Текст книги "Попаданка-Кукольница: Заводное Сердце Князя! (СИ)"

Автор книги: Бэлла Чудова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Глава 18. Неудобная правда

Глава 18. Неудобная правда

(Арсений)

У мёртвого Савелия Мартова были сломаны два ногтя на правой руке.

Корнев сообщил об этом без вступления. Мы сидели в моём кабинете, а за дверью дежурили двое чинов управления. Ещё утром я мог приказать им ждать в прихожей. Теперь они выбирали, какую дверь мне разрешено закрыть.

– Под ногтями нашли синюю пасту? – спросил я.

– Угольную пыль и волокна грубой шерсти. Он дрался с человеком в тёмном пальто или хватался за складское покрывало. В канале трудно сохранить точность.

Корнев положил на стол копию записки. Подпись была похожа на мою. Не идеальна, но достаточно уверенная, чтобы приказчик, лакей или испуганный рабочий не стал проверять каждую букву.

– Когда я его видел, ногти были целы.

– Вы заметили?

– Он держал фуражку перед собой. Руки дрожали.

– Опишите встречу комиссии. Всё, что помните.

– Я уже рассказал вам.

– Мне. Не комиссии.

За окнами во дворе разгружали дрова. Каждый удар полена о поленницу доносился отчётливо. Дом продолжал жить с неприятным усердием.

– Мать советует отрицать поездку, – сказал я.

– Ваша мать не ведёт следствие.

– Она считает, что свидетельство караульного можно объявить купленным.

– Можно. Потом найдётся второй свидетель. Или седло. Или грязь на сапогах. Ложь редко экономит силы, князь. Она только переносит платёж.

Мне вспомнилась Таисия у стола. «Вы всё время решаете, какую правду другие выдержат».

Я не любил, когда чужая фраза оказывалась полезнее собственной.

– Комиссия будет через час, – сказал Корнев. – Если вы признаете поездку, прокурор потребует ареста.

– А если не признаю?

– Потребует позже и с большим удовольствием.

Он поднялся, забрал копию записки и задержался у двери.

– Ещё одно. Время смерти Мартова пока устанавливают. Возможно, он был жив после вашей встречи. Возможно, нет.

– Вы считаете, что я убил его, а затем позволил найти записку с собственной подписью?

– Я считаю, что умные люди совершают глупости. Особенно когда уверены, что их ум известен всем.

После его ухода вошла мать.

На ней было серо-лиловое платье без украшений. Она всегда одевалась скромнее в дни, когда собиралась отнять у человека что-то важное. Траур или расчёт, различить было трудно.

– Ты скажешь, что оставался дома, – произнесла она.

– Караульный видел меня.

– Караульный пьёт. Его показания ничего не стоят.

– В воротной книге было время.

– Запись повреждена.

– Конюх подтвердит, что я брал гнедого.

– Конюху платит семья.

Я посмотрел на неё.

– Именно поэтому его словам поверят меньше моих?

– Именно поэтому мы можем защитить тебя.

Слово «мы» в её устах всегда означало, что решение уже принято без меня.

– Мартов мёртв.

– И ты не вернёшь его, добровольно надев наручники.

– Я отправился один. Не сообщил Корневу. После встречи позволил ему уйти без охраны.

– Ты не отвечаешь за каждого человека, который испугался и выбрал дурную дорогу.

– Я отвечаю за то, что сделал его единственным носителем сведений.

– Нет, Арсений. Ты снова ищешь способ быть виноватым во всём. В смерти Феликса, в руке Милолики, в чужом рабочем. Это тщеславие, только вывернутое наизнанку.

Попади эта фраза от Таисии, я бы прислушался. От матери она звучала как ключ, которым хотели запереть нужную дверь.

– Вы знали про старые слуховые трубы?

Её пальцы остановились на чернильнице.

– Разумеется. Их ставил твой дед.

– Ненила сказала, вы распорядились снять систему.

– Часть труб сняли после пожара. Остальное сочли непригодным.

– Кто проверял?

– Управляющий домом. Его уже нет в живых.

Удобные мертвецы окружали нашу семью лучше живой охраны.

– В синее бюро проникли после того, как вы узнали ложное место хранения цилиндра.

Мать посмотрела на меня без обиды.

– Ты устроил ловушку для собственной матери.

– Для человека, слушающего дом.

– И поймал пустоту. Я сказала о цилиндре камеристке, когда попросила не входить в кабинет. Она могла передать кому угодно.

Таисия предупреждала именно об этом.

Мать понизила голос.

– Отрицай поездку. Пока они не предъявили прямое доказательство, ты обязан защищать имя Милолики.

– Её имя не нуждается в моей лжи.

– Её состояние зависит от дома, денег и положения, которые ты можешь потерять.

– Состояние её руки зависит от терпения и работы. Это я понял не сразу.

Мать взяла перчатки.

– Кукольница научила тебя красивым словам.

– Нет. Она научила меня замечать, когда действие не соответствует словам.

Взгляд матери стал холоднее.

– Тогда замечай: госпожа Ратникова всё ещё осуждена. Когда слушание закончится, она либо уйдёт, либо останется здесь по твоей милости. Не принимай зависимость за чувство.

Дверь закрылась мягко.

Я остался возле стола, на котором всё было выровнено. Чернильница, папка, перо, печать. Порядок выглядел убедительно, пока не вспоминались трубы внутри стен.

Комиссия заседала в городской управе. Мне разрешили ехать в закрытом экипаже с Корневым и двумя караульными.

У входа собрались газетчики. Они выкрикивали вопросы о Феликсе, поддельном голосе и теле в канале. Один спросил, правда ли, что я держу в доме осуждённую кукольницу как любовницу.

Корнев толкнул дверь прежде, чем я успел ответить.

– Не помогайте им продавать бумагу, – сказал он.

В зале сидели председатель Сафронов, прокурор, трое технических экспертов и представители выставки. На столе лежали обломки цилиндра, копия записки Мартова и слепок моей печати.

Сафронов предупредил меня об ответственности за ложные показания.

– В ночь монтажа поддельной записи вы покидали дом? – спросил прокурор.

Можно было сказать «нет». Потребовать привести караульного. Напомнить о его долгах. Назвать книгу испорченной. Выиграть день, два, неделю.

Я увидел лицо Мартова под жёлтым фонарём. Он оглядывался через плечо, а я злился на него за осторожность.

– Да, – ответил я. – Покидал.

Я рассказал всё. О письме, водосбросе, пустом вагоне, третьем цехе и человеке с перстнем. О том, как Мартов испугался звука лошади. О двух людях, которых я послал искать его утром, не уведомив управление.

– Почему вы уничтожили письмо? – спросил прокурор.

– В нём было требование сжечь после прочтения. Я хотел сохранить доверие источника.

– Источника, которого теперь нельзя допросить.

– Да.

Заседание длилось два часа. В конце прокурор потребовал заключить меня под стражу до установления времени смерти Мартова. Сафронов отказал: прямой связи с убийством не было, а мой поступок на выставке и добровольное признание снижали риск бегства.

Корнев оставил домашний надзор.

В коридоре он вернул мне шляпу.

– Не благодарите. Если врач определит смерть до двух часов ночи, вас арестуют.

– А если после?

– Тогда вы останетесь человеком, который отпустил свидетеля без защиты. Это не преступление. Просто ошибка.

Просто.

Когда я вернулся в Серебряный ключ, из классной комнаты доносился голос Милолики.

– Не получается.

– Отпусти, – ответила Таисия. – Плечо вверх не поднимай. Мы работаем пальцем, а не всей княжеской фамилией.

– Фамилия мешает.

– Иногда. Положи руку. Вдохни. Теперь ещё раз.

Я остановился у приоткрытой двери.

Милолика сидела за столом в светлом домашнем платье. Правое предплечье лежало на валике. Таисия устроилась напротив, левая ладонь у неё была перевязана, правую поддерживал ортез.

На салфетке стояли три деревянных столбика. Мила должна была согнуть указательный палец и коснуться ближайшего, не двигая запястьем.

Она попыталась. Палец дрогнул, плечо поднялось, столбик упал.

– Видишь? Опять, – сказала дочь.

– Вижу.

– Вчера я могла.

– Вчера было вчера.

– Ненавижу это.

– Можно ненавидеть. Только положи столбик обратно.

Мила сделала это левой рукой.

– А если во второй раз будет хуже?

– Остановимся и запишем. Неудача тоже показывает, что менять.

– Ты не сердишься?

– На палец? У него мало власти в доме.

Милолика фыркнула и расслабила плечо. При следующей попытке кончик пальца сдвинулся. Не дотянулся до столбика, но движение было чище.

– Вот, – сказала Таисия. – Сегодня меньше, зато без помощи плеча.

Дочь улыбнулась.

Я вспомнил день, когда она впервые попыталась встать после ранения. Она упала на колени, а я приказал вынести из комнаты кресло, о которое она споткнулась. Будто мебель виновата. Будто никто не должен был видеть, что Милолике трудно.

Я никогда не показывал ей собственных ошибок. Только исправленные решения и закрытые двери.

– Папа, ты давно стоишь? – спросила она.

– Достаточно, чтобы узнать о злоупотреблении фамилией.

– Таисия говорит, она мешает пальцу.

– Я сказала «иногда», – уточнила Таисия.

Я вошёл. Милолика заметила чиновника в коридоре.

– Тебя не арестовали?

– Пока нет.

– Ты сделал что-то плохое?

Вопрос был простым. Ответа такого же качества у меня не было.

Я сел рядом.

– Я поехал на встречу один и никому не сказал. Человеку, с которым я встречался, угрожали. Потом его убили. Если бы я попросил помощи, он мог остаться жив.

Мила нахмурилась.

– Ты знал, что его убьют?

– Нет.

– Тогда это ошибка?

– Очень тяжёлая.

Она посмотрела на Таисию.

– Его тоже надо заставить повторить движение правильно?

– Если движение можно повторить, – ответила Таисия. – Некоторые ошибки исправляют не повторением, а правдой о них.

Я рассказал дочери, что сделал на комиссии. Не все подробности, но достаточно. Она слушала, не отводя глаз.

– Бабушка говорит, князья не оправдываются, – сказала Мила.

– Бабушка ошибается.

Произнести это перед дочерью оказалось труднее, чем перед комиссией признать тайную поездку.

Милолика коснулась указательным пальцем дерева. Не столбика, просто поверхности стола.

– Тогда ты завтра снова попробуешь не делать всё один.

– Попробую.

Она кивнула и объявила занятие законченным.

Вечером Таисия пришла в кабинет. Чиновник пропустил её после осмотра корзинки с чистыми повязками, словно между бинтами мог скрываться экипаж.

– Мила уснула, – сказала она. – Рука спокойная. Повторять движение завтра будем один раз, не больше.

– Вы пришли сообщить только это?

– Нет. Пришла спросить, зачем вы рассказали ей о Мартове.

– Вы сами требовали правды.

– Я требовала её от вас, а не десятилетнего ребёнка.

– Я не хотел, чтобы она услышала от слуг.

Таисия поставила корзинку на стол.

– Это разумно.

Я ждал продолжения.

– И? – спросил я.

– Что «и»?

– Обычно после признания моей разумности следует удар по другому месту.

– Не сегодня.

Она подошла к камину. Огонь подсвечивал выбившуюся прядь у виска. На левой ладони белела свежая повязка. Правой она уже могла осторожно поправить край рукава, но делала это медленно.

– Я виноват в том празднике, – сказал я.

Таисия повернулась.

– Бомбу заложили вы?

– Я настоял, чтобы балерину установили в детской. Феликс предлагал отложить представление: механизм опаздывал с проверкой. Я хотел показать гостям, что семья не боится слухов о неполадках на мануфактуре.

– Вы знали о взрывчатке?

– Нет.

– О переделке?

– Нет.

– Тогда вы отвечаете за самоуверенность. Не за чужое убийство.

– Милолика потеряла движение из-за моего решения.

– И теперь вы решили, что должны всю жизнь держать её рядом с этой минутой?

Я нахмурился.

– Я пытаюсь вернуть ей то, что было.

– Нет. Иногда вы пытаетесь вернуть себе день до праздника. А Мила уже живёт после него.

Её слова не утешали. Именно поэтому им можно было верить.

– Почему моя вина должна лишать её права жить без страха? – продолжила Таисия. – Вы боитесь за неё, закрываете двери, решаете вместо неё, не показываете своих ошибок. В результате она учится не тому, что мир безопасен. Она учится, что вы не выдержите её неудачи.

Я подошёл ближе.

– Вы всегда говорите так с людьми, которых хотят арестовать?

– Только с теми, кто упорно просит не жалость, а разрешение мучиться.

– А если я не знаю другого способа помнить брата?

Её лицо смягчилось.

– Помните его живым. Он ведь наверняка делал что-нибудь, кроме того, что умер за Милу.

Я рассмеялся. Коротко и неожиданно.

– Он жульничал в карты. Очень плохо.

– Вот. Уже лучше.

Мы стояли близко. Я видел тонкую складку между её бровями, след копоти у манжеты, неровный край повязки. Хотел поправить его, но не поднял руки.

– Таисия, если слушание освободит вас...

Она ждала.

Я мог попросить остаться. Сказать, что дом без неё снова станет только домом. Что дочь ищет её взгляд после каждого движения. Что я сам прислушиваюсь к шагам в коридоре и различаю их среди других.

Но приговор Эвлалии ещё действовал. Мастерская, деньги и свобода Таисии зависели от моего слова. Любое признание сейчас было бы не даром, а новым условием.

– Когда вас освободят, – сказал я, – условия нашей сделки прекратятся.

В её глазах мелькнуло разочарование. Или я увидел то, что хотел.

– Это всё?

– Пока да.

– Удобное слово.

В дверь громко постучали.

Чиновник открыл её прежде, чем я разрешил. В кабинет вошёл Сафронов, за ним двое членов комиссии. Последним появился Фаддей Яровец с большим деревянным футляром под мышкой.

Таисия выпрямилась.

– Что вы здесь делаете?

Фаддей положил на стол бумагу с печатью.

– У меня ордер комиссии на исследование вещественных доказательств.

Он снял перчатки, посмотрел сначала на неё, потом на меня.

– И я могу доказать, что голос Феликса собрали по кускам.

Глава 19. Старый партнёр

Глава 19. Старый партнёр

Фаддей открыл футляр, и из него пахнуло моей чужой жизнью.

Внутри лежал небольшой фонограф в ореховом корпусе. Потемневший рупор был обёрнут зелёным сукном, рукоять привязана шнуром, а на крышке виднелись царапины в форме полумесяцев. Пальцы Эвлалии узнали их раньше меня. Правая кисть дёрнулась, будто хотела провести по краю.

– Это из моей мастерской, – сказала я.

– Из мастерской Эвлалии, – поправил Арсений.

Он стоял у камина, прямой и холодный. После почти сказанных слов вчера вечером между нами появилась вежливая пустота. В ней легко помещались комиссия, приговор и Фаддей Яровец.

Фаддей поставил рядом узкую металлическую коробку.

– Фонограф хранился у меня со дня её ареста. Управление забрало цилиндры и книги, но этот аппарат посчитали театральной рухлядью.

Сафронов проверил ордер, велел чиновникам записывать каждое действие и разрешил начать исследование.

Фаддей снял крышку. Под обычной иглой обнаружилась вторая головка с крошечным лезвием и двумя направляющими.

– Для чего это? – спросил Корнев.

– Чтобы резать воск под одинаковым углом. Если взять два цилиндра, выбрать нужные слова и соединить полосы на тёплой основе, шов получится тише щелчка иглы.

– И кто умел так делать?

Фаддей посмотрел на меня.

– Мы оба.

Арсений оттолкнулся от каминной полки.

– Значит, вы только что назвали двух изготовителей поддельного голоса.

– Я назвал двух людей, знающих приём. Один из них сидел под стражей. Второй сам принёс вам инструмент.

– После того как единственная свидетельница изменилась до неузнаваемости.

– Зато вы, князь, удивительно узнаваемы. Всё ещё считаете подозрение доказательством.

– А вы всё ещё считаете дерзость алиби.

Сафронов постучал карандашом по столу.

– Господа, комиссия пришла изучать цилиндр, а не ваши характеры.

– Характеры изучать проще, – сказала я. – В них швы видны без увеличительного стекла.

Фаддей усмехнулся. Арсений не посмотрел в мою сторону.

Я попросила показать работу режущей головки на чистом восковом валике. Фаддей закрепил цилиндр, прогрел тонкую пластину над спиртовкой и опустил лезвие. Оно сняло узкую дорожку без крошек. Затем он повернул винт, и направляющие сошлись, прижимая края разреза.

– Эвлалия придумала прижим, – сказал он. – Театральным куклам требовались разные реплики. Заказывать отдельный цилиндр для каждой было дорого.

В памяти тела всплыл жест: два касания к винту, проверка ногтем, поворот на четверть. Я повторила его правой рукой. Ортез мешал согнуть запястье, но пальцы легли точно.

Фаддей замер.

– Ты помнишь.

– Рука помнит. Я – нет.

– Удобное различие, – произнёс Арсений.

Я подняла глаза.

– Вы хотели сказать что-то ещё?

– Нет, госпожа Ратникова.

«Госпожа Ратникова» после вчерашнего «Таисия» оказалось холоднее открытого окна.

Фаддей показал под увеличительным стеклом едва заметные полосы на копии поддельной записи. На слове «приказал» шов проходил прямо через гласную. На слове «оружие» воск имел другой оттенок.

– Голос собран минимум из пяти записей, – сказал он. – Возможно, больше. Я могу подтвердить способ, но не назвать руку.

– А инструмент? – спросил Корнев. – Второй существовал?

– Головок было три. Одна у меня. Одну Эвлалия продала странствующему театру. Третья исчезла из мастерской за месяц до взрыва.

– Вы сообщили об этом на суде?

Фаддей опустил взгляд.

– Нет.

– Почему?

– Потому что тогда пришлось бы признать, что мы подделывали голоса для представлений. Прокурор решил бы, что Эвлалия тем же способом изготовила угрозы и шантажировала заказчиков.

– То есть вы спасали её репутацию, скрыв то, что могло помочь защите, – сказал Арсений.

– Я думал, что спасаю.

– Вы ошиблись.

– А вы никогда?

Комната снова стала слишком тесной для двух мужчин.

Я закрыла коробку с режущей головкой.

– Нам нужны не ваши ошибки в сравнительной таблице. Нам нужны три записи.

Корнев принёс подлинный цилиндр Феликса, найденный в деревянной лисе, копию обвинительной записи из Златокрылой и официальный фонографический валик с речью Феликса на открытии мануфактуры. Оригиналы трогал только эксперт, остальные слушали копии через раздельные трубки.

Я предложила слепое сравнение. Чиновник закрыл номера плотной бумагой и обозначил цилиндры буквами. Никто из нас не знал, какой включают первым.

– Слушаем не слова, – объяснила я. – Фон. Игла записывает всё: шаги, станки, часы, скрип пола. Голос можно резать, а помещение остаётся в промежутках.

Первый цилиндр шуршал ровно. На заднем плане дважды ударили часы.

Второй содержал сухой ритм: короткий удар, пауза, два быстрых. Затем гул и снова удар.

Фаддей наклонил голову.

– Пресс.

– Какой? – спросил Сафронов.

– Кривошипный. Возвратная пружина стучит дважды.

Третий цилиндр записывали в большом зале. Там гуляло эхо, кто-то кашлянул, за окном проехала телега.

Чиновник снял бумагу. Вторым оказался поддельный голос.

– В третьем цехе стоит такой пресс, – сказал Арсений. – Для чеканки тонких латунных пластин.

– Цех закрыт после выставки, – напомнил Корнев.

– Сейчас закрыт, – возразил Фаддей. – Запись сделали раньше.

Мы прослушали участок снова. Я считала интервалы. Три удара занимали почти одинаковое время, но каждый четвёртый цикл запаздывал.

– Маховик с повреждённым зубом, – сказала я. – Один оборот проходит с задержкой.

Арсений подошёл к фонографу.

– В журнале ремонта должен быть номер пресса.

– Журналы третьего цеха приказано уничтожить как списанные, – сказал Корнев. – Мои люди успели опечатать помещение, но книги исчезли до их прихода.

– Зато звук не сожгли, – заметил Фаддей.

Мы сделали новую копию и отметили интервалы. Сафронов подписал протокол: обвинительный цилиндр составлен из частей, по меньшей мере один фрагмент записан рядом с неисправным прессом.

Это доказывало подделку голоса Феликса. Не доказывало невиновность Эвлалии. У неё был инструмент, навык и доступ к цехам. Доказательства умели поворачиваться нужной стороной.

Когда комиссия собиралась уходить, Фаддей вынул из внутреннего кармана потёртый конверт.

– Есть ещё письмо.

Я узнала почерк Эвлалии. Ровные буквы наклонялись вправо, последняя черта в каждом слове уходила вверх.

– То самое прекращение заказов? – спросила я.

– Подлинник. Я не отдал его в зимнем саду, потому что хотел сначала получить защиту комиссии.

Арсений взял конверт за угол.

– Вы торговались.

– Я не хотел оказаться в канале раньше, чем меня выслушают.

В письме Эвлалия писала, что после обнаружения взрывчатой смеси отказывается собирать двойные корпуса, возвращает чертежи и требует больше не использовать её имя в железнодорожных заказах. Подпись была несомненно её. Бумага пахла пылью, а не недавним дымом.

Корнев осмотрел штемпель.

– Дата исправлена.

Под числом «двенадцать» проступала стёртая петля другой цифры. На конверте стоял месяц до взрыва, но первоначальная дата могла быть позднее.

Фаддей побледнел.

– Я не исправлял.

– Конверт был у вас, – сказал Арсений.

– Письмо пришло без почты. Эвлалия передала его через мальчишку. Дату я вписал сам, когда прятал бумаги.

– И ошиблись месяцем?

– Нет.

Я попросила увеличительное стекло. Верхние чернила были более чёрными, но это могло зависеть от пера. Под ними виднелся изгиб, похожий на девятку.

– Само письмо не датировано, – сказала я. – Конверт ничего не доказывает, пока не установим, когда его изготовили и кто исправлял число.

– Письмо доказывает, что она пыталась выйти из дела, – возразил Фаддей.

– Или создаёт для неё удобную защиту задним числом, – сказал Арсений.

Я посмотрела на него.

– Вы снова решили, какая версия удобна?

Он выдержал мой взгляд.

– Я перечисляю возможность.

– Тогда перечисляйте все. Письмо могли исправить против неё, чтобы сделать улику ненадёжной. Могли исправить в её пользу. Мог ошибиться Фаддей. Могла сама Эвлалия.

Фаддей сел рядом и осторожно развернул письмо. Мы вместе изучали нажим, складки и водяной знак. Он подвинул лампу, я удержала край деревянной линейкой, чтобы не касаться бумаги повязкой.

– Смотри, – сказал он. – Здесь след от медной стружки. Она писала за рабочим столом.

Мне снова досталась короткая вспышка памяти тела: вечерняя лампа, запах мастики, мужская рука, ставящая чашку справа. Не лицо. Только уверенность, что рядом находился человек, которому Эвлалия доверяла.

– У тебя дрожат пальцы, – тихо сказал Фаддей.

– Правая рука устала.

– Я могу держать линейку.

Он взял её без лишней жалости. Именно так помогали мастеру, а не больной. Я была благодарна.

Арсений стоял в двух шагах и разговаривал с Корневым. Голос его оставался ровным, но все короткие ответы он произносил, глядя на наши руки.

Когда комиссия ушла, Фаддей задержался у двери.

– Ты могла бы заниматься с фонографом каждый день, – сказал он. – Иногда движения возвращают не только навык.

– Или возвращают то, что человек не хотел помнить, – ответила я.

– Эвлалия хотела выйти. Это письмо настоящее.

– Настоящая бумага тоже может лгать.

– Ты говоришь как он.

Арсений застегнул папку.

– А вы говорите с осуждённой так, словно уже получили право распоряжаться её временем.

Фаддей повернулся.

– У вас это право пока есть только по приговору. Не стоит им гордиться.

– Я не горжусь.

– Но пользуетесь.

– Достаточно, – сказала я. – Один принёс полезный инструмент. Второй обеспечил доступ к уликам. Оба можете перестать метить комнату взглядами.

Фаддей рассмеялся.

Арсений стал ещё вежливее.

– Я не понимаю, о чём вы.

– Конечно. Князья ревнуют исключительно в интересах следствия.

Он посмотрел на меня. На секунду холод исчез, но тут же вернулся.

– Господин Яровец может работать в малой мастерской под надзором. Госпожа Ратникова продолжит занятия с Милоликой по прежнему расписанию.

– Благодарю за разрешение, – сказала я.

– Это не разрешение.

– Тогда перестаньте формулировать каждую фразу как приказ.

Фаддей поднял футляр.

– Я приду утром.

– Чиновник комиссии будет присутствовать, – ответил Арсений.

– Приводите двух. Вдруг один не заметит, как я похищу мастера в рупоре.

Дверь за ним закрылась.

Я начала складывать записи. Арсений молча взял чистый цилиндр и убрал в коробку.

– Вы сердитесь на меня? – спросила я.

– Нет.

– Плохо лжёте.

– Сегодня я уже достаточно говорил правду.

– Правда не расходуется по дневной норме.

Он поставил коробку на полку.

– Вы доверяете Яровцу.

– В работе. Он не хватает у меня инструмент, когда видит повреждённую руку, и не пытается всё сделать вместо меня.

– Я тоже не хватаю у вас инструменты.

– Вы просто запираете мастерскую.

Он сжал челюсть.

В комнату вошла Милолика. Ненила осталась у двери с шалью в руках.

– Я слышала, вы спорите, – сказала Мила.

– Мы обсуждаем исследование, – ответил Арсений.

– Очень громко обсуждаете, кто будет держать Таисии линейку.

Я отвернулась к столу, чтобы не улыбнуться.

Милолика подошла и посмотрела на фонограф.

– Фаддей доказал подделку?

– Помог доказать способ, – сказала я.

– А папа?

Арсений нахмурился.

– Я предоставил записи.

– Значит, пока Фаддей полезнее.

– Милолика.

– Что? Вы оба смотрите друг на друга так, будто собираетесь соревноваться. Лучше соревнуйтесь не лицами.

Она подняла правую руку и осторожно согнула указательный палец. Движение было коротким, но самостоятельным.

– Соревнуйтесь пользой.