Текст книги "Пообещай мне это (ЛП)"

Автор книги: Берд Ханна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Глава четырнадцатая

Каллум

Эоин, который, похоже, уже простил меня за то, что я на прошлой неделе чуть не расплющил одну из его овец, звонит сразу после рассвета, чтобы сообщить, что электричество снова включили. Я подаюсь вперёд и опираюсь локтями на колени – спина тут же вопит от боли после ночи, проведённой в деревянном обеденном стуле. Задница онемела, а волосы, кажется, пропитались запахом старой, полуразвалившейся книжной полки, на которую я опирался головой. Мне срочно нужен душ, литр горячего чая и побольше расстояния между мной и Лео, чем эта комната может предложить.

Когда я поднимаюсь, тело откликается новой волной боли. Уперевшись одной рукой в спинку дивана, я другой откидываю спутанную прядь со лба Ниам. Она шевелится и сонно смотрит на меня. Её глаза обрамлены веером влажных чёрных ресниц – одно лишь это зрелище сжимает мне сердце.

– Я устала, папа, – хнычет она. Крупная слеза дрожит на краю ресниц. Ниам – кто угодно, но только не жаворонок, особенно после ночи, когда её постоянно будили. Даже младенцем она ценила свой сон.

– Знаю, малышка. Пора домой.

Я обхожу диван, пока она садится, убирая ноги с колен Лео. Не желая даже смотреть в сторону женщины – иначе поток навязчивых мыслей снова прорвётся, – я просто бросаю одеяло, которое Ниам невольно сдвинула, в направлении Лео. Даже мама, обычно самая ранняя из всех, всё ещё спит крепким сном.

Вероятно, вымоталась от всех этих проделок прошлой ночью. Я тихо усмехаюсь, наклоняюсь и целую макушку мамы, прежде чем направиться к выходу с Ниам на руках.

– Так спешишь домой, сынок?

Чёрт. Я оглядываюсь: мама поднимается на ноги с тихим вздохом и молитвой. Подходит к нам, разминая спину. На мгновение я вижу в ней себя через тридцать пять лет и содрогаюсь.

– Да, Эоин звонил. Электричество в домике вернули, так что подумал – пора двигать, пусть на диване будет больше места без этой, – я слегка сжимаю бок Ниам, чтобы подразнить, и она тут же отмахивается, нахмурившись.

Мама бросает взгляд через плечо, и я замечаю, как уголки её губ дёргаются, когда она смотрит на Лео. Я сдерживаю желание проследить за её взглядом – одно лишь её лицо сейчас только усилит боль. Желание обнять Лео прошлой ночью было почти животным, и я не могу позволить себе, чтобы эти чувства застаивались. Они неизбежно закипят – и тогда обожгут всех.

Когда мама снова смотрит на меня, на губах у неё уже полная, довольная улыбка. Похоже, с вмешательством она ещё не закончила.

– Ну что, вы с ней хоть поговорили вчера, пока я была занята переживанием за котов?

Я закатываю глаза.

– Мы прекрасно знаем, что те кошки мирно грелись в доме соседей. – Убеждаюсь быстрым взглядом, что Лео всё ещё спит, и добавляю вполголоса: – Что ты задумала, старушка?

Мама усмехается и отбрасывает серебристую прядь за плечо.

– Никаких игр, сынок. Просто думаю, что под всей этой злостью ты всё ещё заботишься о ней. Думаешь, земля треснет, если из этого вырастет нечто большее?

Я зажимаю ладонью ухо Ниам – слишком поздно, хотя, судя по мягкому посапыванию с её приоткрытых губ, мы в безопасности.

– Между мной и Лео всё кончено. Давно. Не смей ворошить то, что давно похоронено. Скоро она снова уедет. Я не собираюсь переживать это второй раз – и уж точно не дам Ниам через это проходить. Ты ведь можешь это понять.

С последним строгим взглядом в сторону матери я снова направляюсь к двери, мечтая вернуться в дом, где живут только двое – и хотя бы эти двое в здравом уме.

Она идёт за мной в коридор, но останавливается на пороге, пока я продолжаю шагать прочь. Я успеваю надеть своё пальто и сжать в кулаке пальто Ниам, когда из-за спины мягко звучит её голос – призрачным эхом:

– Просто подумай об этом.

Всю дорогу домой я пытаюсь думать о чём угодно, только не об этом.

Мы едва успели порог переступить, как Ниам сонно добирается до гостиной, сворачивается клубком на диване и проваливается обратно в сон. Я устраиваюсь рядом и включаю любимый ремонтный шоу-проект, пытаясь раствориться в его предсказуемости. Пар от чая окутывает чувства терпкой теплотой, возвращая меня к жизни с каждым глотком. А вместе с этим возвращается и острая, как заточка, память о вчерашнем разговоре с Лео. И вот я делаю ровно то, что моя мать велела.

Я думаю об этом.

Думаю о её лице, искажённом во сне мукой. О вспышке узнавания – облегчения – когда она увидела меня, прежде чем всё сменилось растерянностью. Вижу в памяти грудь под тонкой майкой, линию шеи, высеченную пламенем, глаза, сверкающие смехом. Но больше всего – я думаю о слове, которое она не договорила. Единственное слово.

Тебе. Она хотела сказать – тебе. То есть ко мне. Она купила билет сюда посреди собственного личного обвала, потому что единственное, в чём она была уверена в тот момент – это в её потребности во мне.

После всех этих лет. После брака, двенадцати лет жизни – и ещё кучи всего, о чём я, вероятно, не имею понятия – я всё ещё для неё тот человек. Дом. Мягкое место, куда можно упасть.

Что это обо мне говорит, если одна только мысль об этом чертовски будоражит?

Я вскакиваю, проверяю, не разбудил ли Ниам, потом иду по коридору в кабинет. Компьютер недовольно гудит, будто его разбудили в воскресенье против воли. Пока он думает, я распахиваю дверцы шкафа и бегло обшариваю верхнюю полку, пока взгляд не находит нужное.

Незаметная коробка зарыта под слоями обувных коробок и папок. Я осторожно извлекаю её, не сдвигая опасные башни вокруг, несу к столу и ставлю себе на колени.

Это обычная, не подписанная коробка, которую стоило бы окрестить: «Почему, чёрт побери, ты всё ещё держишь меня?» – но она не подписана, и сил удивляться у меня уже нет. Я снимаю крышку с такой жадностью, что в горле уже жарко, и быстро перебираю содержимое взглядом в поисках одной вещи.

Я перерываю магниты, открытки, билеты – не давая себе задерживаться на них, иначе накроет полный эмоциональный откат. Нахожу то, что ищу, под засохшей веточкой наперстянки, и осторожно извлекаю флешку, чтобы не крошить ломкий стебель.

Сердце поднимается к горлу. Файлы загружаются мучительно медленно. Я тарабаню пальцами по столешнице. Постепенно миниатюры проступают: крошечные картинки прошлого, которое я хотел забыть. Хотел закопать так глубоко, чтобы никогда больше не оказаться вот здесь – сидя перед экраном с рваным дыханием, пока то, что я когда-то принял за «всю жизнь», вновь раскладывается передо мной; хроника одной-единственной летней главы, которая оказалась всем.

Эти фотографии – словно карта наших воспоминаний.

Вот Лео, держащая магнит в форме трилистника рядом с более юной, мягкой версией самой себя. На экране появляется размытый, почти призрачный снимок: она плывёт в каяке по гроту на краю моря. Щёлкаю дальше – и вижу, как Лео, запрокинувшись через слишком высокий замковый парапет, целует камень Бларни, пока какой-то старик, работающий там, держит её за бока. Я хмыкаю при этом воспоминании – как я ворчал каждый раз, когда она тащила меня на очередное туристическое мероприятие, и как, несмотря на ворчание, любил каждую секунду, наблюдая, как загораются её глаза при виде каждой древней руины, природного чуда или места съёмок P.S. I Love You.

Щёлкаю дальше – теперь она, балансируя, ступает по шестигранным камням Дороги великанов, – и вот, последний снимок. Тот, на который я смотрел слишком много ночей после того, как всё закончилось. Лео стоит на краю утёсов Мохера, и её длинные волосы бьются вокруг лица в буром вихре. Даже посреди этого движения в её поразительно синих глазах – неподвижность, взгляд прямо в камеру, прямо в меня. А потом – улыбка, стремительная, как метеоритный дождь, прекрасная и ослепительная, заставляющая всё вокруг замирать и смотреть только на неё.

Настоящая улыбка Лео. Та, что я так старался вызывать каждое лето. Та, которой не видел с того дня, как она ушла из моей жизни.

Я знаю эту женщину, как свои пять пальцев. И от этого больнее всего. Это как узнать, откуда на самом деле берутся рождественские подарки, или что твои родители – обычные люди, подверженные тем же ошибкам, что и ты. Узнав это однажды, уже невозможно «разузнать».

Перед глазами снова всплывает её лицо этой ночью – то, в котором смешались призраки прошлого. Я не хочу волноваться, но не могу иначе. Хочу поступить так, как сам сказал маме, – оставить всё погребённым. Но желание вытащить на свет эти изорванные кусочки её души и прижать к себе горит во мне так же сильно, как потребность дышать. И в то же время мне хочется отправить её на край света, лишь бы вырваться наконец из этой пытки.

С тяжёлым вздохом откидываюсь на спинку стула, проводя рукой по жирным кудрям. Мне нужен душ. Или крепкий напиток. Возможно, и то, и другое – одновременно.

Я не хотел верить, что после всех этих лет она всё ещё способна вот так влиять на меня. Думал, я стал сильнее, взрослее. Что наконец расставил приоритеты. Но теперь ясно: конца этому не будет, пока я не пойму, почему она тогда поступила так, как поступила. Подриг уверен, что она была просто глупой двадцатилетней девчонкой, не знавшей, что делает, но он ошибается. Я не был для неё пустым местом. Не был мимолётным летним романом, о котором забывают, едва уезжают домой.

Потому что ради мимолётного романа не покупают билет на самолёт, когда жизнь рушится.

Я закрываю программу, но бесполезно. Её образ навсегда отпечатался у меня на сетчатке. Допиваю остывший чай и, чувствуя, как ноги подо мной налились свинцом, заставляю себя встать. Коробка возвращается на своё место – в хаос шкафа, где она смотрится так же неуклюже и неуместно, как эта новая версия Лео в картине моего прошлого.

Коряво и совершенно не к месту.

Я всё равно запихиваю её туда, ворча себе под нос: – Просто выясни, зачем она вернулась, и тогда сможешь отпустить. Начать с чистого листа. Двигаться дальше.

Ага, конечно, – шепчет голос в голове.

Сволочь.

Глава пятнадцатая

Леона

Звуки голосов доносятся вверх по лестничной клетке и просачиваются под щель двери, давая понять, что другие постояльцы начинают просыпаться. Я отворачиваюсь от выцветших цветочных обоев и эхом доносящихся звуков разговоров, прижимая подушку к голове, чтобы заглушить всё это.

Прошла почти неделя после того отключения, и хотя я почти уверена, что наш обет избегать друг друга теперь можно считать недействительным, у меня появилась новая причина пропустить завтрак.

Пробуждение в воскресное утро принесло с собой все худшие симптомы похмелья, хотя накануне не было ничего, что могло бы их оправдать. Когда я сидела напротив Каллума в темноте, чувствовала, как завеса обиды и боли между нами становится тоньше. Я почти могла увидеть его – впервые с тех пор, как вернулась. Но потом взошло солнце, залило комнату светом, и я почувствовала себя обнажённой, как будто сорвала повязку с раны, которая ещё не успела зажить.

И всё усугубляется тем, что каждый раз, когда Каллум видит меня после того вечера, он делает не слишком тонкие попытки поймать момент, чтобы мы могли поговорить. А я – понятия не имею, как это сделать при дневном свете.

Телефон вибрирует где-то на кровати, заставляя матрас дрожать под щекой. Я наугад шарю по простыням, пока не нащупываю прохладную металлическую поверхность. Увидев на экране лицо матери, выдыхаю с облегчением.

Отвечаю на звонок и сразу включаю громкую связь, не утруждая себя тем, чтобы выбраться из-под подушки. – Привет, мам.

– Привет, милая! Ты звучишь так, будто далеко. У тебя что-то закрывает динамик?

Я выбираюсь из своего кокона, сажусь на кровати и подношу телефон к уху.

– Так лучше?

– Намного! Как ты? – спрашивает мама, её голос полон энергии после двухнедельного отпуска. На заднем плане слышится низкий мужской голос, а потом она добавляет: – Папа передаёт привет и говорит, что скучает по тебе.

– Передай, что я тоже скучаю, – отвечаю с улыбкой. Слышу, как она передаёт мои слова, потом скрип двери – наверное, она выходит во двор, чтобы насладиться прохладным осенним утром в Теннесси. Закрыв глаза, я легко представляю старые дубы вдоль их участка, листья которых ярко пылают последними красками перед тем, как уступить место зиме. Там ещё раннее утро, солнце только поднимается над верхушками деревьев, заливая небо мягким оранжевым светом, который сливается с осенней листвой.

То, что даже эта картина не вызывает у меня тоски по дому, о многом говорит.

– Мы вернулись только прошлой ночью, а он уже по уши в планировании следующей поездки, – смеётся мама. – Я думала, на пенсии люди отдыхают.

– Мы обе знаем, что ты бы возненавидела сидеть дома и выходить только на бингo по четвергам.

– Абсолютно верно, – отвечает она и делает глоток, звук которого отчётливо слышен в трубке, отчего я морщусь. – Но правда, пару недель дома его бы не убили.

– Он всю жизнь просидел за рабочим столом. Разве можно его винить?

Папа ушёл на пенсию рано, будучи одним из самых высокооплачиваемых бухгалтеров в компании Stabler Electric – многомиллионной фирме по автоматизации и управлению энергией. Что бы это ни значило. Я перестала пытаться понимать, чем они там занимаются, ещё после пятой рождественской вечеринки, на которую меня потащили подростком. Там собирались в основном пожилые мужчины с седыми волосами в носу, рассуждавшие о «реальном времени автоматизации» с сияющими от восторга стажёрами. Я стояла у стены и просто ждала, когда всё это закончится.

Когда получила водительские права, я просто перестала туда ходить.

После того как мой брат и я закончили колледж и обзавелись семьями – другими словами, перестали сидеть у родителей на шее, отец решил, что можно и отдохнуть. Поэтому возвращение домой и вторжение в их идиллию стали особенно болезненными.

Я прислоняюсь к железной спинке кровати, вытягивая одну руку и прижимая телефон к уху.

– Скучаю по тебе, мам, – шепчу. Она, конечно, слышит.

– И я по тебе, Леона. Когда ты вернёшься домой?

Сердце сжимается. Прежде всего потому, что я больше не чувствую, что то место, о котором она говорит – действительно мой дом. Если быть честной, я вообще не уверена, что он у меня есть.

– Не знаю, мам. Тут ещё есть несколько дел, которые нужно закончить, – мой взгляд уходит к окну, за которым серое, свинцовое небо. От этого вида в голове становится спокойно, несмотря на весь хаос внутри.

– С деньгами всё в порядке?

– Да, я работаю неофициально у хозяйки пансиона, где живу, – усмехаюсь. – Только не выдавай меня ирландским властям, а то депортируют.

– Мой рот на замке, – говорит мама, и я почти вижу, как она делает свой жест – будто застёгивает губы на молнию и выбрасывает ключ. Она делала это со мной с самого детства, ещё когда мои «страшные секреты» заключались в том, что мальчик из детского сада попытался подержать меня за руку.

Пустяки – но она хранила их, как клятву.

– Хозяйка, кстати, мама Каллума, можешь себе представить? – говорю я.

На линии воцаряется тишина. Намного дольше, чем требуется маме, чтобы что-то ответить. Я нервно добавляю:

– Как мал мир, да?

– Очень мал, – произносит она наконец.

Теперь я сама позволяю тишине повиснуть между нами, пока она не становится неловкой – совсем не в духе наших разговоров.

– Леона, – наконец говорит она, – что ты там вообще делаешь? Ты годами не упоминала Каллума, а теперь вдруг летишь на другой конец света, чтобы увидеть его. – Она делает паузу, чтобы слова осели. – Я просто не понимаю, какая у всего этого цель.

– Никакой цели, – отвечаю, покусывая ноготь.

Моя милая мама – после всех этих лет управления домом, детьми и мужем-трудоголиком – до сих пор сводит всё к целям и задачам. В её мире на всё есть план, список шагов и пунктов для галочки. Если ты ничего не отмечаешь в списке, зачем вообще тратить время? Их бесконечные путешествия на пенсии – это так же для неё, как и для отца: спланировать поездку, вычеркнуть, повторить. Это даёт ей чувство цели.

Она ужасно боится, что у меня этого нет. И я начинаю понимать, почему она тревожится.

– Ну, а что он сказал, когда увидел тебя? Наверняка у него уже есть жена, дети, – говорит она с притворной небрежностью, но я слышу, как в тот же миг она об этом жалеет. Мысль щёлкает у неё в голове, и она буквально прикусывает язык на полуслове.

– Он, эм… особо ничего не сказал, – закрываю глаза, представляя его лицо в тот день, когда я появилась на его пороге: холодное, острое. Потом оно меняется – теперь это тот мужчина, что сидел напротив меня при свете камина, открытый, жаждущий ответов, с уснувшей Ниам между нами. – У него есть дочь.

Мама грустно гудит на другом конце линии.

– Сколько ей?

– Пять будет в январе. – Я знаю, потому что она постоянно мне напоминает.

– Можно я спрошу кое-что? Только обещай не расстроиться.

Напряжение сжимает шею, я подкладываю подушку за спину, будто она может избавить от такого рода боли. – Конечно, мам.

– Это он отец?

Рука дрожит, тянется к лицу – и только тогда я понимаю, что щека мокрая. Слёзы. Я даже не почувствовала, когда они потекли. С какого момента? Когда услышала голос матери? Когда произнесла имя Каллума?

– Да, – шепчу, выдыхая остаток воздуха. – Мне нужно идти, мам.

– О, милая, – вздыхает она. – Мне так жаль.

– Я перезвоню позже. – Я кладу трубку, не дожидаясь ответа.

Пустота комнаты наваливается, давит, будто мигрень, расползающаяся по всему телу. Почти ничего не вижу сквозь слёзы, на ощупь тянусь к тетради и ручке на тумбочке. Капли падают на страницу, расплываются солёными разводами чернил, пока я изливаю душу нашей девочке.

Моя дорогая Поппи,

Не знаю, почему каждый разговор с мамой всегда вызывает у меня желание поговорить с тобой. Было бы чудом, если бы я могла просто взять телефон и набрать твой номер. Спросить, как прошёл твой день. Интересно, какой бы у тебя был голос.

Когда я только узнала, что беременна, именно об этом я и думала. Будет ли твой голос звонкий, певучий или низкий, густой, как патока? Будешь ли ты болтать без умолку, как твоя бабушка, или говорить мало, как твой отец? Каким был бы твой почерк? Как бы ты пахла?

Я никогда этого не узнаю. И именно это незнание убивает.

Мечтать о тебе было счастьем, которое длилось недолго. Всего три дня. С того момента, как на тесте появились две полоски, до того дня, когда университетский врач с каменным лицом сказала, что нужно обратиться за вторым мнением. Она никогда не видела такого УЗИ, только в учебниках. Что-то выглядело неправильно.

Две недели спустя мужчина в белом халате произнёс кощунственные слова: «несовместимо с жизнью», «самопроизвольный выкидыш». Он говорил не «когда ребёнок родится», а «если». Произносил незнакомые слова и даже не предложил мне платок, пока я рыдала, сжимая живот, который ещё даже не успел округлиться. Я была почти на четвёртом месяце, и уже любила тебя так, что боль не помещалась внутри.

Как живут с такой трагедией? Как продолжают дышать?

Правда в том, что я не жила. Оцепенение сжало меня так крепко, что места для кого-либо больше не осталось – даже для Каллума. Я днями не отвечала на его сообщения, игнорировала звонки. Исчезла из соцсетей. Только что вернулась от родителей после Дня благодарения, и никто не пытался приехать ко мне. Я еле сдала экзамены – просто чтобы пройти.

Через несколько недель, словно во сне, я пошла на повторное УЗИ. Я знала, что они ошиблись. Чувствовала: ты жива. Всё будет хорошо. Я позвоню Каллуму завтра, расскажу всё, и мы будем смеяться и плакать вместе, и всё наладится.

Но они не ошиблись.

В тот день, когда я вышла ослеплённая солнцем после часа в тёмной комнате, я разбилась на миллион осколков. И я не позвонила Каллуму. Я позвонила маме.

Я не говорила – только рыдала, захлёбываясь. И она поняла.

Ты мне нужна, мам. И она приехала. Как это делают все хорошие матери. Сказала папе, что мне нужна помощь с рождественскими покупками, и была рядом уже через несколько часов.

Есть священные тайны между матерью и дочерью. Как в тот раз, когда у меня начались месячные – морозным декабрьским утром в восьмом классе. Она тихо принесла мне прокладку, потом отвела в магазин. Мы купили целую упаковку, ещё и гигантский кекс, который поделили в машине. Она рассказала мне о своём первом опыте, а когда вернулись, сказала папе: «У неё было расстройство желудка, но сейчас уже лучше.»

Она хранила ту тайну – как и все остальные.

Как и твою.

Когда она спросила, кто отец, я сказала то, что должна была сказать: будто он знал и не хотел иметь с нами ничего общего. Какая же это ложь, моя любовь. Твой папа пришёл бы за тобой, как и моя мама пришла за мной. Если бы только я позволила. Но моё горе было уродливым, эгоистичным. Мне казалось, что я вытянула самый короткий жребий, и я хотела в нём утонуть. Не хотела делить тебя с ним. Он не мог понять мою боль. Его боль не могла сравниться с моей.

Горе, может, и любит компанию, но оно – одиночка, уверенная, что никто не способен понять.

Теперь, моя любовь, у меня есть все эти слова, объяснения, причины. Но тогда… тогда я ничего не могла осознать. Во мне не было ничего, кроме боли. Я ела – только потому, что это питало тебя. Я спала – потому что именно во сне ты пиналась чаще всего. Я засыпала, смеясь тем безумным смехом, что приходит перед слезами. Я скучала по тебе до ломоты в костях, хотя ты ещё даже не ушла.

Я умоляла маму не говорить папе – и она не сказала. Я закрылась в квартире. Я жила только ради тебя. Ходила на занятия ради будущего, которое всё ещё хотела тебе дать. Я прочитала историю о девочке с трисомией 18, которая прожила сорок лет, и решила, что ты будешь, как она. Другого исхода я не могла представить.

Горе – это непостижимо. Даже когда живёшь в нём. А может, особенно тогда.

Все вокруг спрашивают, зачем я здесь, чего жду. Я и сама задаю себе тот же вопрос. Эгоистично ли рассказать Каллуму после всех этих лет, если это принесёт ему только боль? Именно эгоизм заставил меня скрыть тебя. Именно эгоизм посадил меня на этот самолёт. Это, кажется, в моём стиле.

Но я не хочу быть эгоистичной матерью. И не хочу, чтобы твоя память умерла вместе со мной. Твоя жизнь была короткой и болезненной. Я не вынесу, если и память о тебе исчезнет.

Я просто хочу, чтобы ты знала – мне жаль, что я так долго не могла поступить правильно. Есть секреты, которые не должны храниться.

Ты всегда будешь моей дочерью. Но ты – и дочь Каллума.

Я люблю тебя, малышка.

До скорой встречи.

Мама.

Когда мои слёзы наконец высыхают, я выбираюсь из постели и надеваю простую белую льняную рубашку на пуговицах и свободные джинсы. Когда я паковала их две недели назад, они сидели плотно, но сегодня нелепо свисают с бёдер. Один взгляд в зеркало в полный рост, стоящее в углу комнаты, подтверждает то, что я и так должна была понять: я ем слишком мало. Нельзя продолжать пропускать завтрак.

Когда я выхожу на лестничную площадку второго этажа, вижу, что три двери приоткрыты. Наверняка эти же три комнаты будут записаны в журнале у входа. Работа, с которой я теперь справлюсь быстро – уже втянулась в ритм.

Короткий стук в дверь ванной убеждает, что она свободна, и я смываю с лица следы грусти, быстро заплетая по косе с каждой стороны головы.

Выгляжу я не то, чтобы хорошо, но хотя бы чуть менее мертво – и этого достаточно.

Шивон не даёт мне сделать и двух шагов на кухню, прежде чем пробурчать: – Ну вот, карта легла наоборот.

Я хватаю последний скон – самый жалкий из всей партии – и пару холодных ломтиков бекона, всё, что осталось от завтрака.

– О чём ты? – спрашиваю я, с полным ртом. Она морщится, видя это, и я прикрываю рот рукой – хоть и слишком поздно.

Её серебряные кудри качаются, когда она качает головой.

– Сначала он избегал тебя, а теперь ты избегаешь его. – Она неодобрительно цокает языком. – Вы с ним в могилу меня сведёте.

– Я его не избегаю… – начинаю я, но даже себе не верю.

– Конечно нет, – отвечает она сухо.

Единственный способ выиграть этот спор – не спорить вовсе, поэтому я решаю сменить тему: – А где Ниам?

Она бросает на меня выразительный взгляд – ясно, что всё понимает, – но всё же отвечает: – У Салливенов. У их кошки родились котята, вот она и пошла посмотреть.

– Уже придумала, как их назвать?

– Ещё нет! – раздаётся знакомый голос, и мы обе поворачиваемся к двери. Ниам скидывает сапоги и роняет дождевик прямо на пол, где он шлёпается с мокрым звуком. – Они такие милые, Леона! Ты должна их увидеть!

Я открываю рот, чтобы ответить, но мой желудок вдруг издаёт такой громкий рёв, что, кажется, его слышит вся деревня.

– Ну-ну, деточка, на одних молитвах и холодном беконе далеко не уедешь, – ворчит Шивон. – Сейчас я поправлю кое-кому волосы, и мы с ней пойдём в магазин. А ты – марш в паб наверху улицы, перекуси как следует. Там подают чудесный пудинг стики-тоффи, пальчики оближешь.

– О, принеси мне кусочек! – умоляет Ниам. Шивон подхватывает её и с усилием усаживает на столешницу, принимаясь расплетать косы, с которыми Каллум явно не справился.

– У меня же три комнаты наверху, – напоминаю я, стараясь поймать взгляд Шивон. Она и так делает для меня слишком много, позволяя работать за проживание, и мне не хочется злоупотреблять.

– Ерунда, – отмахивается она. – Сегодня гостей немного, а девчонка останется на ночь, пока Каллум на охоте с Поджем. Всё будет в порядке. Принеси нам пудинг – и я тебя прощу.

– А потом пойдём смотреть котят! – радостно добавляет Ниам.

Я улыбаюсь ей, насколько хватает сил, хотя сердце ещё чувствительно. Уже собираюсь уходить, когда Ниам, сияя как солнце, говорит:

– Бабушка переплетает мне косы, потому что папа не умеет их делать. Но он всё равно тренируется, потому что я сказала, что хочу быть совсем как ты!

У меня вспыхивают уши, горло сжимается, и в носу щиплет от подступающих слёз. Всё, что я могу выдавить – это кивок.

– Совсем как я, – выдыхаю я, и голос будто чужой.

Ниам сияет от гордости, а Шивон мгновенно чувствует, что со мной что-то не так. Прежде чем она успевает задать хоть один вопрос, я разворачиваюсь и выхожу из дома, жадно вдыхая свежий воздух.

Постоялый двор на Бридж-стрит стоит недалеко от главной улицы. Пройдя минут пять, я замечаю через туман чёрный навес с золотыми буквами и ныряю внутрь – «McDonough's». Внутри полумрак, и кроме бармена никого нет. Он примерно моего возраста, может, чуть младше, с короткими тёмными волосами и ярко-голубыми глазами – слишком приятная внешность, чтобы не заметить.

Не то чтобы это имело значение.

Он поднимает взгляд от бокала, который полирует, и быстро окидывает меня глазами. – Присаживайтесь где хотите, – говорит он тепло, указывая при этом именно на барные стулья перед ним, а не на свободные столики в зале.

Мне хочется выбрать самый дальний угол – немного побыть одной, но заставлять его бегать туда-сюда через весь зал было бы неловко. Я сажусь на высокий кожаный стул напротив него. Он кладёт передо мной ламинированное меню.

– Что-нибудь выпить? – спрашивает он, голос чуть хрипловатый, неожиданно для его аккуратного вида. На нём чёрный жилет поверх белой рубашки, рукава закатаны, и на предплечья падает мягкий свет.

Я опускаю взгляд в меню, чувствуя, что он всё ещё на меня смотрит. – Кока-колу, пожалуйста. И салат «Цезарь».

Он кивает, достаёт из холодильника бутылку, открывает её и ставит передо мной вместе со стаканом с двумя кубиками льда и ломтиком лимона на краю.

– Можно ещё льда?

– Ах да, совсем забыл – вы, американцы, без льда не можете, – усмехается он, зачерпывая ещё пару кубиков и высыпая их в стакан.

Я наливаю себе напиток, пока он заносит заказ в сенсорный экран кассы.

– Так что же привело вас в Кахерсивин? – спрашивает он, крутит в руках барную тряпку, мышцы на предплечьях играют при движении.

– Просто хотела немного побыть подальше от всего. – Мой голос звучит как можно беззаботнее, но я знаю, насколько фальшиво это звучит.

Он перестаёт крутить тряпку и наклоняется вперёд, опершись руками о стойку:

– Без гида? – И я сразу понимаю, что он флиртует.

Это должно было бы польстить. Я давно не слышала от мужчины откровенного флирта. Но всё, о чём я думаю – Каллум. И от этой мысли хочется заплакать.

Звон колокольчика спасает меня – готов заказ. Он уходит и возвращается с салатом, ставит передо мной и снова занимает прежнее место.

Я ерзаю, пытаясь устроиться удобнее.

– Я неплохо ориентируюсь сама.

– Жаль. – Он поднимает руки над головой, сцепляя пальцы за шеей. Ярко-голубые глаза горят самоуверенностью, и я нарочно перевожу взгляд на жёлтые пятна от пота под мышками. – А ведь я отлично умею показывать туристам местные красоты.

Эти пятна делают его менее идеальным, и напряжение в спине немного спадает. Я тихо фыркаю, откусываю лист салата и жую. Проглотив, говорю:

– Да? Всем приезжим одиноким дамам показываешь?

– Не всем, – подмигивает он.

– Понятно, – отвечаю я сухо, и лёгкая улыбка сходит с лица. – Что ж, удачи тебе в этом бизнесе.

Он наклоняет голову, прикусывает нижнюю губу, задумчиво глядя на меня. Мне вдруг интересно, как я выгляжу со стороны – а потом решаю, что знать этого не хочу.

– Можно пару кусочков пудинга с собой? И сколько с меня?

Он пробивает заказ, называет сумму и принимает деньги, при этом умудряясь выглядеть искренне разочарованным.

Когда через несколько минут он передаёт мне упакованные десерты, мой салат остаётся наполовину нетронутым – закончить его я так и не решаюсь.

– Спасибо за… – я неловко жестикулирую в сторону тарелки, – вот это.

– Всегда пожалуйста, – отвечает он, и на его лице снова появляется кривая улыбка. – Я, кстати, Колин. Приходи, если вдруг решишь, что хочешь ту самую экскурсию, ладно?

Всё, что я могу – коротко кивнуть и пятиться к двери, пока окончательно не выберусь наружу.

– Быстро ты, – говорит Шивон, когда я кладу сладости для неё и Ниам на кухонный стол. Обе уже одеты и готовы идти в магазин, и я что надеюсь не позовут с собой.

– Я же воплощение эффективности.

Она смотрит на свои изящные золотые часы, потом снова на меня: – Тебя не было двадцать минут. Ты не могла так быстро поесть.

Ниам поднимает на меня глаза, застёгивая обувь, и улыбается – та самая щербинка между зубами делает её выражение лица беззащитно очаровательным. Улыбка занимает всё её лицо.

– Вернулась, потому что соскучилась по нам?

– Именно, – киваю я, хихикая, а потом бросаю взгляд на Шивон: – Ну и из-за навязчивого бармена.

– О, Колин? Не обращай внимания на этого обаятельного бедолагу, – женщина качает головой. – Он почти как бездомный пёс – только и норовит прижаться к любой, кто в настроении.

– А что это значит? – спрашивает Ниам с вечной любознательностью.

Шивон на секунду теряется, потом приходит в себя: – Эм, это значит, что он хотел пригласить мисс Леону на свидание, а она отказала. – До неё что-то доходит, и она поворачивается ко мне. – Ты же отказала, да?