Текст книги "Попаданка-Кукольница: Заводное Сердце Князя! (СИ)"

Автор книги: Бэлла Чудова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 7. Женщина, которую я должен ненавидеть

Глава 7. Женщина, которую я должен ненавидеть

(Арсений)

Три ноты я знал.

Феликс насвистывал их, когда хотел, чтобы я вошёл в мастерскую без слуг. В детстве так звал меня на чердак. Позже, когда у каждого появились собственные ключи и секреты, привычка осталась.

Деревянная лиса не могла помнить брата.

Я поднял игрушку с ковра. Пружина была разряжена, ключ лежал в запертом ящике. Внутренние колёса не двигались.

– Её нужно разобрать, – сказала Ратникова.

Милолика прижала повреждённую руку к груди.

– Вы обещали без меня не разбирать.

– И не буду. Утром, при тебе.

– Сейчас.

– Сейчас ты устала, – вмешался я.

Дочь посмотрела на меня с таким выражением, будто я лично придумал усталость, чтобы лишить её голоса.

– Папа опять решает.

Ратникова промолчала. Это раздражало сильнее, чем если бы она немедленно поддержала Милу.

– Хорошо, – сказал я. – Осмотрим внешний привод сейчас. Внутренний корпус утром.

Мила кивнула. Неонила зажгла ещё две лампы. Мы сняли панель хвоста и увидели обычный музыкальный валик. Три дополнительных штифта стояли отдельно от основной мелодии. Они были утоплены в древесину и не задевали гребёнку при нормальном движении.

– Что заставило их подняться? – спросил я.

Ратникова провела пальцем по оси.

– Отложенный кулачок. Очень медленный. Его могли взвести раньше, а сработал он после нескольких обычных запусков.

– Взрывателя нет?

– Снаружи нет. Пока больше не скажу.

Милолика забрала лису и положила рядом с кроватью. Я хотел возразить. Потом увидел на столике журнал и написанную собственной рукой строку: «Отец вмешался до сообщения результата».

– Охранник останется за дверью, – сказал я. – Лису не заводить.

– Ключ у Неонилы.

– Я знаю.

– Тогда зачем повторять?

У десятилетнего ребёнка не должно быть такого таланта находить слабое место приказа.

Я вышел последним.

Спать не получилось.

В кабинете лежала копия приговора Эвлалии Ратниковой. Я знал документ почти наизусть. Сто восемьдесят семь страниц показаний, экспертиз, описей и фотографий. Подпись мастерицы на чертеже. Её деньги. Её попытка бежать. Её руки, которые поставили балерину перед Милоликой.

На суде она выглядела иначе.

Эвлалия плакала, кричала, пыталась ударить конвойного. Потом впадала в неподвижность и отвечала детским голосом. В последний день объявила себя святой и рвала зубами бумагу. Врач назвал это притворством, вызванным страхом наказания.

Женщина в моём доме не притворялась слабой.

Она признала собственную ошибку с тягой. Не спрятала совпадение почерка. Не обещала вернуть Милолике руку. Спасла детей на станции, хотя могла промолчать и уехать из Ладограда прежде, чем кто-либо проверил бы ящики.

Либо передо мной находился другой человек, как она утверждала, либо Эвлалия Ратникова была лучшей актрисой, чем допускал суд.

Оба варианта мне не нравились.

Утром я остановился в коридоре мастерской. В двери Феликс когда-то заказал широкое стеклянное окно, чтобы наблюдать испытания реле из соседней комнаты. Теперь за стеклом работала Ратникова.

Она не знала, что я пришёл.

Милолика сидела напротив. Ортез лежал рядом. На столе стояли деревянная лиса и ткань с пуговицами. Ратникова не касалась ребёнка. Она показывала движение на собственной руке, затем ждала.

Мила пробовала. Ошибалась. Сердилась. Пробовала иначе.

Никаких восторженных похвал. Никаких уверений, что девочка удивительная и особенная. Когда получалось, Ратникова отмечала результат в журнале. Когда не получалось, меняла положение предмета.

Так работали хорошие мастера в цехе. Они не сердились на металл за несоответствие чертежу. Сначала проверяли чертёж.

Я вспомнил обломки балерины под ладонями. Феликс лежал у окна, тяжёлый и нелепо расслабленный. Я поднял его, приказал вызвать врачей, хотя часть затылка была разбита и врач уже ничем не мог помочь. На рукаве брата зацепилась белая фарфоровая ладонь.

Милолика кричала за моей спиной.

В тот день я пообещал, что Ратникова ответит.

Обещание помогло пережить похороны, операцию, первую ночь, когда Мила проснулась от музыки в голове. Теперь каждый новый факт словно отвинчивал от этого обещания по одному креплению.

Дверь кабинета открылась. Корнев вошёл без доклада, снял промокшую фуражку и положил на стол папку.

– Пластина из снегиря изготовлена у вас.

– В каком цехе?

– В третьем. Партия малых креплений для сигнальных реле. Два месяца назад списана из-за ошибки закалки.

– Кто имел доступ?

– Пятьдесят семь рабочих, четыре мастера, кладовщик, контролёры и все, кто получал списанный металл после переплавки.

– Значит, клеймо бесполезно.

– Оно доказывает путь детали до определённой точки. Это не бесполезно, просто неудобно.

Корнев раскрыл список. Среди получателей стояла мастерская Ратниковой. Ниже театр, училище механиков и ещё девять мелких производств.

– Винт? – спросил я.

– Не нашли. Крюк спустили через вытяжку из пустой гардеробной второго этажа. Дверь туда не запиралась. В доме в это время находились сорок три человека.

– Сократите круг.

– Разумеется. А пока не трогайте подозреваемых и не увольняйте слуг.

Он посмотрел через стекло на Ратникову.

– Наблюдаете?

– Контролирую.

– С удобного расстояния.

Я закрыл шторку.

– Что с лисой?

– Внешний механизм безопасен. Внутренний вскроют сегодня при Милолике.

Корнев сел и вынул из папки фотографию Эвлалии до ареста. На снимке она стояла у своей лавки. Тёмные волосы убраны высоко, руки испачканы краской. Взгляд прямой, почти вызывающий.

То же лицо. И всё же не то.

– Эксперт по почерку сравнил новые записи, – сказал следователь. – Основные движения совпадают. Наклон изменился. Словарь, построение фраз, мелкие привычки письма другие.

– Вы допускаете её историю?

– Я допускаю черепную травму, расстройство личности и тщательно подготовленный обман. Переселение душ в мои служебные обязанности не входит.

– В мои тоже.

– Однако вы оставили её рядом с дочерью.

– Под наблюдением врача.

– И смотрите через стекло.

Я не ответил.

К полудню приехала мать.

Княгиня Руфина Дымарская никогда не входила в дом торопливо. Даже после смерти Феликса она сняла перчатки, отдала зонтик и только потом спросила, где тело. Люди принимали её выдержку за бессердечие. Я знал цену этой привычки: отец проигрывал состояния, управляющие лгали, кредиторы ждали. Мать научилась держать лицо раньше, чем я научился читать.

Она прошла в кабинет, села у камина и попросила чай.

– Ты привёз Ратникову в дом, – сказала она.

– Она обезвредила второе устройство.

– И тем обеспечила себе отсрочку. Разумно.

– В птице нашли деталь нашей мануфактуры.

– Тем более не следовало привозить её сюда.

Я передал матери список доступа. Она прочитала, не меняясь в лице.

– Пятьдесят семь рабочих. За каждым семьи, долги, обиды. Ты хочешь превратить завод в полицейский участок ради женщины, уже признанной виновной?

– Я хочу найти того, кто продолжает собирать взрыватели.

– Этим занимается комиссия. Верни Ратникову в тюрьму, пока газеты не сообщили, что убийца Феликса живёт рядом с Милоликой.

– Мила начала двигать пальцем.

Мать поставила чашку.

– Вельский говорил, что движение возможно.

– Он говорил, что дальнейшее зависит от воли ребёнка. Ратникова дала ей способ работать.

– За два дня?

– За два дня она застегнула одну пуговицу.

Я услышал собственные слова и понял, насколько нелепо они прозвучали бы на семейном совете. Князь Дымарский защищает осуждённую убийцу из-за одной деревянной пуговицы.

Для Милолики эта пуговица весила больше совета.

– Ты ищешь причину оставить её, – сказала мать.

– Я называю результат.

– Ты всегда был упрям, когда хотел исправить собственную вину.

Удар оказался точным.

– При чём здесь моя вина?

– Ты устроил праздник. Ты пригласил мастерицу. Ты настоял, чтобы Феликс присутствовал после вашей ссоры. Теперь хочешь вернуть время руками той же женщины.

Я встал.

– Ратникова останется до конца месяца.

– Тогда изолируй Милолику от следствия.

– Она не предмет, который можно убрать со стола.

Мать всмотрелась в меня.

– Чья это фраза?

Я не ответил.

Перед отъездом она потребовала увидеть внучку. Милолика показала ей ортез, но не стала демонстрировать пуговицу. Когда мать спросила, не страшно ли заниматься с Эвлалией, девочка сказала:

– Страшно. Но без неё тоже страшно, только ещё и скучно.

Руфина не нашла возражения, подходящего для ребёнка.

После обеда мы вскрыли лису. Ратникова работала под присмотром Корнева. Милолика стояла рядом, Неонила держала её за плечо.

Внутри находился второй, почти плоский механизм. Его пружина медленно набирала усилие от каждого обычного запуска. После шестого завода кулачок поднимал три штифта на музыкальном валике. Поэтому ночью лиса сыграла тайный сигнал.

– Что происходит после нот? – спросила Мила.

– Ничего опасного, – ответила Ратникова. – Только голова поворачивается в заданную сторону.

– В сторону комнаты дяди.

– Да.

Мы сняли внутреннюю панель. За ней оказался узкий пустой паз, похожий на футляр.

– Здесь что-то хранили, – сказал Корнев.

– Длинный цилиндр или свёрнутую бумагу, – уточнила Ратникова. – Сейчас пусто.

Феликс создал игрушку как указатель. Шесть запусков, три ноты, поворот к его комнате. Он рассчитывал, что Мила найдёт спрятанное после определённого времени или события.

– Я пойду с вами, – сказала дочь.

– Комната опечатана комиссией, – ответил я.

– Это комната моего дяди.

– Осматривать будут взрослые.

Ратникова закрыла корпус лисы и ничего не сказала. Снова это молчание.

– Говорите, – потребовал я.

– Вы уже знаете моё мнение.

Милолика отодвинула стул.

– Я тоже знаю. Вы опять решили.

– Речь о возможных взрывателях и доказательствах убийства.

– Тогда я останусь у двери. Но пойду.

Я хотел запретить. Слова уже были готовы, как готовая деталь, которую остаётся поставить на место.

Вместо этого спросил:

– Ты понимаешь, что там могут быть вещи Феликса после взрыва?

– Да.

– Если станет тяжело, мы выйдем.

– Если я скажу.

– Если ты скажешь, – согласился я.

Милолика кивнула.

Позже я открыл журнал занятий. Ратникова записала всё: отёк, боль, длительность нагрузки, застёгнутую пуговицу. Отдельной строкой стояло: «Ошибка мастера: натяжение первой тяги завышено. Примерка прекращена позже нужного».

Ни один человек, строящий репутацию чудотворца, не оставил бы такую запись.

На следующей странице было: «Ошибка отца: вмешался до сообщения результата». Под ней моя подпись.

Я вызвал Ратникову.

Она вошла в кабинет под охраной, в том же простом сером платье. На указательном пальце всё ещё держалась повязка после снегиря.

– Мать требует вернуть вас в тюрьму, – сказал я.

– Ожидаемо.

– Газеты узнают о вашем присутствии.

– Они и без меня найдут занятие.

– Милолика просила оставить вас.

На этот раз спокойствие изменило ей. Совсем немного. Она опустила взгляд на забинтованный палец.

– Что ответили вы?

– Что договор действует до конца месяца.

– Ради расследования?

Я мог сказать да. Это было бы разумно и почти правдиво.

– Не только.

Она подняла глаза.

Между нами находился письменный стол. Достаточное расстояние, чтобы помнить: она осуждённая, я человек, добившийся приговора. Недостаточное, чтобы не замечать тёмный след стружки у неё на щеке.

Я хотел стереть его и разозлился на себя прежде, чем поднял руку.

– Завтра осмотрим комнату Феликса, – сказал я. – При Корневе и Милолике.

– Спасибо, что спросили дочь.

– Не превращайте каждое моё разумное решение в учебное достижение.

– Постараюсь. Но записать стоит.

Я отпустил её.

Комнату Феликса проверили вечером перед официальным осмотром. Я вошёл один, чтобы убедиться, что опасных устройств нет. Печать комиссии на двери оставалась целой. Ключ хранился у меня.

Здесь всё стояло так, как шесть недель назад. Модель моста на столе. Книги с закладками. Сюртук на спинке стула. У окна фонограф под полотняным чехлом.

Я снял ткань.

Крышка фонографа была открыта. Рупор лежал отдельно, приводной ремень снят, режущая головка разобрана. Вчера аппарат оставался целым. Я проверял комнату после сигнала лисы и не касался его.

На тёмном дереве блестела свежая медная стружка.

Кто-то работал здесь ночью.

Я подошёл к двери. Печать не повреждена, замок закрыт изнутри моим ключом.

Под фонографом лежал маленький винт с частой метрической резьбой.

Тот самый, который украли из запертой мастерской.

Глава 8. Кукольный дом без стены

Глава 8. Кукольный дом без стены

Украденный винт лежал на столе Феликса как приглашение.

Корнев запретил прикасаться к нему до фотографирования. Мы стояли у двери: я, Арсений, Милолика и Неонила. Печать следователь снял при свидетелях, замок проверил дважды. Следов взлома не было.

– Его подбросили, – сказала Милолика.

– Или вернули, – ответил Корнев. – Слова выбираем после доказательств.

Арсений показал на свежую медную стружку возле фонографа.

– Вчера вечером её не было.

Следователь осмотрел окно. Шпингалеты закрыты изнутри, пыль на раме не нарушена. Вентиляционная решётка здесь оказалась шире, чем в мастерской, но за ней шёл тот же вертикальный канал.

– Значит, человек спустил инструмент из гардеробной, – сказала я. – Через шахту открыл крышку фонографа и оставил винт.

– Не видя стола? – спросил Арсений.

– В шахте мог быть смотровой ход. Или он знал комнату наизусть.

Корнев приказал разобрать стену позже, когда придут рабочие комиссии. До этого мы могли осмотреть только открытые поверхности.

Милолика вошла первой. У стола Феликса она остановилась и коснулась здоровой рукой потёртого края.

– Он не разрешал двигать этот мост, – сказала она. – Потому что опоры ещё неправильные.

Арсений посмотрел на модель. Одна ферма действительно стояла криво.

– Феликс никогда не запрещал тебе трогать модели.

– Эту запретил.

Корнев записал.

Я вернулась к лисе. Вчера мы нашли узкую полость за внутренней панелью, но не снимали её целиком. Теперь игрушку положили на мягкую ткань возле окна.

Винты поддались легко. Я убрала музыкальный валик, механизм отложенного сигнала и деревянную перегородку. Под ней оказался футляр длиной с ладонь. Не просто пустой паз, а двойная стенка, повторявшая изгиб корпуса.

– Фонографический цилиндр поместится? – спросил Арсений.

– Малый, дорожный. Или рулон бумаги.

Я надавила на край перегородки. Ничего.

Повернула игрушку, проверила швы. Левая рука сама легла на ухо лисы, правая нажала под нижнюю челюсть. Внутри щёлкнуло. Скрытая панель отъехала без инструмента.

Я отдёрнула руки.

– Что? – спросил Корнев.

– Я не знала, где защёлка.

– Однако нашли.

– Пальцы нашли.

Арсений наблюдал слишком внимательно.

Я снова повторила движение, теперь осознанно. Ухо служило предохранителем, нажим под челюстью освобождал пружинный язычок. Хорошая защита от случайного открытия. Её мог придумать Феликс. Могла Эвлалия.

Чужая память не вернулась. Ни лица, ни разговора, ни мастерской. Только ладони знали, как обращаться с тайником. Это пугало сильнее зеркала. К отражению можно привыкнуть. К рукам, которые принимают решения раньше тебя, привыкать не хотелось.

В полости лежала одна короткая древесная стружка. На ней сохранился серый налёт воска.

– Цилиндр здесь был, – сказала я.

– Куда делся? – спросила Милолика.

– Возможно, дядя забрал. Возможно, тот, кто ночью вскрыл фонограф.

Корнев наклонился к девочке.

– Ты когда-нибудь видела, чтобы Феликс прятал сюда что-то?

– Нет. Лису он подарил на прошлое Рождество. Сказал заводить, когда я скучаю.

Шесть запусков до тайного сигнала. Если ребёнок заводил игрушку часто, ноты должны были прозвучать давно. Значит, механизм взвели недавно или после взрыва лису почти не трогали.

Неонила подтвердила второе. Все автоматы убрали в кладовую, лису Милолика тайно вернула только несколько дней назад.

В дверь постучал слуга и передал Корневу конверт. Адрес был написан крупно: «Эвлалии Ратниковой лично».

Подписи не было.

Следователь вскрыл письмо сам и прочитал вслух:

– «Не открывай домики Феликса. Там не то, что он тебе обещал. Если хочешь дожить до суда, молчи. Ф. Я.».

– Фаддей Яровец, – сказал Арсений.

Имя ничего мне не говорило.

– Кто это?

– Часовщик. Ваш прежний деловой партнёр, – ответил Корнев. – После ареста исчез из Ладограда.

– Теперь вернулся?

– Письмо принёс мальчик с рынка. Яровца никто не видел.

Арсений сложил лист.

– Он знает о тайниках.

– И считает, что Эвлалия тоже знала, – добавила я.

Записка могла быть предупреждением, угрозой или ловушкой. Она давала одно полезное направление: «домики» во множественном числе.

В опечатанной мастерской Эвлалии хранились кукольные дома.

Корнев не хотел брать меня туда. Арсений настоял: если скрытые замки реагировали на память рук, один следователь мог пройти мимо. Компромисс получился ожидаемым. Я ехала в закрытом экипаже между князем и жандармом, второй экипаж вёз комиссию.

Милолику оставили дома. На этот раз она согласилась без спора, потому что утром рука стала теплее и Марк назначил отдых. Лису запечатали в ящик при ней.

Старые ряды находились у реки. Узкие дома нависали над мостовой, вывески закрывали половину неба. Лавка Эвлалии занимала первый этаж кирпичного здания. Над дверью висела потемневшая кукла с ключом вместо короны.

На стекле кто-то написал мелом: «Убийца».

Арсений заметил, что я читаю.

– Надпись появилась после суда.

– Я не собиралась спрашивать, почему вы её оставили.

– Комиссия запретила менять место.

– Разумно.

– Вы ждали другого объяснения?

– У вас стало привычкой отвечать на моё воображаемое обвинение.

Он нахмурился и первым вошёл внутрь.

Лавка пахла древесной пылью и засохшим клеем. Куклы стояли под полотняными чехлами. Корнев проверил печати на шкафах, жандармы осмотрели лестницу и заднюю дверь.

Моя мастерская.

Не моя.

Я провела ладонью над верстаком, не касаясь. Инструменты Эвлалии лежали в опечатанных ящиках. По высоте стола, расположению лампы и наклону тисков я понимала её работу лучше, чем собственную новую внешность. Она была левшой в тонкой резьбе, но силовые операции выполняла правой. Не любила переставлять инструмент и держала три одинаковых резца на разных участках стола.

– Что вы вспомнили? – спросил Арсений.

– Ничего. Просто вижу привычки.

На краю верстака лежала незаконченная деревянная ладонь. Эвлалия вырезала каждый сустав отдельно и собиралась соединить фаланги тонкими штифтами. Большой палец был поставлен под углом, удобным для захвата, а не для красоты. Я перевернула заготовку и увидела разметку под пружинную тягу.

– Это часть куклы? – спросил Арсений.

– Возможно. Или учебная модель кисти. Эвлалия понимала движение пальцев лучше обычного игрушечника.

Получалось, наши профессии соприкоснулись ещё до моего появления в её теле. Я вернула ладонь точно на светлый след в пыли. Арсений заметил это, но вопросов не задал.

На верхнем этаже находилась выставочная комната. Пять кукольных домов изображали аптеку, школу, вокзал, жилой особняк и механическую мастерскую. У каждого отсутствовала задняя стена, чтобы дети видели комнаты.

Я осмотрела днища. На доме-вокзале пальцы снова нашли защёлку, спрятанную в трубе печи. Внутри стены проходила полость для цилиндра.

В аптеке тайник открывался поворотом вывески. В школе нужно было нажать на колокол. Все пустые.

– Серия, – сказал Корнев. – Кто заказывал?

Книга заказов лежала в нижнем ящике. Печать сохранилась. Последние записи относились к автомату «Златокрылая», благотворительным птицам и семи кукольным домам для общества Руфины Дымарской.

Между августом и октябрём из книги вырезали семь страниц.

– Когда составляли опись, это отметили? – спросила я.

Корнев сверился с протоколом.

– Нет. Эксперт записал: «Книга на сто восемьдесят листов, заполнено сто шестьдесят два». Количество отсутствующих не проверяли.

– Значит, страницы могли вырезать до или после ареста.

– Могли.

Арсений взял один дом и осмотрел полость.

– Феликс заказывал у вас учебные модели для железнодорожной школы. Я считал, что речь об этих домах.

– Записка называет их домиками Феликса.

– Фаддей мог так назвать любые тайники.

Мы нашли шестой дом в кладовой. Седьмого не было.

По книге его отправили в загородный приют за день до взрыва. Накладная отсутствовала вместе с вырезанными страницами.

Под лестницей обнаружился люк. За ним шли ступени в низкое помещение без окон. Жандарм спустился первым, проверил пол и стены. Мы с Арсением вошли следом.

Здесь хранились деревянные заготовки. Полки поднимались до потолка, между ними оставался проход шириной в плечи. Я увидела ряд одинаковых корпусов: птицы, лисы, маленькие дома. В каждом уже была подготовлена двойная полость.

– Эвлалия делала тайники заранее, – сказал Арсений.

– Да.

Спорить с очевидным я не стала.

Я потянулась к верхней заготовке. Полка качнулась. Снизу выскользнул клин, тяжёлая рама пошла на нас.

Арсений оттолкнул меня к стене и упёрся обеими руками в доски.

– Жандарм! Подпорку!

Полка давила ему на плечо. Я подхватила нижнюю перекладину, но вдвоём удерживать вес было трудно. Жандарм вставил лом, второй принёс стойку. Раму вернули на место.

Арсений опустил руки. На правой ладони раскрылся старый шрам, кожа лопнула на самом краю.

– Дайте посмотреть.

– Царапина.

– Кровь на уликах комиссии Корнев оценит.

Он нехотя протянул ладонь. Шрам шёл от основания большого пальца к запястью. Грубый, рваный, полученный не инструментом.

– После взрыва? – спросила я.

– Разбирал завал. Металлическая пластина.

Я промыла порез водой из фляги жандарма и обернула чистым платком. Его рука лежала в моей спокойно, без попытки показать, что боли нет. Я вспомнила графит на пальце в пакгаузе, калибры в кармане, аккуратные инструменты в доме. Арсений не изображал мастера. Он им был.

– Достаточно, – сказал он.

Я отпустила.

За нижним рядом заготовок обнаружился кукольный дом без фасада. Его задняя стенка выглядела цельной. Пальцы не нашли защёлки. Тогда Арсений заметил крошечный паз в плинтусе и вставил туда пластину из своего инструмента.

Стена откинулась.

Внутри лежала полоска бумаги.

Не список имён и не признание. Семь рядов нот, под каждым цифра. Внизу одно слово: «Яровец».

– Фаддей, – сказал Арсений. – Значит, он не просто предупреждает. Он участвовал.

– Или Феликс оставил его имя как ключ.

Корнев забрал бумагу в конверт. Мы поднялись из подвала. На улице уже темнело, комиссия собирала книги и корпуса для перевозки.

Я последней вышла из выставочной комнаты на лестницу.

Внизу хлопнула дверь.

Жандарм дёрнул ручку.

– Заперто снаружи.

Второй побежал к заднему выходу. Оттуда донёсся такой же удар засова.

Арсений подошёл к окну. Во дворе никого не было, охрана находилась у фасада.

С первой ступени потянуло резким запахом.

По каменному полу снизу медленно расползалась блестящая жидкость.

Керосин.

Где-то за наружной дверью чиркнула спичка.