Текст книги "Попаданка-Кукольница: Заводное Сердце Князя! (СИ)"

Автор книги: Бэлла Чудова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 16. Дом, который слушает

Глава 16. Дом, который слушает

Слуховая труба звякнула ещё раз.

Не громко. Так звенит ложка о край чашки, если рука дрогнула. Только чашек за стеной не было. За стеной находился узкий служебный коридор, а дальше старая голубая гостиная, которой зимой почти не пользовались.

Арсений поднял лампу. Свет лёг на латунный раструб под потолком. От него по стене уходила тонкая труба, выкрашенная под цвет обоев.

– Не трогайте, – сказал он.

– Я и не собиралась хватать её обеими руками. У меня сейчас ни одной подходящей.

Шутка вышла сухой, но заставила меня перестать вслушиваться в собственное сердце. Левая ладонь горела под повязкой, правая ныла после вечернего занятия. Очень удобное состояние для охоты на человека, который знал ходы в княжеском доме лучше хозяев.

Арсений поставил лампу на стол и заслонил огонь ладонью. Комната погрузилась в полумрак.

Из раструба донёсся шелест. Потом тихий скрип, будто где-то осторожно закрыли дверцу.

Кто-то был на другом конце.

Арсений шагнул к двери.

– Если вы сейчас поднимете весь дом, он вырвет трубу и исчезнет, – сказала я.

– А если не подниму, он услышит всё, что мы скажем.

– Значит, скажем то, что ему полезно услышать.

Он посмотрел на меня так, словно проверял, не ударила ли меня лампа по голове вместе с дверью.

– У вас ожог, повреждённая рука и привычка предлагать опасные вещи спокойным голосом.

– Это профессиональное. Когда пациент боится тренажёра, нельзя бояться громче него.

Арсений снова посмотрел на раструб. Потом закрыл его сложенным вчетверо платком и закрепил кожаным ремешком.

– До утра никто не должен знать, что мы нашли трубу.

– Даже Корнев?

– Особенно Корнев. У него в управлении тоже есть люди.

Я кивнула. Недоверие в этом доме уже перестало быть болезнью. Оно стало способом отопления: проходило по всем стенам и согревало только того, кто держал вентиль.

Утром Арсений собрал нас в малой столовой. За окнами серел влажный снег. Милолика сидела рядом со мной и пыталась удержать деревянную ложку правой рукой. Не для еды, а на счёт до пяти. На четвёртом ложка накренилась, но не упала.

– Ещё раз, – сказала она.

– После отдыха.

– Я не устала.

– Тогда тем более после отдыха. Усталость часто приходит позже хозяйки.

Мила недовольно положила ложку на салфетку. Арсений дождался, пока слуга выйдет, и запер дверь.

– Мы дадим дому три разных секрета, – сказал он. – Каждый услышит только один.

Он разложил на столе три листка.

На первом было написано, что подлинный цилиндр с голосом Феликса спрятан в нижнем шкафу библиотеки. На втором – что его перенесли в ящик врачебного кабинета. На третьем – что Корнев оставил цилиндр в синем бюро покойного князя.

– Милолика скажет Нениле про библиотеку, – продолжил Арсений. – Марку Вельскому сообщат про врачебный кабинет. Матери – про синее бюро.

– А если откроют все три? – спросила Мила.

– Значит, у нас три предателя, – ответил Арсений.

– Или один человек, который умеет разговаривать, – сказала я.

Он не повернул головы.

– Три версии позволят сузить круг.

– Вы уже всё решили.

– Я предлагаю план.

– Вы распределили роли. Это другое слово.

Мила медленно перевела взгляд с него на меня. Она уже научилась узнавать тот особый тон, которым взрослые не кричат только потому, что рядом стоит дорогой фарфор.

– Таисия, у нас нет времени спорить о формулировках.

– У нас есть время не использовать ребёнка как приманку.

– Я не приманка, – возразила Мила. – Я передатчик ложного сообщения.

– Звучит намного спокойнее, – сказала я. – Почти как школьное упражнение.

Арсений опёрся ладонями о стол.

– Именно поэтому я дал ей Ненилу. Если Ненила невиновна, ничего не случится.

– А если виновна?

Он помолчал.

Я знала этот взгляд. Так смотрят люди, привыкшие отвечать за последствия и потому решившие, что им позволено выбирать последствия за остальных.

– Вы запрещаете мне открыто искать ночного гостя, чтобы его не спугнуть, – сказала я. – И одновременно отправляете Милу проверять близкого ей человека. Вы хотя бы спросили, согласна ли она узнать ответ?

Арсений выпрямился.

– Мила останется наверху под охраной.

– Я спросила не об этом.

Милолика взяла ложку левой рукой и постучала ею по столу.

– Я согласна, – сказала она. – Но Нениле скажу сама. И если она выдаст секрет, вы не станете хватать её при мне.

Арсений посмотрел на дочь. В его лице что-то смягчилось и тут же снова стало жёстким.

– Хорошо.

– И Таисия будет знать, где я.

– Это разумно.

– Теперь это план, – сказала я. – Потому что в нём появились другие люди.

Арсений бросил на меня короткий взгляд. В нём было раздражение. И уважение, которое раздражало его ещё сильнее.

К полудню дом получил три секрета.

Мила сообщила Нениле про библиотеку, пока та заплетала ей волосы. Сделала это слишком торжественным шёпотом, но Ненилу, по словам Милы, больше заинтересовало, почему в библиотеке нельзя топить камин.

Марку я сказала про врачебный кабинет после осмотра ожога. Он поднял брови и велел мне не путать расследование с перевязкой.

Руфине Арсений сообщил про синее бюро сам.

Она сидела в зимней гостиной у окна и разбирала письма. Когда мы вошли, не предложила сесть.

– Корнев оставил у меня улику? – переспросил Арсений, достаточно громко для стен. – После того как управление обыскало дом?

– Значит, он полагает, что второй раз сюда не полезут, – ответила Руфина.

Она провела ногтем по краю конверта. На мизинце блеснуло кольцо с тёмным камнем.

– Матушка, никто не должен знать, что цилиндр в синем бюро.

– Разумеется.

Её глаза остановились на моих перевязанных руках.

– Вы всё ещё здесь, госпожа Ратникова.

– Домашний арест князя оказался гостеприимнее тюрьмы свидетелей.

– Не уверена, что гостеприимство здесь при чём.

– Я тоже.

Руфина улыбнулась одними губами.

За стеной прошёл слабый металлический звук. Не звон, а дыхание трубы.

Она его не заметила. Или очень хорошо умела не замечать.

До вечера ничего не случилось.

Мы с Милой занимались в классной комнате. Она удерживала деревянный ключ, переносила его из одного размеченного круга в другой и сердилась на большой палец, который упрямо не участвовал в работе.

– Он ленивый, – сказала она.

– Он раненый. Это разные вещи.

– А если он никогда не станет как раньше?

Я поправила валик под её предплечьем.

– Тогда мы научим руку работать иначе. Рука существует не для того, чтобы быть похожей на вчерашнюю. Она существует, чтобы помогать тебе жить сегодня.

Мила задумалась.

– А твоя Эвлалия жила иначе?

Вопрос застал меня между движениями.

– Да.

– И ты учишь её руку жить сегодня?

– Пытаюсь.

Она кивнула, словно это было исчерпывающее объяснение двум женщинам в одном теле.

После ужина Арсений удвоил караул у лестницы и велел слугам не входить в западное крыло. Мне он приказал оставаться с Милой.

Именно приказал.

Я дождалась, пока он закончит, и сказала:

– Нет.

– Таисия.

– Я буду там, где смогу увидеть результат собственной затеи.

– У вас обе руки повреждены.

– Зато слух пока цел.

– Это не прогулка.

– А Мила не замок, которым можно запереть меня наверху.

Милолика, сидевшая на кровати, подняла глаза от книги.

– Я останусь с Ненилой и позову стражу, если услышу три удара, – сказала она. – Мы это уже решили.

Арсений медленно выдохнул.

– Вы обе однажды доведёте меня до полного согласия со всеми требованиями.

– Это и есть реабилитация, – сказала я. – Возвращение утраченных возможностей.

Он едва заметно усмехнулся.

В половине первого из западного крыла донёсся условный свист караульного.

Мы нашли синее бюро открытым.

Дверца не была взломана. Замок аккуратно отперли ключом. Внутренние ящики выдвинули и оставили пустыми. На сукне лежала деревянная втулка, изображавшая цилиндр.

Библиотеку и врачебный кабинет никто не тронул.

– Версия моей матери, – тихо сказал Арсений.

Я осмотрела замок. На латунной пластине не было царапин. Ключ хранился у старшего дворецкого, но днём его брали для описи вещей покойного князя. Любой слуга мог прижать ключ к воску, заказать копию или просто взять его на час.

– Это указывает на сообщение, а не на человека, – сказала я.

– Мать знала одна.

– Она могла сказать камеристке. Камеристка – лакею. Лакей – кучеру. А дом, как выяснилось, умеет слушать без ушей.

Арсений прикрыл дверцу бюро.

– Вы защищаете её?

– Я защищаю нас от удобного ответа.

Он провёл рукой по лицу.

Под глазами залегли тени. Домашний арест не позволял ему работать, но не мешал не спать. Мне захотелось коснуться его запястья, проверить хотя бы пульс. Я вовремя вспомнила, что обе мои ладони сейчас годились лишь для очень символической нежности.

Вместо этого я опустилась на колени перед бюро и посмотрела под него.

На ковре виднелась полоска пыли. Мебель недавно сдвигали.

– Помогите приподнять край.

Арсений отогнул ковёр. Под ним оказался узкий латунный желоб, закрытый деревянной планкой. Внутри лежала труба толщиной с палец. Она уходила к стене, затем вниз.

– Внутренняя связь, – сказал он. – Такие ставили при деде.

– Куда ведёт?

Мы шли вдоль стены, простукивая панели костяшкой пальца. Труба миновала спальню Феликса, повернула за старой картиной и закончилась в пустой гардеробной рядом с парадной гостиной.

В гардеробной пахло пылью, лавандой и мышами. За рядом пустых шкафов обнаружился раструб. Другой его конец проходил к решётке под карнизом гостиной.

Ненилу разбудили без шума. Увидев трубу, она побледнела.

– Я знала про переговорные ходы, – призналась она. – Когда князь Феликс был мальчиком, он переговаривался через них с детской. Но после пожара трубы велели снять.

– Кто велел? – спросил Арсений.

– Княгиня Руфина. Она говорила, что слуги слишком много слышат.

– И вы решили, что их сняли?

– Я видела, как вынесли два отрезка. Простите, князь. Я не подумала...

– В этом доме слишком многие не думают о старых трубах, – сказала я. – Поэтому они и служат дольше новых людей.

Мы не стали вырывать раструб. Арсений отпустил Ненилу и погасил лампу.

– Если тот, кто открыл бюро, вернётся слушать, он придёт сюда, – сказал он.

– Или уже знает другой конец.

– Гостиная используется для деловых встреч. Завтра Вячеслав должен забрать бумаги по складам.

– Всеслав.

– Я знаю, как зовут моего двоюродного брата.

– Вы сказали Вячеслав.

Он посмотрел на меня в темноте.

– Значит, я устал сильнее, чем думал.

Мы устроились в гардеробной до рассвета. Час оказался длиннее некоторых лет моей прежней жизни.

Сидеть пришлось на узкой скамье между шкафом и стеной. Колено Арсения касалось моего платья. Если я отодвигалась, левое плечо упиралось в деревянную дверцу. От неё пахло старым воском.

Сначала мы слушали дом: шаги караула, треск печи, далёкий кашель. Потом в гостиной открылась дверь.

– Бумаги готовы, – произнёс голос Всеслава.

Человек, ответивший ему, говорил тихо. Слова проходили по трубе с металлическим привкусом.

– ...слишком рано. После выстрела все вагоны считают.

– Не все, – сказал Всеслав. – Последний вагон числится пустым.

– Старуха не согласится.

– Её согласие потребуется позже.

Я почувствовала, как Арсений напрягся. Его рука легла на край скамьи рядом с моей юбкой.

– А кукольница? – спросил неизвестный.

– До слушания она никуда не денется. Потом её подпись сделает остальное.

– Ратникова что-то вспомнила.

– Ратникова слишком много придумала. Это разные вещи.

Стул в гостиной скрипнул.

– Последний вагон уходит когда?

– Как только я подпишу уничтожение списанного лома. Ночью со среды на четверг.

– Через северную ветку?

Вместо ответа Всеслав постучал чем-то по столу. Два коротких удара, один длинный.

Неизвестный поднялся.

– Если Дымарский заговорит про рабочего, вагон не дойдёт.

Шаги удалились. Мы не видели лица второго человека. Труба передавала голос, но глотала направление и возраст.

Арсений наклонился к самому моему уху.

– Уходим через пять минут.

Его дыхание коснулось виска. В тесноте это было почти прикосновением, хотя ни один из нас не двигался. Я слышала, как он дышит. Ровно, слишком ровно. Моя правая рука лежала на колене в ортезе, левая была прижата к груди, и всё равно мне казалось, будто между нами не осталось ни одного безопасного места.

– Вы знали про рабочего? – шепнула я.

Он не ответил.

В гостиной закрылась дверь.

Тишина стала плотнее. Я повернула голову и почти коснулась его губ. Даже в темноте увидела, как он смотрит на меня.

Не на повязки. Не на ортез. Не на улику.

На меня.

– Таисия, – сказал он так тихо, что труба не могла украсть это имя.

Снаружи щёлкнул замок.

Мы одновременно отпрянули. Дверь гардеробной открылась, впустив полоску света.

На пороге стояла Милолика в халате. Ненила держала лампу за её плечом.

– Я услышала голоса в стене, – сказала Мила. – А Ненила не могла открыть тугой нижний крючок.

Она подняла правую руку.

Пальцы ещё дрожали, большой палец лежал неловко, но крючок на двери был откинут.

– Поэтому я открыла сама.

Глава 17. Человек без алиби

Глава 17. Человек без алиби

– Где вы были той ночью?

Корнев задал вопрос прежде, чем снял мокрое пальто. Капли с его воротника падали на паркет кабинета, и старший лакей смотрел на них с таким страданием, будто следователь топил не снег, а фамильное серебро.

Арсений стоял у окна. После ночи в гардеробной он успел только сменить рубашку и жилет. Я осталась в том же сером платье, на подоле которого темнела пыль от старого ковра.

– Какой именно? – спросил Арсений.

– В ночь, когда поддельный цилиндр установили в Златокрылую. Вы покинули дом через конюшенный двор в одиннадцать часов и вернулись после двух.

Арсений не повернулся.

Корнев вынул из папки лист.

– Кучер видел, как вы сами седлали гнедого. Караульный у северных ворот получил от вас приказ забыть об этом. Он старался. Получилось плохо.

– Откуда вы узнали? – спросила я.

– Караульный задолжал в трактире и попытался продать сведения двум людям сразу. Вторым оказался мой помощник.

– Предприимчивый человек, – сказала я. – Только направление выбрал неудачно.

Корнев едва заметно повёл левым ухом к моему голосу. Я знала, что с этой стороны он слышит хуже, и повторила спокойнее:

– Князь вернулся до рассвета?

– В два двадцать. Время отмечено в воротной книге. Запись пытались стереть.

Теперь Арсений обернулся.

– Я приказал никому не сообщать о поездке. Запись испортил не я.

– Это должно меня утешить? – спросил Корнев.

– Нет.

– Тогда назовите место и человека.

Арсений посмотрел на меня. Не с просьбой. Скорее с предупреждением.

Я сняла ортез с правой руки и положила его на стол. После ночи кожа под ремешками вспотела, пальцам требовался отдых.

– Выйдите, Таисия, – сказал он.

– Нет.

– Это следственное дело.

– Моей подписью оплачены коробки для вашего следственного дела. Моими руками остановлен ваш семейный автомат. И кто-то собирается использовать меня на публичном слушании. Я достаточно внутри.

Корнев закрыл папку.

– Госпожа Ратникова права.

Арсений нахмурился.

– Вам необязательно поддерживать её всякий раз.

– Я поддерживаю не её. Я поддерживаю полезную привычку отвечать на вопросы.

В дверь постучали. Ненила сообщила, что Милолика ждёт меня в классной комнате. Я попросила перенести занятие на полчаса и повернулась к Арсению.

– Вы слышали ночью слова про рабочего, – сказала я. – Поэтому промолчали в гардеробной. Это тот человек, к которому вы ездили?

Он подошёл к камину, хотя огонь почти погас.

– Его звали Савелий Мартов. Он работал на мануфактуре грузовым смотрителем. Три месяца назад его уволили за пьянство и пропажу накладных.

– И он предложил вам сведения о контрабанде?

– Письмо пришло в день монтажа записи. Мартов утверждал, что видел, как списанные детали загружали в вагоны под видом игрушек. Требовал встречи без охраны.

Корнев раскрыл папку снова.

– Где?

– У старого водосброса за северной мельницей.

– Почему вы поехали один?

– Потому что Мартов написал: если увидит людей управления, уйдёт.

– И вы решили, что княжеская гордость заменит свидетелей, – сказала я.

Арсений резко повернулся.

– Я решил получить доказательства до открытия выставки.

– Получили?

– Нет. Он пришёл напуганным, без бумаг. Сказал, что накладные спрятаны в последнем вагоне состава, который числится пустым. Назвал третью мастерскую и человека с перстнем, который никогда не спускается в цеха. Потом услышал лошадь на дороге и убежал.

– Вы преследовали его? – спросил Корнев.

– До моста. Он скрылся между складами.

– И вы никому не сообщили.

– Я послал двух людей искать его утром.

– Ваших людей, не управление.

– Я не знал, кому в управлении доверять.

Корнев коротко постучал пальцем по папке. Один раз, потом второй. Так он, кажется, сдерживал раздражение.

– А теперь не знаете, кто подделал запись, но подарили ему ночь без алиби.

Арсений ничего не ответил.

Я смотрела на него и чувствовала не жалость, а злость. Не ту, что обжигает. Ту, что заставляет говорить точно.

– Вы требовали от меня признать подпись, которая могла отправить меня на каторгу, – сказала я. – А сами спрятали часть истории, потому что она вам неудобна.

– Я не хотел втягивать вас.

– Поздно. И дело не во мне. Вы всё время решаете, какую правду другие выдержат. Потом удивляетесь, что вокруг вас остаются только удобные половины.

Корнев убрал лист в папку.

– Сегодня семейный совет мануфактуры. Я обязан представить сведения о вашей поездке. До выяснения вы не покинете дом даже по моему разрешению.

– Вчера вы позволили мне присутствовать при осмотре.

– Вчера у меня не было вашего тайного водосброса.

Он ушёл, оставив на паркете цепочку мокрых следов.

Арсений взял кочергу и пошевелил угли.

– Вы довольны?

– Нет.

– Но сказали всё, что хотели.

– Я хочу, чтобы вы перестали путать одиночество с ответственностью.

Он поставил кочергу слишком резко. Железо звякнуло.

– А я хочу, чтобы вы иногда позволяли мне защищать вас.

– От сведений?

– От последствий.

– Защита, о которой не просят, часто удивительно похожа на клетку.

Мы смотрели друг на друга через стол. Между нами лежал мой ортез, похожий на разобранную маленькую машину.

– Мила ждёт, – сказал Арсений.

– Да. И в отличие от вас, она признаёт, когда движение не получилось.

Семейный совет собрался после полудня в парадной столовой.

Арсению запретили покидать дом, поэтому члены правления приехали к нему. Шесть мужчин в тёмных сюртуках, Руфина в чёрном шёлке, Всеслав с папкой под мышкой. Меня пригласили как мастера, чьи изделия и подписи проходили по делу. Это было вежливое название для человека, которого собирались держать на виду.

Милолика осталась с Ненилой наверху. Перед уходом я уложила её предплечье на валик и попросила не заниматься без меня.

– Даже один раз?

– Особенно один раз, если хочется доказать, что можешь.

– Несправедливое правило.

– Зато сухожилия его любят.

В столовой пахло горячим воском от множества свечей. Арсений стоял во главе стола, но Руфина заняла кресло покойного мужа.

Корнев прочёл сведения о ночной поездке без выражения. Когда он закончил, один из совладельцев кашлянул и спросил:

– Князь, можете ли вы представить свидетеля встречи?

– Нет.

– Письмо рабочего?

– Оно было без подписи. Я сжёг его после прочтения.

Я закрыла глаза на секунду. Из всех возможных решений он выбрал самое княжеское.

Руфина сложила руки на столе.

– Мой сын действовал в состоянии потрясения после несчастья с дочерью, – произнесла она. – Но мануфактура не может зависеть от человека, который скрывает передвижения и ведёт частное расследование без отчёта правлению.

Арсений посмотрел на неё.

– Вы знали, что я проверяю склады.

– Я знала, что ты ищешь виновных. Не знала, что ради этого готов дать управлению повод обвинить тебя в убийстве брата.

– Пока меня не обвиняют в убийстве Феликса.

– Пока.

Всеслав опустил взгляд, скрывая выражение лица.

Руфина предложила временно отстранить Арсения от управления производством и передать текущие полномочия члену семьи, не находящемуся под следствием.

– Кому именно? – спросила я, хотя ответ уже сидел напротив.

– Всеславу, – сказала она.

– Он упомянут в документах фирмы, оплатившей коробки.

– Связь не доказана.

– Как и вина Арсения.

Руфина повернулась ко мне.

– Госпожа Ратникова, семейное правление не является судом.

– Хорошо. Тогда почему вы используете полицейские подозрения как основание?

Один из совладельцев закашлялся сильнее. Арсений бросил на меня предупреждающий взгляд, но я уже устала быть его удобным молчанием.

Всеслав улыбнулся.

– Я готов принять полномочия лишь до окончания слушания. Мануфактуре нужен порядок. После выставки склады переполнены повреждёнными изделиями и списанным браком.

– Тем самым ломом, который числится в пустых вагонах? – спросила я.

Его улыбка не изменилась.

– Не понимаю, о чём вы.

– Я тоже. Поэтому хочется понять.

Голосование заняло меньше минуты. Четыре руки поднялись за Всеслава, две воздержались. Руфина не голосовала, но именно её голос звучал в каждом решении.

Арсений снял с жилета связку ключей и положил на стол.

– Доступ к личным записям Феликса не входит в производственные полномочия.

– Разумеется, – сказал Всеслав.

Первым распоряжением нового управляющего стало уничтожение списанного брака.

Он подписал лист прямо на совете. До конца недели требовалось расплавить металлические детали, сжечь испорченные корпуса и освободить железнодорожные площадки.

– Почему такая спешка? – спросил Корнев.

– Пожарная комиссия предписала очистить склады ещё месяц назад.

– Покажите предписание.

Всеслав вынул из папки копию. Печать выглядела настоящей.

Корнев забрал лист.

– До моей проверки ничего не уничтожать.

– У вас нет полномочий останавливать всю мануфактуру.

– Зато есть полномочия опечатывать место возможного преступления.

Они смотрели друг на друга с вежливостью двух людей, уже выбравших оружие.

После совета Арсений закрылся в кабинете с Корневым. Я вернулась к Миле.

Она сидела за столом, спрятав правую руку под салфеткой.

– Что случилось?

– Ничего.

– Тогда покажи ничего.

Под салфеткой лежал деревянный ключ. Мила, несмотря на запрет, пыталась сжать его без ортеза. Кожа у основания пальцев покраснела.

Я не стала повышать голос. Сняла повязку, проверила отёк и температуру. Рука была тёплой, но не горячей. Боль усилилась незначительно.

– Я хотела открыть ещё один крючок, – призналась она.

– А получила лишнюю нагрузку.

– Ты сердишься?

– Да. Но сначала мы поможем руке, потом будем сердиться.

Мы уложили кисть выше локтя и приложили прохладную ткань. Через четверть часа краснота уменьшилась.

– Теперь занятие отменяется? – спросила Мила.

– Тяжёлое – да. Сделаем одно движение без предмета.

Я сняла тягу с указательного пальца ортеза, оставив поддержку запястья. Милолика смотрела на собственную кисть так, словно ждала приказа от непослушного солдата.

– Не тащи всей рукой, – сказала я. – Представь, что кончик пальца хочет погладить ткань.

– Он ничего не хочет.

– Тогда пусть будет вежливым.

Мила фыркнула. Напряжение в плече уменьшилось.

Указательный палец дрогнул.

Сначала я решила, что сдвинулась ткань. Потом ноготь медленно прошёл несколько миллиметров по салфетке. Без проволочной тяги. Без помощи другой руки.

Мила замерла.

– Я сделала?

– Сделала. Теперь отпусти.

Разгибание далось хуже, но палец вернулся почти в исходное положение.

Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Ещё раз.

– Завтра.

– Но получилось!

– Поэтому завтра. Чтобы рука запомнила успех, а не усталость после него.

Мила прижала левую ладонь ко рту. Я видела, как она пытается не улыбаться слишком сильно, будто радость могла спугнуть движение.

В дверь тихо постучали.

На пороге стоял Гордей. Седые волосы были мокры от снега, на рукаве проступила чёрная копоть.

– Князь дома? – спросил он.

– С Корневым. Что произошло?

– Всеславовы люди пришли в третий цех с приказом ломать формы. Мы задержали их, сколько могли.

Он вынул из кармана отвёртку с толстой деревянной рукоятью.

– Это вам.

– Спасибо, но сейчас я плохо держу инструменты.

– Держать не надо. Раскрутите обойму.

Я зажала отвёртку между коленями, а Гордей повернул металлическое кольцо. Рукоять разделилась на две половины. Внутри лежала короткая стальная пружина.

Витки были мелкими и необычно плотными. На одном конце виднелась насечка в форме раздвоенного зубца.

– Такая же резьба была на скрытом приводе Златокрылой, – сказала я.

– И на остатках балерины, – подтвердил Гордей. – Этот кусок я вынул из ящика, который сегодня велели отправить в плавильню. Спрятал до прихода приказчика.

– Где изготовлена?

– Не у нас. Шаг редкий, станок старый. Феликс заказывал такие детали отдельно, но не говорил у кого.

Я завернула пружину в чистую ткань.

– Корнев должен получить её сейчас.

– Пусть сначала снимет копию, – сказал Гордей. – В управлении улики тоже умеют пропадать.

Он говорил без улыбки.

Мила потянулась левой рукой к отвёртке.

– Значит, в рукоятях можно прятать важные вещи?

– Можно, барышня, – ответил Гордей. – Но лучше прятать там запасной винт. От важных вещей дерево трескается.

Снизу раздались быстрые шаги.

Арсений вошёл без стука. За ним появился Корнев. Лицо следователя стало серым, и дело было не в плохом свете.

Я подняла свёрток с пружиной.

– Гордей нашёл это в списанном ящике третьего цеха.

Корнев не посмотрел.

– Потом.

– Что случилось? – спросила я.

Он вынул из кармана прозрачный пакет из промасленной бумаги. Внутри лежал размокший лист.

– Савелия Мартова нашли в канале у северной мельницы. Врач считает, что он мёртв не меньше суток.

Арсений схватился за спинку стула.

– Он утонул?

– Удар по затылку. В кармане было это.

Корнев развернул пакет к нам. Чернила расплылись, но подпись сохранилась.

«Будьте у водосброса в одиннадцать. Приезжайте один. А. Дымарский».

– Я не писал этой записки, – сказал Арсений.

Корнев посмотрел ему в лицо.

– Но человек пришёл на встречу, которую назначили вашим именем.