, мои ладони всё ещё лежат у девочки на плечах. Щёки Шивон, порозовевшие от ветра, смягчаются улыбкой. – Похоже, вы тут весело проводите время?

Я киваю синхронно с Ниам, которая радостно сообщает: – Леона сказала, что оставит нас у себя!

– Правда? – в глазах Шивон вспыхивает озорство. – И что же ты пообещала ей взамен?

Ниам бросает на меня быстрый взгляд, будто спрашивая разрешения, и говорит:

– Что мы оставим у себя её.

Шивон кивает и улыбается – именно того ответа она и ждала. – По-моему, честная сделка. А теперь… вы, случайно, не знаете, где моя карта?

Девочка морщится, и на её щеке появляется ямочка. – Я играла в магазин. Сейчас принесу!

Шивон отходит в сторону, пропуская внучку, которая стремглав несётся по коридору, неловко размахивая локтями и коленками. Когда я подхожу ближе, Шивон обнимает меня за плечи. Молодая пара, проходящая мимо, отводит глаза, будто случайно стала свидетелем чего-то слишком личного.

– Я же говорила, у тебя всё получится, – горячо шепчет она мне на ухо.

Я моргаю, стараясь не дать слезам пролиться. – Ты была права.

– Как всегда.

Она отпускает меня ровно в тот момент, когда Ниам влетает обратно в прихожую, победно размахивая кредитной картой. И вдруг этот невероятно важный момент растворяется в обыденности пятничного вечера.

Но он остаётся внутри меня – как дверь, которая наконец распахнулась. И я решаюсь переступить через её порог, потому что теперь готова увидеть, что там, по ту сторону.

Глава тридцать шестая

Каллум

Я чихаю около десятого раза, за последние десять минут.

Чердак пыльный и захламлённый – отчасти по моей вине. После смерти деда, когда мы с Ниам переехали сюда, я просто закинул те немногие памятные вещи, что у нас были, в темноту и не стал разбираться с тем, что осталось. Теперь это возвращается, чтобы укусить меня.

Тут коробки, набитые фотографиями и бумагами, о содержимом которых я могу только гадать. Если бы кто-то сказал, что здесь лежат оригиналы каких-нибудь библейских свитков, я бы, пожалуй, поверил. Воздух ледяной, дыхание выходит облаками пара, видимыми в луче моего фонарика.

– Чёрт. – Я спотыкаюсь о покосившуюся доску и падаю вперёд в кучу одежды, пропитанной запахом плесени, снова чихая.

– Каллум! Ты там?

Голос Лео доносится снизу, из гаража, звучит как музыка на таком расстоянии.

– Ага, – стону я, всё ещё морщась от боли в пальце ноги. – Можешь подняться, если хочешь. – Если осмелишься, добавляю мысленно, но вслух не говорю.

Тяжёлые шаги гулко звучат по деревянной лестнице, и вот уже сверху появляется макушка её головы. Ступенька, которую я давно собирался починить, предательски скрипит под её весом, и даже в тусклом свете я замечаю, как её глаза округляются.

– Эта лестница вообще безопасна?

– Конечно. Почему бы ей не быть?

Она подтягивается до конца, сначала садится, потом подбирает ноги.

– Не знаю, может, потому что этот дом и всё, что в нём, должно стоять в музее?

– Всё, что в нём? – я прижимаю руку к сердцу. – Лестно, что ты считаешь, будто я музейный экспонат.

На это я получаю лишь прямой, невозмутимый взгляд.

– Спорить не стану, – продолжает она. – Всё же я сравнила тебя с Давидом, так что аргументов у меня маловато. – Она прищурилась, наконец замечая, что я не стою прямо. – Кстати, почему ты на полу?

– Споткнулся. – Я опираюсь на ближайший сундук, чтобы подняться. – Дед превратил этот чердак в полосу препятствий.

В её глазах вспыхивает веселье. – Или это ловушка.

– Зная старика, я бы не удивился, – смеюсь я. Она смеётся в ответ, наконец доверяя половицам настолько, чтобы встать. Я направляю фонарик в её сторону и не могу оторвать взгляд.

На ней чёрная кофточка с длинным рукавом, заправленная в джинсы только спереди. Брюки сидят на бёдрах и… ну, отвлекают. Свет, может, и слепит её, но она всё равно улыбается – и у меня подгибаются колени. После стольких лет отрицания позволить себе всё это чувствовать – почти ошеломляюще.

– Насмотрелся? – шутит она. – А то прожектор, знаешь ли, немного чересчур.

– Ладно, ладно. – Я опускаю луч, и она моргает, привыкая к темноте. – Полагаю, тебе тоже стоит кое-что видеть.

– Чтобы не провалиться в дыру в полу – да. – Она делает шаг вперёд, поглядывая на отверстие, из которого только что выбралась. – Как ты вообще тут оказался?

Я кладу фонарик и тянусь к ней, притягивая к себе и легко касаясь её губ.

– Мог бы спросить то же самое.

– Подж подвёз, – отвечает она, ткнув мне в грудь пальцем. – Твоя очередь.

Я отступаю и широким жестом указываю на хаос вокруг.

– Где-то в этом бардаке спрятана рождественская ёлка, которую одна маленькая леди внизу очень хочет, чтобы я поставил.

– Так рано? – Её брови почти взлетают к линии волос. – Ты слабак.

Я улыбаюсь и закатываю глаза. – Пара лишних недель Рождества никому не повредит.

– Пожалуй, ты прав. – Она оглядывает помещение, ища что-то похожее на дерево. – К тому же, если принцесса хочет, то принцесса получает.

– А, значит, она тебя тоже приручила?

Мы смеёмся одновременно – и тут же оба чихаем.

Когда дыхание возвращается в норму, она шагает к коробкам справа, проводя ладонью по каждой пыльной крышке. Я стараюсь вернуться к поискам, но продолжаю следить за ней краем глаза. Видеть, как она перебирает вещи, принадлежащие мне и моей семье, – странно интимно, словно она бродит по самым потайным комнатам моего сердца. Она движется так осторожно, но при этом я чувствую, как она заполняет собой всё пространство.

– Убийственная лампа, – замечает она, указывая на резную лампу в виде двух переплетённых русалок, держащих лампочку.

– Что сказать, хороший вкус у нас в роду.

Она находит стопку фотографий и поднимает одну. – Несомненно.

Я подхожу ближе, обходя предательскую доску, и заглядываю через её плечо, опершись ладонями на её плечи.

– Ну, в оправдание скажу: этот наряд выбрал не я. Мне тогда было три года.

– Ага. – Она смеётся и прячет фото, где я в матросском костюме, в задний карман. – Это я оставлю себе – для развлечения.

– Скорее как оружие, но ладно, – бурчу я.

Она перелистывает ещё несколько снимков из моих ранних лет, включая тот, где дед держит меня на коленях в кованом садовом кресле. Я вытаскиваю фото из стопки, и под ним обнаруживается другое, более выцветшее. На нём молодая женщина стоит перед нашими кустами гортензий, прижимая к себе округлившийся живот, а на лице у неё сияет гордая улыбка.

– Это Шивон? – едва слышно выдыхает Лео.

– Угу, – откликаюсь я, переворачивая снимок, чтобы прочитать дату, написанную от руки. – Июнь тысяча девятьсот семьдесят девятый.

Наши взгляды встречаются, и к обоим одновременно приходит осознание. Воздух вокруг будто становится гуще.

– Мама говорила, что была беременна до меня, – шепчу я, проводя большим пальцем по фотографии, чувствуя, как сердце грохочет в груди.

На лице Лео появляется мягкая улыбка. Даже в слабом свете я вижу, как её глаза блестят – и не думаю, что это из-за пыли.

– Нужно отнести это фото в гостиницу, – говорит она, протягивая руку к полароиду. – Думаю, ей будет приятно. Я бы точно обрадовалась.

Мой взгляд невольно скользит к её животу.

– А у тебя есть фотографии?

– Пару штук из больницы. Мама сделала, на случай, если я когда-нибудь захочу их сохранить. Они в коробке памяти Поппи – с её снимками УЗИ и урной.

Она кладёт фотографию мамы на ближайший деревянный столик и снова поворачивается к коробкам, продолжая поиск. Но я вижу – плечи поникли под тяжестью воспоминаний. Действую по инстинкту: обнимаю её сзади, прижимаю к себе, мои руки ложатся на её живот, пока я утыкаюсь носом в шею. От запаха её цитрусового шампуня в памяти не остаётся даже следа пыли. Я переполнен любовью к ней и к моей дочери – к обеим моим дочерям – так сильно, что трудно дышать.

Одна из её дрожащих рук ложится поверх моей и тянет её вверх, пока ладонь не оказывается у неё на груди. Нет, не просто на груди – на амулете, где она хранит нашу дочь.

– Мне нравится, что ты всё ещё носишь её с собой.

– Я буду носить её всегда.

Я целую её в шею, в челюсть, в висок – всюду, куда могу дотянуться, не отпуская ни на сантиметр.

– Говорят, со временем горе становится легче. Может, для кого-то и так. Но матери не положено хоронить своего ребёнка – и это та рана, что никогда по-настоящему не заживает.

Я опускаю подбородок ей на макушку и сжимаю сильнее.

Сколько было дней, когда я хотел позвонить деду, спросить совета – и каждый раз заново осознавал, что его нет. Что я больше не услышу его голоса. Это больно, и я тоскую по ребёнку, которого так и не узнал, но понимаю: всё это ничто по сравнению с тем, что чувствует Лео. И вдруг я безумно хочу избавить её от этой боли – и невыносимо знать, что не могу.

– Когда я потеряла её, – тихо говорит Лео, будто издалека, – мама прислала мне песню. Там пелось, как Бог забирает младенца и показывает ему, как началось время. Держит его на руках вместо матери. Но никто не смог бы позаботиться о моём ребёнке лучше, чем я. Даже Бог. Это ужасно звучит, но я так чувствую.

Слыша эту боль в её голосе, я чувствую, как во мне закипает желание всё исправить. Что угодно, лишь бы стало легче.

В голове отзывается голос деда: Ей не нужно, чтобы ты чинил. Ей нужно место, куда можно мягко упасть.

Я могу быть этим местом. Для обеих своих девочек.

– Это не ужасно, – шепчу я. – Сердиться – нормально. Я бы удивился, если бы ты не злилась. Я злюсь, и я ведь даже не тот, кто её носил.

Она поворачивается в моих руках и смотрит вверх – глаза такие широкие, такие честные, что сердце ломается.

– Как думаешь, она там? – сглатывает она. – В смысле, на небесах?

Я беру её лицо в ладони, не позволяя отвести взгляд. Хочу, чтобы она услышала каждое слово, чтобы впитала их в душу.

– Лео, может, нам с тобой рай и не светит – я ещё тот упрямец, а ты хранишь тайны, как сам дьявол. Но нашим девочкам… для них есть только свет и добро. Навсегда.

Она всхлипывает и смеётся сквозь слёзы. Я вытираю их.

– Спасибо, – говорит она, и это звучит как молитва. Как будто жизнь внезапно подарила крупицу сладости среди всей боли. И тут на её лице мелькает тень осознания. – Ты сказал наши девочки.

Сердце у меня спотыкается. Я ведь действительно сказал это, да?

Снимаю очки, провожу рукой по лицу. Не знаю, когда начал думать о Ниам как о нашей, а не моей. Может, только сейчас. Но слова уже вырвались наружу, и я не могу их взять обратно. Остаётся только надеяться, что она чувствует то же самое.

– Ты… ты не хочешь, чтобы я считал Ниам нашей?

Как только слова слетают с губ, лёгкие будто сдуваются. Я не могу вдохнуть, пока жду её ответа. Ведь это единственное, через что мы не сможем переступить. Если она не примет мою дочь – я не смогу иметь её. Паника сжимает горло. Неужели она не хочет Ниам? После всего…

– Конечно хочу, Каллум. Просто…

Я не даю ей закончить фразу – вдыхаю её слова, как глоток свежего воздуха.

Её губы двигаются неуверенно, но потом приоткрываются, и я тянусь, чтобы попробовать её вкус. Это смесь клубники и чего-то, что принадлежит только ей, и я бы хотел вкушать это на завтрак, обед и ужин всю жизнь – этот вкус, это облегчение, этот восторг.

– Каллум, – выдыхает она, отстраняясь, чтобы перевести дух.

Я открываю глаза. Щёки у неё пылают – от желания и, наверное, от остатков грусти. Когда я заправляю тёмную прядь ей за ухо, то замечаю, что и оно покраснело.

– Прости, – выдыхаю я. – Меня немного понесло. Просто я подумал, что ты расстроена из-за Ниам, а она – весь мой мир. Я бы не пережил, если бы… – Я осекся, не в силах договорить.

Лео проводит ладонью по моей щеке, возвращая меня в этот момент, к ней.

– Я люблю Ниам. Тебе не нужно об этом волноваться, ладно?

Я киваю, и она делает то же самое, удовлетворённо выдыхая.

Она чуть склоняет голову, изучая моё лицо.

– Знаешь, вчера вечером она спросила, оставлю ли я вас у себя.

Смех вырывается из меня, хотя в животе по-прежнему клубится тревога. – И что ты почувствовала?

– Честно? – спрашивает она, и я киваю. – Это было всё, чего я когда-либо хотела. Я не собираюсь заменять Ниам маму и никогда не смогла бы, но я… хочу быть в её жизни. Хочу быть кем-то для неё.

Это именно те слова, которые мне нужно было услышать. Последний кусочек пазла, чтобы отдать себя ей без остатка. После того как Кэтрин ушла, я думал, что останусь один навсегда – потому что не смогу доверить женщине любовь к своей дочери. Но я вижу это в глазах Лео. Даже при тусклом свете чердака её любовь к Ниам сияет. Она волнуется не потому, что ей мало дела, а потому, что заботится так сильно, что мысль потерять девочку её пугает.

– Значит, мы тоже можем тебя оставить? – спросил я, ухмыляясь, как идиот.

Она закусывает нижнюю губу.

– Вот как раз об этом я хотела с тобой поговорить.

Радость, державшая меня на плаву, тонет камнем в животе. Я отступаю и опираюсь на старый деревянный стол. Она обхватывает себя руками, будто пытаясь вернуть тепло, которое я только что отнял.

– Что такое?

Её взгляд не отрывается от моего лица, читая каждое движение. Мне кажется, она видит до самых глубин моей души.

– Когда я приехала, я ничего не планировала. Не знала, как надолго останусь. Просто купила билет и прилетела как турист. – Она делает паузу, потом добавляет: – У меня нет визы, как в прошлый раз.

Я качаю головой.

– И что это значит?

Она глубоко вдыхает – пыль, воспоминания, прошлое. Я удивляюсь, как она не задыхается всем этим.

– Это значит, что я могу остаться только на три месяца. Потом должна уехать и подать заявление на нужную визу, чтобы вернуться.

Я перевожу вес с ноги на ногу, пытаясь удержать равновесие. – Нельзя сделать это отсюда?

Её глаза отвечают раньше, чем губы.

– Прости, но нет. Я всю ночь искала обходные пути, Каллум. Но нужно сделать всё правильно. Я не могу рисковать – вдруг мне вообще запретят возвращаться.

В её голосе дрожит паника. Она боится быть вдали от меня, от Ниам, навсегда. Её страх такой же, как мой – остаться позади.

Но, видя её панику, я вдруг успокаиваюсь. Осознаю, что она боится потерять нас так же, как я – её. И решение приходит само.

Это та женщина, что боролась со своими демонами ради меня. Она открыла душу, рассказала о самом болезненном моменте в своей жизни, боясь худшего, но зная, что должна это сделать – ради нашей дочери. Ради меня. А теперь мой черёд сражаться за неё.

Я беру её руки и прижимаю к губам – одну, потом другую. Когда отпускаю, по её щекам катятся слёзы.

– Мысль о твоём отъезде пугает меня. Не буду врать. Но мысль о том, что ты не вернёшься – ещё страшнее. – Я притягиваю её к себе и обнимаю так крепко, будто от этого зависит моя жизнь. – Так что, вот что мы сделаем. Мы проведём эти несколько недель, наслаждаясь каждым днём, а потом я отвезу тебя в этот чёртов аэропорт в последний раз и буду ждать, пока ты не вернёшься ко мне домой. Потому что твой дом здесь.

– Ты – мой дом, – шепчет она, сплетая пальцы у меня за шеей и притягивая к себе.

Каждую крупицу страсти, что я вложил в наш прошлый поцелуй, теперь она возвращает мне в десятикратном размере. Её зубы слегка задевают мою нижнюю губу, а потом язык мягко скользит по ней, снимая боль. Она обвивает руками мою шею, а я опускаю ладони вниз, обхватывая её за бёдра и приподнимая, чтобы было легче дотянуться.

Теперь я могу не спешить – пробовать её вкус, наслаждаться каждым движением, каждой реакцией на моё прикосновение. Провожу губами по её распухшим губам, по уху, и по шее – её ноги напрягаются, крепче сжимая меня. Я ощущаю, как напрягается моё тело, и знаю, что она чувствует то же. Мы держимся друг за друга, пока я не натыкаюсь на край стола и не усаживаю её на единственное свободное место, нащупывая в темноте пуговицу на её джинсах.

– Папа, ты нашёл? – раздаётся сверху детский голос.

Глаза Лео распахиваются и встречаются с моими. Мы оба замираем, словно окаменев. Она зажимает рот рукой.

– Ещё нет, солнышко, но я уверен, что скоро найдём! – выкрикнул я, голос предательски срывается.

– Мы? – эхом доносится снизу.

Я показываю Лео язык, пока она беззвучно смеётся, сотрясаясь прямо подо мной.

– Лео со мной! – отвечаю.

– Привет, Леона! – откликается Ниам, звуча слишком близко для моего спокойствия.

– Привет, Ниам! – пискливо отзывается Лео, срываясь на имени моей дочери.

– Я могу помочь! – предлагает та, и лестница жалобно скрипит под её ногой.

– Нет! – мы одновременно кричим, а я добавляю: – Это слишком опасно, любовь! Мы скоро спустимся!

Лео соскальзывает со стола и мягко приземляется рядом. Мы оба запыхавшиеся, красные, и, наверное, выглядим так, будто нас застукали на месте преступления. Но когда её пальцы переплетаются с моими, и она поднимает взгляд, я понимаю, что никогда не любил сильнее.

– Поторопись тогда, пап! – доносится уже издалека голос Ниам, и мы оба выдыхаем с облегчением. Следом раздаётся смех Лео – звонкий, заразительный.

– Рад, что тебе смешно, – качаю я головой. – Добро пожаловать в жизнь с пятилеткой.

– Почти пятилеткой, – поправляет она, приглаживая волосы, пытаясь скрыть следы нашего порыва. – И, знаешь, я никогда не хотела чего-то сильнее.

Её улыбка бьёт точно в сердце. Как же я смогу отпустить эту женщину?