Текст книги "Попаданка-Кукольница: Заводное Сердце Князя! (СИ)"

Автор книги: Бэлла Чудова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 22. Пожар без дыма

Глава 22. Пожар без дыма

Комната С-4 не числилась на новом плане мануфактуры.

Мы стояли в северном корпусе перед кирпичной стеной, где согласно чертежу должен был находиться тупик. За старым чеканочным прессом виднелась узкая металлическая дверь. Краску на ней нанесли недавно, но петли покрывала многолетняя ржавчина.

Корнев показал ордер караульному.

– Вскрывайте.

– Ключа нет, господин следователь, – ответил тот. – Управляющий сказал, помещение заложено после пожара.

Гордей постучал по двери рукоятью молотка.

– Пустая. За ней есть полость.

Арсению разрешили покинуть дом только для официального осмотра и под охраной. Он приехал в тёмном дорожном пальто, без семейного знака на воротнике. Всеслав не появился. Прислал поверенного, который стоял рядом с Корневым и записывал каждое слово.

– Если помещение заложено, почему дверь открывается внутрь? – спросила я.

Поверенный поправил очки.

– Возможно, оставили для доступа к трубам.

– Каким?

– Я не инженер.

– Это заметно.

Арсений кашлянул, скрывая улыбку.

Замок просверлили. За дверью оказался короткий проход и ещё одна створка, деревянная, обитая жестью. Над ней тянулись два провода аварийного звонка, а сбоку торчала ручка старого вентиляционного клапана.

Костяная пластина Милы указывала именно сюда: вторая дверь за прессом.

Корнев поднял лампу.

– Сначала проверим сигнал. Гордей, оставайтесь у звонка в цехе. Если услышите два коротких, один длинный, открываете наружную вентиляцию и вызываете людей.

– А если звонок не работает? – спросила я.

– Тогда не закрываем дверь.

Поверенный возразил:

– Внутрь имеют право войти только следователь и представители владельца.

– Князь отстранён от управления, – напомнил Корнев.

– Но остаётся совладельцем. Госпожа Ратникова вообще не представитель.

– Она эксперт по механизмам, – сказал Арсений.

– Осуждённая эксперт.

Я шагнула к деревянной двери.

– Тогда оставайтесь снаружи и угадывайте, для чего внутри спрятан фонографический воск.

Все повернулись ко мне.

В щели у порога лежала тонкая красноватая стружка. Я подняла её пинцетом. Воск был твёрдым, с характерным матовым краем.

Корнев разрешил мне войти вместе с Арсением. Сам он должен был осмотреть замок и опросить караульного в соседнем цехе. Гордей остался возле аварийного щита. Поверенный отправил секретаря за Всеславом.

– Десять минут, – сказал Корнев. – Дверь не закрывать.

Внутри было темно и холодно. Арсений держал лампу, я несла коробку для образцов и костяную пластину в конверте. Левая ладонь под перчаткой ещё болела от ожога, правая работала в облегчённом ортезе. Набор рук для тайного склада был не лучший, зато другого у меня не имелось.

Комната оказалась длиннее, чем следовало по внешней стене. Вдоль неё стояли пустые ящики. На крышках сохранились знаки лечебницы Ордынцевой, благотворительного депо Руфины и северной железной дороги.

– Три маршрута в одном месте, – сказал Арсений.

– И ни одной игрушки.

Я осмотрела ближайший ящик. Внутри лежала мелкая латунная стружка, стенки были натёрты синей пастой. На дне отпечатался круг от цилиндрического предмета.

За ящиками обнаружились две полки с брусками фонографического воска. Некоторые были нарезаны узкими полосами. Рядом лежали металлические оправки и куски ткани, пропитанные маслом.

– Здесь собирали записи, – сказала я. – Или готовили материал.

Арсений поднял лампу выше.

Под потолком проходила газовая труба. Один рожок был снят, отверстие закрывала пробка. Возле вентиляционной решётки темнел свежий след инструмента.

– Не касайтесь, – предупредила я.

Снаружи что-то ударило по двери.

Мы обернулись. Деревянная створка захлопнулась.

Арсений сразу схватился за ручку. Она повернулась, но язык замка не вышел.

– Корнев! – крикнул он.

Ответа не было.

Он ударил плечом. Дверь выдержала.

– Гордей! Два коротких, один длинный!

Аварийный звонок молчал.

Я подошла к вентиляционной решётке. Клапан был закрыт, ручка с внутренней стороны снята. Из щели не тянуло воздухом.

– Не расходуйте силы на дверь, – сказала я. – И опустите лампу.

– Почему?

– Потому что у газовой трубы нет рожка.

В комнате не пахло. Это было хуже. Светильный газ обычно выдавал себя примесями, но здесь воздух казался лишь тяжёлым и затхлым.

Арсений поставил лампу на полку.

– Пробка держится.

– Тогда зачем закрыли вентиляцию?

Я почувствовала тупую боль над бровями. Списала бы на плохой сон, если бы она не появилась слишком быстро. Во рту возник металлический привкус.

– Гасите лампу.

– Если здесь газ, огонь...

– Угарный не взрывается так, как светильный. Но смесь из трубы может. Гасите.

Он задул пламя. Темнота легла сразу.

Я опустилась на корточки. Голова закружилась сильнее.

– Лечь на пол, – сказала я.

– Здесь воздух такой же.

– Источник наверху, вентиляция закрыта недавно. У пола пока должно быть чище.

Арсений сел рядом.

– Что вы чувствуете?

– Головную боль. Слабость. Вы?

– Ничего.

Он сказал это слишком быстро.

Я нащупала его лицо левой рукой, коснулась щеки тыльной стороной пальцев. Кожа была горячей.

– У вас пульс учащён.

– Вы определили по щеке?

– По тому, как вы дышите.

Он снова крикнул. Звук получился глухим. Стены были двойными, а пресс снаружи поглощал удары.

Я поползла к двери и нашла провода звонка. Два изолированных шнура уходили под жестяную накладку. Если замкнуть цепь после кнопки, колокол снаружи должен был сработать.

– Нужен металл, – сказала я.

– Шпилька?

– На мне нет.

– У вас в коробке пинцет.

– Рукояти деревянные, концы слишком короткие. Нужна пружина.

Мы вернулись к полкам почти на ощупь. В одном ящике пальцы наткнулись на железнодорожные реле. Я вытянула из корпуса тонкую пружину, похожую на ту, что Гордей спрятал в отвёртке.

– Держите накладку, – сказала я.

Арсений поддел край ножом. В темноте он работал медленнее, дыхание становилось шумным.

– Вы учили Милу не делать движение силой, – произнёс он.

– Сейчас не время хвастаться внимательностью.

– Я не хвастаюсь. Пытаюсь не сорвать винт.

Накладка отогнулась. Под ней лежали контакты. Один провод был перерезан.

– Звонок испортили заранее, – сказал Арсений.

– Поэтому сделаем новый путь.

Я сняла перчатку с правой руки. Ортез пришлось расстегнуть зубами и левой рукой. Пальцы слушались хуже обычного, то ли от нагрузки, то ли от газа.

Пружину нужно было протянуть между оголёнными концами. Простое движение, если кисть здорова и в помещении есть свет. Моей правой руке требовалось удержать тонкую сталь, левой – прижать изоляцию, не задев ожог.

– Дайте мне, – сказал Арсений.

– Вы не видите контактов.

– Вы тоже.

– Я чувствую шаг резьбы.

Это прозвучало самонадеянно. Но пальцы Эвлалии действительно различали металл лучше его.

Я провела пружиной по первому концу. Ничего.

Второй раз металл скользнул, уколол палец. Тёплая кровь выступила на подушечке.

– Таисия.

– Молчите. Слушаю.

Я снова приложила виток. Где-то за стеной едва слышно дрогнул колокол.

– Есть.

– Один раз.

– Значит, цепь жива.

Для постоянного сигнала надо было закрепить пружину. Я согнула её в крючок, но правая кисть свело болью.

Арсений положил свою ладонь под мою.

– Направляйте.

Я не спорила. Мои пальцы нашли контакт, его сила удержала пружину. Металл лёг между проводами.

За стеной ударил колокол.

Один раз. Второй. Потом звон пошёл непрерывно.

– Гордей услышит, – сказала я.

Арсений не ответил.

Его рука ослабла. Он привалился плечом к стене и сполз на пол.

– Арсений!

Я коснулась шеи. Пульс был быстрым, дыхание поверхностным. Он потерял сознание.

Снаружи донеслись удары. Гордей нашёл дверь.

– Здесь! – крикнула я. – Не зажигайте огонь! Откройте вентиляцию!

Голос сорвался. Головная боль стала такой, будто череп стянули обручем.

Нельзя было ждать у дальней стены. Я ухватила Арсения за ворот пальто и потянула к двери. Правая рука сразу отказалась держать. Пришлось просунуть левое предплечье под ремень на его груди, а правой цепляться за ткань ортезом.

Он был тяжёлым. Пол шершавым. Каждый рывок сдвигал его на несколько пальцев.

– Вы обещали заслужить право, – пробормотала я. – Не самый удачный способ начать.

Дверь содрогнулась. Снаружи кричали люди. Кто-то бил кувалдой по петлям.

Я тянула Арсения, отдыхала, снова тянула. Не к порогу, а к полосе воздуха, которая должна была появиться первой. В темноте расстояние не уменьшалось. Потом его сапог ударился о ящик, и я поняла, что ползу не туда.

Пришлось развернуться.

Паника всегда предлагает самое быстрое движение, даже если оно ведёт в стену. Я прижалась щекой к полу, нашла ладонью щель у двери и потянула Арсения по направлению холодного сквозняка.

Жестяная обивка выгнулась внутрь.

– Отойдите! – крикнул Гордей.

Я накрыла голову Арсения своим телом.

После следующего удара верхняя петля вылетела. В щель ворвался воздух. Ещё два удара, и дверь рухнула боком.

Гордей с рабочим вытащили Арсения. Корнев подхватил меня за плечи. В цехе все газовые огни были погашены, наружные ворота распахнуты.

– На улицу, – сказала я. – Обоих. И никого внутрь без мокрой ткани и проветривания.

– Врач уже вызван.

Меня почти вынесли во двор.

Снег оказался грубым, холодным и прекрасным. Я опустилась на колени рядом с Арсением. Гордей расстегнул ему ворот, Корнев поднял ноги на сложенное пальто.

– Не надо ноги, – сказала я. – На бок. Дыхание проверить.

Арсений дышал. Через минуту кашлянул, попытался подняться и снова лёг.

– Мила? – спросил он.

– Дома.

– Таисия?

– Здесь.

Он открыл глаза.

– Вы сердитесь.

– Это хороший признак. Значит, у вас возвращается зрение.

Марк приехал быстрее городского врача. Осмотрел нас прямо в конторе у открытого окна. Мне велел сидеть, дышать и не вставать без разрешения. Арсению запретил спорить, после чего спор начался немедленно.

– Нужно осмотреть комнату, – сказал тот.

– Нужно не умереть от второй порции газа, – ответил Марк.

– Там доказательства.

– Они не убегут. В отличие от вашего здравого смысла.

Корнев сообщил, что караульный, дежуривший у северного входа, исчез. Дверь захлопнули наружным рычагом, провод звонка перерезали заранее, газовую пробку просверлили тонкой иглой. Отверстие было почти незаметным.

– Это была ловушка, – сказал Арсений.

– Какая неожиданность, – отозвалась я.

Через час нас вывели во двор. Голова ещё болела, ноги казались чужими. Арсений шёл рядом, бледный, без шляпы. Снег таял на его волосах.

У экипажа он остановился.

– Вы вытащили меня.

– До двери. Дальше справился Гордей.

– Вы замкнули звонок.

– Вашей рукой.

– Значит, общая работа.

Он сказал это Милиными словами.

Я хотела ответить, но Арсений вдруг коснулся моего лица. Очень осторожно, будто спрашивал раньше, чем успел произнести вопрос.

Потом поцеловал.

Не княжески и не сдержанно. Как человек, который недавно очнулся на снегу и ещё не вернул привычный контроль.

Я ответила. На один вдох, на второй. Его ладонь скользнула к моему затылку, и мир сузился до холода, запаха дыма на пальто и тепла его губ.

Затем я отступила.

Арсений сразу убрал руки.

– Нет? – спросил он.

– Не так.

В его лице не появилось ни обиды, ни требования.

– Объясните.

– Я всё ещё осуждённая под вашим надзором. Ваша подпись держит меня в этом доме. Даже если я хочу вас поцеловать, мне нужно знать, что завтра могу закрыть дверь и не потерять свободу.

Он тяжело дышал, но не приближался.

– Вы правы.

– Я не сказала, что не хочу.

– Я услышал.

К экипажу подошёл Корнев, однако остановился в нескольких шагах.

Арсений взял у него ордер, посмотрел на печать и разорвал дополнительное распоряжение о моём содержании при доме. Бумага была копией, юридической силы жест не имел, но смысл я поняла.

– Первым делом я добьюсь отмены зависимости, – сказал он. – Не обещанием. Решением комиссии.

– А потом?

– Потом снова спрошу.

Из северного корпуса выбежал Гордей. В руке он держал найденную среди реле пружину.

– На ней клеймо, князь. Не мануфактурное.

Корнев развернулся к нему.

– Узнаёте?

Гордей осторожно провёл пальцем по закопчённому витку.

– Нужно очистить. Но такой знак я уже видел.

Глава 23. Имя на пружине

Глава 23. Имя на пружине

Клеймо на пружине изображало ладонь без пальцев.

Гордей очистил металл от копоти и положил под увеличительное стекло. На последнем витке проступил крошечный знак, похожий на варежку с прямым краем.

– Мастерская Игната Дымарского, – сказал он. – Отец Всеслава ставил такое на пружины для железнодорожных реле. Потом цех закрыли.

Мы сидели в конторе мануфактуры у распахнутого окна. Марк разрешил мне оставаться только при условии, что я не буду вставать, а через четверть часа вернусь в экипаж. Голова после газа всё ещё болела, пальцы дрожали. Арсений выглядел не лучше, но держался так, словно бледность была частью официального костюма.

Корнев срисовал клеймо.

– Кому принадлежит помещение сейчас?

– Всеславу, – ответил Арсений. – После смерти отца мастерскую не продали. Она стоит за старым вагонным депо.

– Действует?

– По документам нет.

Поверенный Всеслава покинул северный корпус ещё до того, как нашли пружину. Корнев послал людей к депо, но без нового ордера они могли только наблюдать.

– Пока прокурор подпишет бумагу, помещение успеют вымыть, сжечь и превратить в часовню, – сказала я.

– Поэтому запрос уже у Сафронова, – ответил Корнев. – Вашу костяную пластину, накладные лечебницы и попытку убить двух свидетелей я перечислил на первой странице.

– Мы не свидетели по делу Всеслава, – заметил Арсений.

– После сегодняшнего стали.

Гордей повернул пружину.

– Редкий шаг делали на одном станке. Даже если детали потом собирали в другом месте, заготовки пришли оттуда.

– Это докажет происхождение механизма, – сказала я. – Не того, кто его установил.

Корнев посмотрел на меня.

– Вы единственный человек в комнате, который умеет портить хорошую улику точностью.

– Лучше сейчас, чем на слушании.

Он убрал пружину в коробку.

Ордер пришёл к вечеру. Нас на обыск не взяли. Марк лично посадил Арсения и меня в разные экипажи, отвёз в Серебряный ключ и приказал провести ночь под наблюдением.

– Угарный газ не уважает княжеские планы, – сказал он. – Если появятся тошнота, спутанность или снова усилится головная боль, зовите меня немедленно.

– А если усилится упрямство? – спросила я.

– Оно у вас хроническое.

В доме Мила ждала у лестницы. Увидев моё лицо, она не бросилась обнимать, а осторожно взяла за край рукава левой рукой.

– Ненила сказала, вы отравились.

– Немного.

– Папа упал в обморок?

Арсений снимал пальто в прихожей.

– Ненила сообщает лишние подробности.

– Значит, упал.

– На короткое время.

Мила посмотрела на меня.

– Ты его тащила?

– До двери.

– С руками?

– Других в комнате не было.

Она нахмурилась, проверила мои повязки и велела сесть. В её тоне прозвучало столько Таисии Кругловой, что я послушалась.

Ночью я спала плохо. Не из-за боли. Каждый раз, закрывая глаза, снова слышала молчащий звонок и чувствовала, как ворот пальто выскальзывает из правых пальцев.

Утром Корнев привёз результаты обыска.

Старую мастерскую Игната нашли запертой, окна были заколочены. Внутри стоял рабочий токарный станок, смазанный не позднее недели назад. На полках лежали пружины с тем же шагом, метрические винты и десятки пустых оправок для фонографического воска.

– Всеслав? – спросил Арсений.

– Его нет дома. Слуги говорят, уехал проверять северную ветку.

– Последний вагон, – сказала я.

– Железнодорожным постам отправлены телеграммы.

Корнев положил на стол вторую папку.

– Но мастерская приготовила нам подарок.

В тайнике под станиной обнаружились договоры на механические корпуса. Подписи Эвлалии стояли на шести листах. В одном документе она соглашалась изготовить «полости двойного назначения с ударным выпуском содержимого». В другом обещала не разглашать состав железнодорожных партий.

Формулировки выглядели так, будто их писали специально для обвинительного заключения.

Я взяла копию. Правая рука дрогнула, бумага зашуршала.

– Подпись моя.

Арсений напрягся.

– Эвлалии.

– Рука та же.

Корнев сел напротив.

– Можете определить, когда подписано?

– Не по копии.

– Подлинники в управлении. Даты стоят за два месяца до взрыва.

В памяти ничего не появилось. Ни комнаты, ни чернил, ни лица. Только знакомое движение последней буквы.

Фаддей приехал через час. Он сравнил подписи с письмом о прекращении заказов, проверил нажим и форму росчерка.

– Они подлинные, – сказал он. – Или сделаны человеком, который тренировался очень долго.

– Для чего могли использовать выражение «ударный выпуск»? – спросил Корнев.

Фаддей провёл пальцем над строкой, не касаясь.

– В театральных автоматах бывают ударные механизмы. Барабанщик бьёт палочками, фокусник выбрасывает цветы из рукава, птица выпускает бумажные ленты. Полость двойного назначения могла вмещать музыку и реквизит.

– А железнодорожные партии?

– Театры ездят по железной дороге.

Корнев не изменил выражения лица.

– Вы сами верите в это объяснение?

Фаддей посмотрел на меня.

– Верю, что так могло быть. Не верю, что этих слов достаточно.

Я была ему благодарна. Удобная ложь от старого друга ранила бы сильнее документа.

– Формулировки слишком точные, – продолжил он. – Если кто-то хотел позднее превратить обычный договор в признание, ему не пришлось бы менять ни одной строки.

– Эвлалия могла знать, что строит тайники, – сказала я. – Могла подозревать контрабанду. Письмо показывает, что она пыталась выйти, но дата испорчена. Мы не можем сделать её невиновной только потому, что мне это нужно.

Арсений подошёл к окну.

– Зато можем отделить изготовление корпуса от убийства.

– На слушании обвинение постарается соединить обратно.

Корнев сообщил, что найденные бумаги будут представлены комиссии. Публичное заседание назначат в ближайшие дни.

После его ухода Фаддей остался в мастерской. Он хотел снова проверить водяные знаки. Арсений поднялся в кабинет, куда его вызвала мать.

Руфина приехала без предупреждения.

Я увидела её экипаж из окна. Она вошла в дом, не сняв чёрных перчаток, и потребовала разговора с сыном наедине. Дверь кабинета закрылась.

– Не подслушивайте, – сказала Мила.

Мы сидели в классной комнате над механическим садом.

– Я не подслушиваю.

– Вы уже три раза посмотрели на дверь.

– Наблюдение не равно подслушиванию.

– Очень удобное различие.

Дочь явно слишком внимательно слушала взрослых.

Мы установили седьмой кулачок на общую ось. Первые четыре дорожки уже работали. При повороте широкого ключа поднимались кожаные цветы. Пятый стебель заедал, шестой открывался раньше остальных, а седьмой пока лежал отдельно.

В центр Мила решила поставить деревянную лису Феликса.

Ту самую, которая когда-то проиграла три чужие ноты и привела нас к первому подлинному цилиндру. После исследования её вернули дочери. Внутренний механизм сняли, корпус остался пустым.

– Она будет хранителем сада, – сказала Мила.

– Лиса обычно не лучший сторож для цветов.

– Зато она умеет хранить секреты.

Она взяла фигурку правой рукой. Теперь могла удерживать её несколько секунд, помогая большим пальцем. Я придержала основание, пока Мила пыталась вставить штифт в отверстие.

Лиса не садилась ровно.

– Внутри что-то мешает, – сказала она.

– Цилиндр вынули.

Мила потрясла фигурку. Послышался сухой шорох.

Мы открутили нижнюю пластину. Под пустой рамой фонографа обнаружилось второе дно. Оно было тонким, почти сливалось со стенками. Фаддей поддел край ножом.

В тайнике лежал сложенный лист.

На внешней стороне рукой Феликса было написано: «Арсению. Если я не успею сказать».

Арсений всё ещё находился с матерью. Я не хотела вскрывать письмо без него, но Мила уже побежала к кабинету.

Дверь открылась раньше, чем она постучала.

Руфина вышла первой. Лицо её оставалось спокойным. Арсений стоял за ней, держа руку на спинке кресла.

– Бабушка, мы нашли письмо дяди Феликса.

Руфина посмотрела на сложенный лист.

– Где?

– В лисе.

На мгновение её взгляд изменился. Не испуг, скорее быстрый расчёт.

Арсений взял письмо.

– Матушка, наш разговор окончен.

– Ты пожалеешь о решении.

– Возможно.

Она прошла мимо Милы и остановилась возле меня.

– Вы знаете, от чего он отказался ради вас? – спросила она.

Арсений резко произнёс:

– Матушка.

– От управления мануфактурой. От возможности уничтожить бумаги, которые завтра отправят эту женщину обратно в тюрьму.

Я посмотрела на него.

– Она предложила вам уничтожить документы?

Руфина ответила вместо сына:

– Я предложила вернуть семье порядок. Если Арсений прекратит защищать осуждённую и позволит приговору исполниться, улики из мастерской Игната могут не дойти до комиссии.

– Это признание в сокрытии доказательств, – сказал Фаддей от двери.

– Это семейный разговор, господин Яровец.

– Тогда не стоило вести его при свидетелях.

Арсений открыл входную дверь.

– Уезжайте.

Руфина посмотрела на сына долго и почти печально.

– Ты выбираешь женщину, чья рука подписала смерть твоего брата.

– Я выбираю не уничтожать правду. Даже если она будет против неё.

Она ушла.

Я дождалась, пока экипаж отъедет.

– Почему вы не сказали мне?

– Разговор закончился минуту назад.

– Вы могли согласиться и спасти мануфактуру.

– Ценой вашей свободы и доказательств?

– Ценой удобства, – сказала я. – Вы всегда считали его хорошим доводом.

Он принял удар без возражения.

– Больше не считаю.

Мила держала письмо обеими руками.

– Можно теперь прочитать дядю?

Мы вернулись в классную комнату. Арсений развернул лист. Чернила выцвели, несколько строк размазались от старой влаги.

Феликс писал, что обнаружил подмену благотворительных партий и не уверен, кому доверять. В накладных повторялись подписи Эвлалии, Всеслава и служащих Руфины, но каждый документ проходил через слишком много рук. Он подозревал человека, который управлял заказами, не появляясь в мастерских.

Арсений читал вслух, пока не дошёл до последнего абзаца:

«Если со мной что-нибудь случится, не ищи первого, на чьих пальцах масло. Проверь руки того, кто никогда не касается станков. Он знает производство только по цифрам, но решает, какой вагон станет пустым».

В комнате стало тихо.

– Всеслав не работает у станков, – сказал Фаддей.

– Моя мать тоже, – ответил Арсений. – Как и половина правления.

– «Он», – заметила Мила. – Дядя написал «он».

– Это сужает круг, но не даёт имени, – сказала я.

Феликс упоминал ещё знак на пружине и собирался проверить старую мастерскую Игната. Письмо обрывалось на фразе о последнем вагоне.

Корнев вернулся за документом. Осмотрел тайник в лисе, составил протокол и забрал лист в присутствии двух свидетелей.

– Этого хватит для обыска Всеслава? – спросил Арсений.

– Хватит для расширения поиска. Не для обвинения в убийстве.

– Он мог уже уехать.

– Северную ветку остановили. Последний товарный состав задержан на узловой станции.

Я посмотрела на костяную пластину, пружину и копии договоров. Каждый предмет говорил, но ни один не называл убийцу прямо. Истина собиралась как повреждённый механизм: детали подходили друг к другу, однако главная ось ещё отсутствовала.

Мила повернула широкий ключ сада.

Первый цветок поднялся. Затем второй, третий, четвёртый. Пятый застрял, но девочка не потянула сильнее. Остановила движение, вернула ключ и поправила кулачок правым указательным пальцем.

При следующем повороте поднялись шесть цветов.

Седьмой остался закрытым.

В прихожей прозвенел звонок.

Чиновник комиссии передал мне плотный конверт с красной печатью. Я вскрыла его ножом Фаддея. Внутри находилась повестка.

Публичное заседание назначили на следующий вечер. Комиссия обещала вынести окончательное решение по моему приговору.

Арсений прочёл через моё плечо.

– Я буду там.

– Вы не должны отвечать за меня.

– Не буду. Отвечу за себя.

Мила оставила ключ в механическом саду и подошла ко мне.

– После заседания ты вернёшься?

Я не стала обещать то, чего не знала.

– Сделаю всё, чтобы вернуться.

Она кивнула на седьмой закрытый цветок.

– Тогда мы его пока не открываем.

Чиновник протянул мне расписку для подписи.

Я взяла перо правой рукой. Пальцы Эвлалии сомкнулись на нём медленно, но уверенно.

Под текстом повестки я написала своё имя:

«Таисия Круглова, известная как Эвлалия Ратникова».

Чиновник перечитал и нахмурился.

– Комиссия может не принять такую подпись.

Я вернула ему перо.

– Завтра она решит, чьё имя судит.