Текст книги "Попаданка-Кукольница: Заводное Сердце Князя! (СИ)"

Автор книги: Бэлла Чудова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава 24. Выбор князя

Глава 24. Выбор князя

– Если они решат вернуть тебя на каторгу, я разобью окно, – сказала Милолика.

Ненила перестала застёгивать мой воротник.

– Какое окно, барышня?

– В комиссии. Чтобы Таисия выбралась.

– У комиссии решётки на первом этаже, – ответила я. – А со второго прыгать неудобно. Особенно в этом платье.

Мила сидела на краю кровати и держала правую руку на коленях. Ортез мы сняли после упражнения, оставив только мягкую манжету на запястье. Деревянный ключ от механического сада торчал у неё из кармана.

До выезда оставалось двадцать минут. Ненила выбрала тёмно-зелёное закрытое платье. Правая кисть помещалась в облегчённый ортез, а тонкая повязка на левой ладони не цеплялась за широкий рукав.

– Если понадобится окно, – сказала я Миле, – сначала найди взрослого с ключом.

– Взрослые всё время говорят, что ключа нет.

– Тогда ищи Гордея. Он хотя бы честно скажет, какую дверь придётся снять с петель.

Она не улыбнулась.

– Ты вернёшься?

Я села рядом.

– Я боюсь, что меня оставят под стражей.

Мила посмотрела на меня внимательнее.

– Ты раньше не говорила, что боишься.

– Раньше надеялась, что страх не заметят.

– Я всё равно заметила.

– Значит, прятала плохо.

Она вынула из кармана ключ и положила мне на ладонь. Широкая деревянная ручка удобно легла поперёк пальцев.

– Возьми. Седьмой цветок пока не открывается, но шесть работают.

– Это вещь для твоей руки.

– А сейчас для твоей.

Я сжала ключ настолько, насколько позволяли пальцы.

Ненила отвернулась к зеркалу и очень тщательно поправила гребень в волосах.

Внизу ждал Арсений. Он был в чёрном сюртуке, на груди серебряный знак председателя технического совета. Домашний надзор с него не сняли, поэтому рядом стоял чиновник Корнева.

Арсений увидел ключ в моей руке.

– Милолика?

– Выдала средство побега.

– Практичное?

– Отпирает только механический сад.

Он протянул мне перчатки, но я не взяла.

– Правой неудобно. Левую нельзя закрывать надолго.

Арсений убрал перчатки в карман, не предложив помочь надеть. Он учился быстрее, когда хотел.

– Я поеду следом, – сказал он. – По правилам надзора мы не можем находиться в одном экипаже.

– Иначе сбежим с деревянным ключом?

– Корнев считает, что вы способны превратить его в оружие.

– Корнев мне льстит.

Мы остановились у двери. За матовым стеклом падал мокрый снег.

Арсений понизил голос:

– Сегодня вам предложат признать участие Эвлалии и назвать сообщников. Прокурор готов просить смягчение приговора.

– Об этом мне уже говорил защитник.

– Вы можете согласиться.

Я повернулась к нему.

– Вы тоже?

– Я говорю, что выбор должен быть у вас.

В его лице не было прежнего желания подтолкнуть меня к правильному решению. От этого выбирать стало труднее.

– А вы что будете делать?

– То, о чём предупредил.

– Ответите за себя?

– Да.

Я взяла его за рукав здоровыми кончиками левой руки.

– Не спасайте меня ценой новой лжи.

– Не стану.

Комиссия заседала в Большом зале технической управы. Перед входом толпились газетчики, мастера и люди, пришедшие увидеть осуждённую кукольницу.

В зале для меня поставили отдельный стул перед длинным столом комиссии. Справа сидел защитник, слева стоял караульный. Фаддей занял место среди свидетелей. Корнев расположился ближе к председателю, повернув левое ухо к говорящим. Арсения посадили в первом ряду под надзором.

Руфина появилась последней.

На ней было серое платье и чёрные перчатки. Она прошла мимо сына, не коснувшись его плеча, и села рядом с представителями семейного правления.

Милу не привезли. Я была благодарна и сердита одновременно.

Сафронов открыл заседание и сразу уточнил:

– Назовите себя для протокола.

Я положила деревянный ключ на стол.

– Таисия Круглова. В документах этого мира – Эвлалия Ратникова.

В зале кто-то хмыкнул. Прокурор поднял брови.

– Вы продолжаете утверждать, что являетесь другим человеком?

– Я продолжаю отвечать тем именем, которое помню своим.

– У комиссии нет способа проверить ваше происхождение.

– Поэтому судите действия, которые проверить можно.

Сафронов велел занести оба имени и передал слово обвинению.

На белой ткани разложили метрические винты, пружину с клеймом мастерской Игната, режущую головку и шесть договоров. Вместе они выглядели как готовый механизм, в котором мне отвели роль бойка.

Прокурор взял первый договор.

– Подпись принадлежит Эвлалии Ратниковой?

– Да.

– В тексте указаны двойные полости и ударный выпуск содержимого?

– Да.

– В вашей мастерской имелась головка для монтажа фонографических записей?

– Имелась.

– Вы создавали корпуса, внутри которых можно было скрыть предметы?

– Эвлалия создавала.

– Удобно говорить о собственной руке в третьем лице.

Ноготь правого указательного пальца упёрся в деревянный ключ.

– Удобнее было бы всё отрицать, – сказала я. – Но подпись настоящая.

Прокурор подошёл ближе.

– Значит, вы признаёте участие в изготовлении тайников?

– Признаю факт изготовления. Не признаю, что каждый тайник предназначался для взрывателя и что Эвлалия знала о подмене балерины.

– Какая разница для погибшего князя Феликса?

У Арсения дрогнула щека.

– Та же, что между мастером, изготовившим сейф, и человеком, положившим в сейф бомбу, – ответила я. – Первого можно судить за незаконный заказ, если он понимал назначение. Но убийцей его делает не пустота внутри корпуса, а доказанное намерение убить.

– Намерение удобно исчезло вместе с вашей памятью.

– А доказательства не должны зависеть от удобства моей памяти.

В первом ряду заскрипела скамья. Газетчики записывали быстро, почти не поднимая голов.

Прокурор предъявил записку, найденную у Савелия Мартова, и лист с показаниями караульного о ночной поездке Арсения.

– Рабочий сообщил князю Дымарскому о контрабанде, после чего был найден мёртвым. Встречу назначили подписью князя. Госпожа Ратникова стала единственным лицом, подтверждающим позднейший разговор о последнем вагоне. Оба заинтересованы свалить ответственность на отсутствующего Всеслава Дымарского.

– Я не слышала встречу с Мартовым, – сказала я. – Разговор о вагоне состоялся на следующий день и при других людях. Не превращайте две сцены в одну только потому, что в обеих есть вагон.

Сафронов потребовал уточнять источник каждого факта.

Технический эксперт показал комиссии пружину.

– Сталь и шаг навивки совпадают с деталями, найденными в механизмах птицы, балерины и выставочного автомата. Заготовки произведены на станке мастерской Игната Дымарского.

– Но не в мастерской Ратниковой? – спросил мой защитник.

– Нет. Однако в мастерской Ратниковой обнаружены винты того же стандарта.

– Винты можно купить, – сказал Фаддей с места.

Прокурор повернулся.

– Господин Яровец будет говорить, когда его вызовут.

– Тогда вызывайте. Я уже полчаса смотрю, как вы обвиняете столярный корпус в убийстве.

Сафронов велел Фаддею подойти.

Он принёс письмо Эвлалии о прекращении заказов и коротко подтвердил: узнал почерк, получил через посыльного, сохранил после ареста.

– Это письмо доказывает, что Эвлалия обнаружила опасное содержимое и отказалась работать, – закончил он.

Прокурор попросил показать дату.

Фаддей замолчал на долю секунды.

– Число на конверте исправлено. Само письмо подлинное.

– Кто исправил?

– Не знаю.

– Где документ находился последние недели?

– У меня.

– Вы были деловым партнёром обвиняемой и признаёте, что любили её?

Фаддей посмотрел прямо на него.

– Любил.

– Вы умеете монтировать фонографические записи?

– Умею.

– И принесли документ с изменённой датой, выгодный женщине, которую любили.

– Принёс документ, который прятал из страха. Страх не подделывает бумагу автоматически.

– Но делает цепочку хранения недостоверной.

Сафронов посовещался с экспертами и отложил письмо в сторону.

– До установления первоначальной даты документ не может служить основанием для отмены приговора.

Фаддей не спорил. Только провёл большим пальцем по пустой ладони, будто там должен был лежать инструмент.

– Спасибо, – сказала я, когда он проходил мимо.

– Не за что.

– Есть.

Он сел, глядя в пол.

После перерыва слово попросила Руфина.

Она встала медленно, без театральной паузы. Люди затихли сами. Руфине не требовалось повышать голос, чтобы комната подстроилась под неё.

– Я говорю как мать погибшего Феликса Дымарского, – начала она. – И как глава благотворительного общества, чьи документы использовали для перевозки опасных устройств.

Ни слова о том, что её управляющая действовала по письменным распоряжениям. Ни слова о предложении уничтожить бумаги.

– Моя семья допустила ошибку, позволив личной привязанности заслонить очевидные факты, – продолжила Руфина. – Госпожа Ратникова называет себя именем женщины, которой нет ни в одном реестре. Она признаёт чужие подписи своими и тут же отказывается отвечать за них. Она умна, убедительна и опасна именно потому, что всякий раз предлагает слушателям ту версию себя, которая требуется в данный момент.

Слова были точными. Если бы я не знала, что она пыталась купить моё молчание, я могла бы поверить.

Руфина повернулась к Арсению.

– Семье Дымарских следует прекратить защиту этой самозванки. Мой сын потерял брата, едва не потерял дочь и теперь рискует уничтожить дело нескольких поколений ради женщины, чью вину подтвердили её собственные руки. Если он откажется от неё сегодня, семейный совет готов вернуть ему управление и поддержать перед комиссией.

Она предлагала сделку уже перед всем городом. Отказ должен был выглядеть безумием влюблённого мужчины.

Арсений сидел неподвижно. Серебряный знак на груди ловил свет ламп.

Мне захотелось сказать ему, чтобы он соглашался. Я увидела рабочих у проходной, Милу в доме и мануфактуру, которая могла рухнуть вместе со мной. Привычка быть полезной снова требовала стать платой.

Я поднялась.

– Князь Дымарский не отвечает за мои решения.

Караульный положил ладонь мне на плечо, предлагая сесть. Я сбросила её резче, чем следовало.

– Я ещё не закончила.

Сафронов кивнул.

– Говорите.

– Эвлалия делала незаконные тайники. Возможно, понимала больше, чем я способна доказать. Судите её за это по фактам. Но Арсений не обязан отдавать производство человеку, связанному с подменами, чтобы продемонстрировать отсутствие чувств ко мне. Это не правосудие. Это торг, только при свидетелях.

Руфина посмотрела на меня почти с любопытством.

– Вы готовы отказаться от его защиты?

Страх ударил в живот так, что пришлось опереться на стол.

Я могла сказать да. Красиво, гордо, совершенно бессмысленно.

– Я готова отвечать за себя, – произнесла я. – Но не стану помогать вам решать за него.

Арсений встал.

Чиновник надзора дёрнулся следом, однако Корнев поднял руку.

Арсений вышел к столу комиссии. Снял с груди серебряный знак и положил рядом с договорами.

Металл тихо звякнул.

– Я складываю полномочия председателя технического совета, – сказал он. – До завершения следствия не буду пользоваться должностью для защиты себя, госпожи Ратниковой или мануфактуры.

Руфина побледнела.

– Арсений, сядь.

Он вынул из портфеля толстую книгу в потёртом кожаном переплёте.

– Это семейный журнал особых расходов за последние девять лет. В нём платежи посредникам, военным складам, железнодорожным смотрителям и благотворительным депо. Часть записей сделана рукой моей матери, часть рукой Всеслава, часть моей.

По залу прошёл шум.

– Вашей? – спросил прокурор.

– Я утверждал общие суммы, не зная назначения отдельных выплат. Это не освобождает меня от ответственности за контроль.

Корнев принял книгу. Его пальцы задержались на медной застёжке.

– Где она хранилась?

– В личном сейфе моего отца. Мать предложила уничтожить бумаги из мастерской Игната, если я прекращу защиту госпожи Ратниковой. После этого я вскрыл сейф.

Руфина шагнула к нему.

– Ты разоришь мануфактуру.

– Возможно.

– Сотни семей останутся без заработка.

– Тогда я отдам им предприятие, а не право умирать ради нашей фамилии.

Сафронов потребовал тишины. Комиссия удалилась изучать журнал.

Мы ждали почти час.

Мне не разрешили подойти к Арсению. Фаддей сидел за спиной, Руфина не вернулась на своё место. Она стояла у окна, прижав чёрные перчатки к груди.

Когда комиссия вошла, Сафронов держал семейную книгу обеими руками.

– Представленные сведения не позволяют немедленно оправдать Эвлалию Ратникову, – сказал он. – Подлинные договоры подтверждают участие в создании скрытых полостей и ударных механизмов. Вместе с тем появились основания считать первоначальное следствие неполным, а часть доказательств связанной с организованной сетью.

– Исполнение приговора приостанавливается, – продолжил Сафронов. – Дело возвращается на дополнительное расследование Особой технической комиссии. До завершения обвиняемая остаётся под стражей как специалист и возможная участница сети.

Караульный подошёл с наручниками.

Корнев вернул деревянный ключ Арсению.

В зале кто-то облегчённо выдохнул. Не каторга. Не сейчас.

Но железо всё равно сомкнулось на запястье.

Правый браслет лёг поверх ремня ортеза. Я попросила переставить его выше, чтобы не пережать кисть. Караульный помедлил, потом послушался. Практическая просьба удержала меня лучше любой красивой мысли.

Арсений двинулся ко мне, но Корнев остановил его.

– Князь, вам запрещён разговор с обвиняемой вне протокола.

– Тогда внесите в протокол.

Он говорил достаточно громко, чтобы услышали газетчики, комиссия и мать.

Я повернулась.

Между нами было несколько шагов, два караульных и семейная книга, способная отнять у него почти всё.

– Я не прошу вас верить мне, – сказал Арсений. – Я буду искать, пока правда не сможет обойтись без веры.

Двери за моей спиной закрылись.

Глава 25. Арестантка с инструментами

Глава 25. Арестантка с инструментами

Комиссия доверила мне три отвёртки, две иглы и одного караульного.

Караульного звали Демьян. В описи его не указали, хотя из всего набора именно он занимал больше всего места.

– Инструмент выдаётся по одному, – сообщил он. – Закончили с отвёрткой, вернули. Потом получите следующую.

– А если мне одновременно нужны отвёртка и пинцет?

– Пинцета в списке нет.

– Значит, я должна разбирать механизм силой убеждения?

Демьян посмотрел на запертый шкаф, на мои руки и решил, что шутка не относится к его обязанностям.

Лаборатория Особой технической комиссии находилась на втором этаже управы. Два длинных стола, вытяжной короб над печью, шкафы с образцами металла. У окна стояла узкая кровать, отгороженная ширмой. Корнев распорядился поселить меня здесь, а не в общей камере: следствию требовались мои знания, и следствие не хотело делиться ими с тюремной сыростью.

Наручники сняли. Дверь заперли снаружи.

После заседания я спала часа три. Правое запястье ныло там, где браслет давил выше ортеза. Левая ладонь под повязкой чесалась, что было хорошим признаком и очень плохим развлечением.

На столе ждали три металлических лотка.

В первом лежал ударный узел из латунного снегиря, с которого началась моя отсрочка. Во втором – фрагменты механизма балерины. В третьем – детали из Златокрылой, включая боёк спрятанного пистолета.

Корнев вошёл с двумя экспертами и положил рядом чистые листы.

– Никаких выводов до описания, – сказал он.

– Вы опасаетесь, что я испорчу вам хорошую улику точностью?

– Уже испортили несколько. Продолжайте.

Демьян выдал мне первую отвёртку.

Я начала не с различий, а с одинакового.

У трёх латунных стоек был скошен левый край. Не напильником. На металле оставалась короткая дуга, одинаковая по глубине и направлению. Такую отметину даёт зажим, если одна губка чуть выше другой.

– Один инструмент? – спросил младший эксперт.

– Один зажим или несколько зажимов, изготовленных по одному плохому шаблону. Пока записывайте след.

На втулках обнаружился ещё один повтор: тонкая борозда возле отверстия для оси. У птицы она была почти гладкой. У балерины глубже. На детали Златокрылой к борозде добавлялся заусенец.

Я разложила их по порядку.

– Это износ развертки, – сказала я. – Режущий зуб постепенно портился. Сначала оставлял линию, потом начал рвать край.

– Можно доказать, что детали изготовлены в такой последовательности? – спросил Корнев.

– Можно предположить. Чтобы доказать, нужны другие детали той же серии и сам инструмент.

Эксперт поднёс стекло к втулке.

– Ратникова могла пользоваться одной разверткой месяцами.

– Могла. Но в её мастерской отверстия делали ручной дрелью и доводили калибром. Здесь оси пробиты на одинаковую глубину, а центр у всех смещён на одну десятую линии. Это серийный кондуктор.

Я объяснила на деревянной дощечке. Если сверлить каждую стойку отдельно, рука даст небольшие разные ошибки. Если закрепить десятки заготовок в одной направляющей рамке, ошибка рамки повторится на каждой.

Гордей рассказывал, что в старой мастерской Игната стоял токарный станок. Но для этих отверстий требовался ещё малый пресс или кондукторная стойка. В мастерской Эвлалии такого оборудования не нашли.

– Одинокая кукольница могла заказать партию, – сказал Корнев.

– Да. И это всё ещё не оправдание. Но тогда ищите заказ на десятки узлов, а не изготовление трёх по одному.

Я взяла иглу и очистила внутренний паз бойка. Под чёрной смазкой проступила цифра.

Семнадцать.

На детали птицы была двадцать третья. На обломке балерины после очистки показалась девятка.

– Номера партий? – спросил эксперт.

– Или номера сборщика. Проверим остальные.

В шкафу хранились мелкие детали, изъятые на выставке и в мастерской Игната. Демьян долго сверял печати, прежде чем открыть дверцу. На пяти стойках нашлись цифры от одиннадцати до двадцати восьми.

Серийность перестала быть предположением.

– Эвлалия могла получить готовые узлы, – сказал Корнев.

– Или заказать. Или участвовать в разработке. Но она не изготовила их одна за своим столом. На таком количестве деталей одинаково ошибается станок, не человек.

К полудню у нас появилась таблица из восьми признаков: след зажима, борозда развертки, смещённый центр, номер, состав припоя, синяя паста, шаг пружины и форма заклёпки. Ни один признак не называл убийцу. Вместе они выводили производство за пределы мастерской Ратниковой.

Корнев забрал протокол.

– Вы довольны?

Я посмотрела на закрытую дверь.

– Мне разрешили доказать, что я не могла одна изготовить преступление, в котором меня обвиняют. Счастье несколько узкое.

– Для следствия ширины достаточно.

– Для жизни нет.

Он хотел ответить, но Демьян сообщил о посетителе.

Марк вошёл с медицинским саквояжем и разрешением на осмотр. За ним никого не было.

Я ненавидела собственное разочарование. Арсению запретили встречи. Я знала. Всё равно посмотрела в коридор, прежде чем дверь закрылась.

Марк заметил.

– Князь не прячется за лестницей. Корнев выставил караул даже у выхода из дома.

– Я проверяла, нет ли сквозняка.

– Разумеется. Снимайте ортез.

Он осмотрел потёртость на запястье, проверил левый ожог и заменил повязку.

– Кожу наручником не повредили. Сегодня инструментами не больше двух часов подряд.

– Уже три.

– Тогда у технической комиссии хуже со счётом, чем с наручниками.

Марк вынул из саквояжа тонкую тетрадь.

На обложке Милолика нарисовала семь цветов. Шесть были раскрашены, седьмой оставался белым.

– Передать разрешено после проверки, – сказал он. – Я прочитал каждую страницу. Тайных посланий нет.

– Она знает, что вы читали?

– Сама потребовала. Сказала, иначе вы решите, что она нарушила правила.

Я открыла дневник.

Записи шли неровными строчками. Часть Мила сделала левой рукой, несколько слов вывела правой. Они были крупными, буквы заваливались, чернила расплывались там, где перо задерживалось.

«Утро. Палец согнулся три раза правильно. Четвёртый не считаем, потому что помогло плечо».

Ниже:

«Пуговицы сегодня не делала. Рука устала после ключа. Ненила хотела помочь, но я положила её руку на стол».

Я рассмеялась.

– Ненила не обиделась?

– Обиделась. Потом записала время отдыха.

Следующая страница содержала таблицу чувствительности. Марк продолжал осмотры, Арсений считал интервалы, Ненила следила за кожей под ремешками. Даже Гордей поставил помету о новом мягком валике.

Без меня работа не остановилась.

Сначала это кольнуло. Я привыкла быть той, кто замечает, объясняет, удерживает. Полезность легко притворяется любовью, особенно если без тебя всё рушится.

Но рука Милы не должна была зависеть от моего присутствия. Ни одна восстановленная функция не считается возвращённой, если её держит чужая ладонь.

– Она вчера застегнула три пуговицы, – сказал Марк.

Я подняла голову.

– В прошлый раз было четыре.

– Поэтому и три. Устала раньше и остановилась сама. Никакой катастрофы не произошло.

В дневнике Мила приписала: «Плохой день тоже считается».

Я провела пальцем рядом со строчкой, не касаясь чернил.

– Передайте, что это хорошая запись.

– Передам. Больше ничего?

Мне хотелось спросить, что сказал Арсений. Спит ли. Получил ли деревянный ключ. Я закрыла тетрадь.

– Ничего.

Марк убрал инструменты.

– Врать вы научились хуже, чем делать ортезы.

– Это профессиональная специализация.

Он оставил дневник до следующего осмотра. Демьян просмотрел страницы ещё раз и положил тетрадь на край стола, подальше от отвёрток.

Вечером Корнев принёс карту железных дорог.

Красные линии уходили от Ладограда к западной и северной границе. На трёх станциях стояли синие отметки.

– После задержания последнего вагона мы проверили книги благотворительного общества, – сказал он. – Пять новых ящиков уже отправлены в пограничные школы. Ещё двенадцать стоят в обозе на сортировочной станции.

– Вскройте каждый.

– Игрушки осмотрены. Внутри обычные механизмы.

– Кем?

– Железнодорожными мастерами.

– Они искали взрыватель в игрушке. Подменщики знают, что мы ищем.

Корнев опёрся ладонью о карту.

– Что предлагаете искать вы?

Я вспомнила станционный пакгауз, латунного снегиря и девочек в синих пальто. Ящики тогда стояли рядами. Между птицами была набита солома, крышки стягивали металлические скобы.

– Не кукол. Упаковку.

– Объясните.

– В лечебнице игрушки укладывали по правилам. Одинаковое число изделий, определённое количество сухой соломы, одинаковые скобы на углах. Если ящик подменили, нужно воспроизвести не только клеймо и номер. Нужно подобрать дерево, солому, вес и инструмент для скоб.

– Вес ящиков в накладных менялся.

– Общий вес можно подогнать, вынув одну игрушку или добавив металл. Но отдельно солому никто не взвешивает после упаковки. А она покажет, сколько места занимал первоначальный груз.

Корнев нахмурился.

– Для этого придётся распаковать всё.

– Вы собирались разбирать двенадцать кукол в каждом ящике. Солому проверить быстрее.

Я попросила принести образец из лечебницы Ордынцевой и один задержанный ящик. Корнев отправил людей. До их возвращения мы изучили накладные.

Леокадия требовала на каждую большую игрушку три фунта сухой ржаной соломы. Это защищало фарфор от ударов. Углы ящиков укрепляли коваными скобами с круглой головкой. Их делал местный кузнец.

На фотографии задержанного груза скобы были плоскими.

– Штампованные, – сказала я. – Такие ставят на мануфактуре.

– Могли заменить сломанную.

– На всех четырёх углах?

Образцы привезли ночью.

Ржаная солома из лечебницы была длинной, золотистой и лёгкой. В задержанном ящике лежала короткая овсяная, ещё влажная. На вид почти одинаковая, по весу тяжелее.

Мы вынули игрушки, взвесили их, затем отдельно упаковку.

Общий вес совпал с накладной до четверти фунта. Соломы оказалось вдвое меньше нормы.

– Тяжесть чем-то компенсировали, – сказал Корнев.

Я простучала дно. Звук у правого края был глуше.

Демьян выдал отвёртку без напоминания.

Под основной доской находилась вторая, тонкая. Между ними лежали плоские металлические коробки. Не готовые бомбы. Пружины, капсюльные чашки, бойки и свёрнутые схемы, распределённые так, чтобы не звенеть при перевозке.

Корнев позвал понятых. Каждый предмет вынули и пронумеровали.

Последним достали сложенный лист плотной бумаги.

Я развернула его на столе.

Это было расписание воинских эшелонов на ближайшие две недели. Время отправления, номер пути, длительность стоянки у водонапорной башни. Красным карандашом отмечены три состава.

Один должен был перевезти артиллерийские затворы.

Второй – офицеров пограничного корпуса.

Возле третьего стояла короткая запись: «Императорский инспекционный вагон».

Корнев прочёл и выругался впервые при мне.

– Пять ящиков уже в пути, – сказала я.

Он сверился с картой.

– Ушли разными поездами. Двенадцать на сортировочной станции отправляют на рассвете общим обозом.

– Остановите.

– Телеграмма ушла час назад. Начальник станции не отвечает.

За окном лаборатории темнело небо. До рассвета оставалось меньше четырёх часов.

Корнев сложил расписание и посмотрел на Демьяна.

– Верните арестантке ортез. На этот раз инструменты поедут вместе с ней.