Текст книги "Попаданка-Кукольница: Заводное Сердце Князя! (СИ)"

Автор книги: Бэлла Чудова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Глава 26. Благотворительный обоз

Глава 26. Благотворительный обоз

В четыре десять утра Ладоград остался за чёрным стеклом вагона.

Комиссия выделила отдельный служебный состав: паровоз, пассажирский вагон и открытую платформу для задержанных ящиков. Корнев ехал в соседнем купе с документами. Фаддей спал сидя, прижав к груди футляр с фонографом. Демьян устроился напротив меня и держал чемодан с инструментами между сапогами.

На моём левом запястье был браслет. Короткая цепь крепилась не к скамье, а к широкому кожаному поясу Демьяна.

– Если вам понадобится выйти, – сказал он, – выходим вместе.

– Надеюсь, вы не страдаете морской болезнью.

– Это поезд.

– Он качается убедительнее некоторых кораблей.

Демьян проверил замок в третий раз.

За окном мелькали заснеженные насыпи. Мы опережали рассвет и должны были прибыть на сортировочную станцию Ольховая до отправления благотворительного обоза.

Не успели.

У входного семафора поезд остановили. Сигнальный диск застыл в запрещающем положении. Начальник станции всё-таки ответил на телеграмму, но заявил, что двенадцать ящиков уже перевели на запасной путь для утреннего состава. Один вагон отсутствовал.

– Как вагон может отсутствовать? – спросил Корнев, когда кондуктор принёс донесение.

– Его переставили ночью. В книге манёвров запись есть, номера пути нет.

Фаддей открыл глаза.

– Поезда тоже научились прятаться в двойных корпусах?

– Скорее среди одинаковых вагонов, – сказала я.

До станции оставалось меньше версты. Мы пошли пешком вдоль путей. Мокрый снег прилипал к подолу арестантского серого пальто, которое выдали поверх зелёного платья. Демьян снял цепь с пояса, но браслет оставил.

Ольховая состояла из пассажирского здания, двух пакгаузов, водонапорной башни и длинного леса вагонов. Над крышами висел угольный дым. Рабочие бегали между стрелками, не понимая, кому подчиняться: начальнику станции, комиссии или людям Всеслава, чьи распоряжения пришли ночью.

На платформе нас ждал Арсений.

Он стоял рядом с небольшим мануфактурным локомотивом. На нём было то же дорожное пальто, что в северном корпусе, только воротник побелел от снега. Рядом мялся чиновник домашнего надзора, уже не способный решить, охраняет он князя или догоняет.

Корнев остановился.

– Я не давал вам разрешения покидать Серебряный ключ.

– Поэтому не стал вас об этом просить, – ответил Арсений.

– Это называется нарушением надзора.

– Я представляю интересы совладельца мануфактуры. На путях стоят изделия с нашим клеймом.

– Вы вчера сложили полномочия.

– Должность сложил. Долю нет.

Корнев повернулся к чиновнику.

– Почему вы позволили ему уехать?

Тот покраснел.

– Князь предъявил телеграмму об угрозе железнодорожному оборудованию.

– И вы решили, что домашний надзор действует только дома?

Я подошла настолько, насколько позволил Демьян.

– Вы обещали не делать всё один.

Арсений посмотрел на браслет, потом мне в лицо.

– Я привёз двух инженеров и ремонтную бригаду.

За локомотивом действительно стояли шестеро рабочих. Один инженер уже отправил по домовой телеграфной линии запрос: поднять чертежи стрелок станции Ольховая.

– Улучшение, – признала я. – Незначительное.

– Я продолжу занятия.

Корнев выдохнул через нос.

– После осмотра я решу, в какой камере.

Пропавший вагон нашли за угольным пакгаузом. На борту была свежая надпись «Пустой», а внутри стояли двенадцать ящиков со звездой благотворительного общества.

Пломбы не нарушены. Скобы плоские, штампованные.

Фаддей постучал по ближайшей крышке.

– Такие вскрывали в лаборатории?

– Такие подменяли, – сказала я.

Корнев выставил караул и потребовал привести начальника станции. Вместо него нашли женщину в форме благотворительного общества. Она пыталась выйти через прачечную с дорожной сумкой.

Я узнала имя из накладных.

Аграфена Лукова.

Она управляла депо Руфины и исчезла за несколько минут до того, как люди Корнева приехали брать её под охрану. Теперь Аграфена сидела в конторе Ольховой, сжимая мокрые перчатки.

– Я не знала о бомбах, – сказала она прежде, чем Корнев задал вопрос.

– Значит, знали о чём-то другом, – ответил он.

– О защитных приборах. Княгиня говорила, пограничные школы грабят, детям нужны сигнальные механизмы.

– В двойных стенках кукол? – спросила я.

Аграфена посмотрела на меня.

– Вы сами чертили корпуса.

– Именно поэтому знаю, сколько места там нет для школьного звонка.

Она отвернулась.

На стол легли письма с подписью Руфины. В них требовалось не вскрывать внутренние пакеты, менять пломбы после лечебницы и отправлять грузы через Ольховую. Обозначения были осторожными: «запасные средства», «особая защита», «неучтённые сигналы».

– Всеслав привозил детали, – сказала Аграфена. – Княгиня утверждала накладные. Я исполняла.

– Кто руководил мастерской подмены? – спросил Корнев.

– Приказчик мануфактуры. Имени не называл. На руке перстень с чёрным камнем.

– Такой носит половина семейного совета, – сказал Арсений.

Аграфена вздрогнула, увидев его у двери.

– Ваше сиятельство, я спасала общество. Если бы отказалась, княгиня закрыла бы приютские кухни.

– Моя мать угрожала?

– Не прямо.

– Она никогда не угрожает прямо, – сказал Арсений.

За прачечной обнаружилась мастерская.

В комнате стояли весы, ящики с пломбами разных учреждений, бухты соломы и пресс для скоб. На стене висела таблица нужного веса. Рабочим не требовалось знать содержимое. Они вынимали часть игрушек, меняли внутренние пакеты, добавляли металл, подгоняли общий вес и ставили новую пломбу.

– Чистая работа, – произнёс Фаддей. – Если не считать назначения.

Он открыл шкаф с цилиндрическими футлярами. Внутри лежали обрезки воска и ткань, пропитанная кислотой.

– Здесь стирали записи?

– Или портили то, что не успевали вывезти, – ответила я.

Аграфена призналась, что ночью по приказу Всеслава один ящик перенесли в последний вагон. Сам Всеслав приезжал после полуночи, затем уехал на дрезине к северному разъезду.

Корнев послал людей вдоль путей и распорядился не выпускать со станции ни один состав.

Начальника нашли связанным в сигнальной будке. Он был жив. Дежурный телеграфист лежал рядом оглушённый, поэтому телеграммы из Ладограда оставались без ответа.

Когда его привели в чувство, первым вопросом Корнева было:

– Кто перевёл вагон?

– Машинист мануфактурного локомотива. Показал приказ Всеслава.

– Где он сейчас?

Телеграфист посмотрел в окно.

Со стороны северного разъезда донёсся гудок.

Один длинный. Потом два коротких.

Арсений повернулся к путям.

– Это не наш сигнал прибытия.

На насыпи показался локомотив без вагонов. Он шёл слишком быстро для станции. Из трубы валил густой дым. Машинист стоял на подножке, а не у регулятора.

За сотню саженей до стрелки он прыгнул в снег.

Локомотив продолжил разгон.

Запасной путь вёл прямо к вагону с благотворительными ящиками.

– Увести людей! – крикнул Корнев.

Рабочие бросились от пакгауза. Двое погнались за машинистом.

Арсений добежал до стрелочного рычага и дёрнул его. Рычаг не сдвинулся.

Я опустилась рядом. Между тягой и рамой торчал свежий стальной штифт.

– Стрелку заклинили.

– Можно выбить?

– Если найдём кувалду за полминуты.

Фаддей сорвал с ящика плоскую скобу и подал мне.

– Подойдёт?

Я вставила край под головку штифта. Правая рука не удерживала узкий металл, левая ладонь отозвалась болью.

– Демьян, снимите браслет.

– Не положено.

Локомотив снова загудел. Рельсы под ногами задрожали.

– Тогда держите скобу сами.

Он выругался, открыл замок и встал рядом.

Скоба гнулась. Штифт вышел на толщину ногтя и застрял.

– Нужен номер стрелки, – сказал Арсений. – У разных серий предохранитель снимается по-разному.

На корпусе под слоем грязи виднелось клеймо Дымарских, но табличка с моделью была сорвана.

– По форме серьги это старая серия, – сказал он. – Девятая или двенадцатая.

– Угадаете неправильно, сломаете тягу, – ответила я.

До локомотива оставалось меньше половины расстояния.

Телеграфный аппарат в будке затрещал.

Телеграфист, ещё держась за голову, сорвал ленту.

– Серебряный ключ отвечает на запрос инженера! Модель стрелки Р-двенадцать. Предохранительный винт под нижней серьгой, левая резьба.

Арсений поднял голову.

– Кто передал?

Телеграфист прочёл подпись:

– Милолика Дымарская.

Я почти рассмеялась. Не от веселья, а потому что девочка, которую все хотели запереть от опасности, сейчас держала стрелку за несколько вёрст от неё.

– Нижняя серьга, – сказала я.

Арсений лёг на мокрый гравий и нащупал винт. Поворачивать нужно было против привычного направления. Пальцы скользили.

Я подала ему широкую отвёртку из чемодана.

– Она опечатана, – начал Демьян.

– Потом составите протокол.

Арсений сорвал винт. Предохранитель вышел, но тяга осталась под нагрузкой.

– Теперь вместе, – сказал он.

Двое рабочих навалились на рычаг. Я не могла тянуть кистями, поэтому упёрлась плечом в боковую рукоять и перенесла вес тела. Демьян подхватил снизу.

Рычаг пошёл.

Медленно, с металлическим стоном. Остряки стрелки поползли к соседнему рельсу.

– Ещё! – крикнул Арсений.

Замок щёлкнул.

Локомотив вошёл на другой путь в нескольких десятках саженей от вагонов. Пронёсся мимо пакгауза, сбил пустой тупиковый упор и врезался в кучу песка. Пар вырвался из повреждённой трубы. Металл заскрежетал, но взрыва не произошло.

Рабочие повалили машиниста в снег у водонапорной башни.

Я осталась у стрелки, пытаясь восстановить дыхание. Правое плечо болело, левую ладонь жгло под повязкой.

Арсений сел рядом прямо на мокрый гравий.

– Милолика знала номер.

– Она рисовала ваши модели комнат и путей.

– Я думал, она просто играет.

– Дети редко делают «просто», если взрослые дают им хорошие чертежи.

Он посмотрел на меня.

– Вы целы?

– Ортез придётся проверить. А вам придётся объяснить Корневу побег из дома.

– Я не бежал. Выехал через ворота.

– Юридически это, несомненно, всё меняет.

Его рука лежала рядом с моей, но он не прикоснулся. Между нами оставались мой статус, обещание и взгляд Демьяна. Я была благодарна ему именно за отсутствие жеста.

Вагон с ящиками отцепили и поставили под охрану. Машинист признался, что получил деньги и приказ направить пустой локомотив на запасной путь. Имени заказчика якобы не знал. В кармане у него нашли жетон мастерской Игната.

К полудню мы вскрыли последний ящик.

Внутри лежали обычные механические птицы. Солома соответствовала весу, скобы были коваными. На первый взгляд его не подменяли.

Фаддей проверил каждую птицу. У одной грудная пластина оказалась толще остальных. Под музыкальным цилиндром находился второй футляр.

На этот раз внутри лежал целый валик фонографа.

На крышке Феликс выцарапал букву «А».

Арсений не взял цилиндр. Только попросил Фаддея проверить поверхность.

Тот поднёс валик к свету. Дорожка записи существовала, но её края стали мутными и неровными.

– Кислота, – сказал он. – Налили немного и прокатили, чтобы раствор прошёл по всей канавке.

– Можно восстановить? – спросил Арсений.

Фаддей установил цилиндр на ручной фонограф и опустил иглу без рупора. Мы услышали шорох, два оборванных звука и длинный скрежет.

Он поднял головку.

– Голос был. Теперь от него осталась только глубина дорожки.

Арсений посмотрел на букву «А».

– Феликс спрятал запись для меня.

Фаддей завернул валик в мягкую ткань.

– Кто-то нашёл её раньше.

Глава 27. Комната Феликса

Глава 27. Комната Феликса

Милолика встретила меня не объятием, а телеграфной лентой.

– Здесь всё правильно написано, – сказала она и ткнула пальцем в строку «Р-12». – Телеграфист сначала передал «В-12». Я заставила повторить.

На следующий день после Ольховой меня привезли в Серебряный ключ для официального осмотра комнаты Феликса. Демьян держался в двух шагах, наручник соединял моё левое запястье с его поясом. Арсения сопровождал уже не один чиновник, а двое.

Домашний надзор не оценил его инженерную инициативу.

– Если бы ты не заставила повторить, – сказал Арсений дочери, – мы могли снять не тот предохранитель.

Мила ждала большего. Это было видно по тому, как она прижимала губы, будто не хотела попросить похвалы.

Арсений присел перед ней.

– Ты нашла чертёж, проверила номер и передала только то, что знала. Хорошая работа.

– Не «для девочки»?

– Хорошая работа инженера.

Теперь она улыбнулась.

Я коснулась края телеграфной ленты.

– А ещё ты не побежала на станцию сама.

– Ненила спрятала моё пальто.

– Предусмотрительная женщина.

– Я всё равно не собиралась. Отсюда было полезнее.

Ненила стояла за её спиной и делала вид, что не слышит признания о пальто.

Мила посмотрела на мой браслет.

– Тебя опять заперли?

– Пока да.

– Но ты спасла обоз.

– Спасение обоза не стирает договоры Эвлалии.

– Несправедливо.

– Возможно. Зато теперь следствие обязано проверить больше, чем одну удобную версию.

Корнев появился на верхней площадке.

– Если закончился семейный совет, приступим.

Дверь комнаты Феликса находилась в конце западного коридора. На замке висели две печати. Первую поставили после его смерти, вторую после ночного проникновения, когда Арсений обнаружил разобранный фонограф и украденный метрический винт.

С тех пор официального полного осмотра не проводили. Комиссия считала комнату частью старого дела, пока маршрут обоза не подтвердил: Феликс сам прятал записи внутри игрушек.

Корнев проверил оттиски и разрезал шнуры.

– Милолика, – сказал Арсений, – ты по-прежнему хочешь войти?

– Ты обещал спросить.

– Спрашиваю.

Она посмотрела на закрытую дверь.

– Хочу. Если станет плохо, выйду сама.

– Хорошо.

Он не добавил «немедленно» и не взял её за плечо. Только открыл дверь.

В комнате пахло пылью, воском и давно не ношенной одеждой. На спинке стула висел тёмный сюртук. В книжном шкафу торчали закладки. Фонограф у окна оставался разобранным, каждую деталь прикрывала бумага с номером комиссии.

На письменном столе стояла модель железнодорожного моста.

Феликс собрал её из тёмного дерева и тонких латунных тяг. Два пролёта опирались на береговые устои, между ними проходила решётчатая ферма. Посередине под мостом стояла ещё одна опора.

Я наклонилась, насколько позволила цепь.

– Здесь лишняя стойка.

Арсений снял перчатку.

– Мост длинный. Центральная опора обычна.

– Для каменного моста. Но эта модель висячая. Вес должен уходить в береговые крепления. Стойка под серединой ничего не поддерживает, только касается пролёта.

Милолика обошла стол.

– Дядя говорил, лишняя опора прячет плохой расчёт.

– Значит, он поставил её не ради расчёта, – сказала я.

Корнев велел фотографу снять модель до прикосновения. Затем Арсений осторожно повернул её. Опора не была приклеена к основанию. Она входила в круглый паз и удерживалась маленькой защёлкой.

Нажать защёлку правой рукой я не смогла. Мила подцепила её ногтем указательного пальца.

– Не силой, – сказала она прежде, чем я успела напомнить.

Стойка вышла.

Внутри оказалась полой. Из неё выпала узкая латунная пластинка с зубцом. Арсений вставил её в щель под мостовым полотном. Нижняя панель сдвинулась.

За ней лежала тонкая тетрадь в серой обложке.

На первой странице стояла печать домашней лечебницы Дымарских.

Арсений не взял тетрадь.

– Почему медицинский журнал у Феликса?

Корнев надел перчатки и открыл страницу с датой праздника.

Записи начинались через сорок минут после взрыва.

«Князь Феликс Дымарский доставлен из детской без сознания. Дыхание редкое. Пульс на запястье не определяется, на сонной артерии слабый».

Арсений вцепился в край стола.

– Врач сказал, что он умер у меня на руках.

– Кто осматривал? – спросил Корнев.

– Помощник домашнего врача. Марк оперировал Милолику и не выходил.

Следующая строка была сделана другим почерком.

«После согревания и сердечного средства дыхание стало ровнее. В три часа сорок минут пульс определяется».

Милолика перестала смотреть на страницу.

– Дядя был жив?

Арсений закрыл глаза.

Он мог солгать ей из желания защитить. Я увидела, как готовый ответ остановился у него на лице.

– Да, – сказал он. – Некоторое время.

– Ты знал?

– Нет.

Она подошла ближе к тетради, но не стала читать через плечо Корнева.

– Там будет про то, как он умер?

– Вероятно.

– Я не хочу это видеть сейчас.

– Ненила проводит тебя.

Мила покачала головой.

– Я сама дойду.

Она вышла без бега. Ненила последовала за ней только после того, как девочка кивнула. Это было маленькое право, но сегодня каждое право приходилось удерживать руками.

Марк ждал в коридоре после утреннего осмотра Милолики. Корнев позвал его и показал первые записи.

Врач прочёл страницу дважды, проверил даты и приложил лист к свету.

– Почерки двух людей. Первый принадлежит помощнику, второй дежурной сестре.

– Можно ошибочно не найти пульс, а потом обнаружить? – спросил Арсений.

– После взрыва, кровопотери и переохлаждения можно. На запястье пульс исчезает раньше, чем на шее. Здесь прямо указано, что на сонной артерии он был.

– Феликс мог выжить?

Марк закрыл журнал ладонью.

– Не просите меня заменить одну удобную уверенность другой. Я не видел его ран и не знаю, что произошло в последний час. Но в момент этой записи он был жив. И достаточно жив, чтобы позднее открыть глаза.

– Вы находились через две двери.

– Я держал зажим на сосуде Милолики и не выходил из операционной. Мне сообщили, что Феликса перенесли как умершего в нижнюю комнату.

– И вы не проверили.

Марк побледнел, но не отвёл взгляда.

– Не проверил. Если вам нужен ещё один человек, которого можно обвинить в этой комнате, начинайте с меня. Только не называйте это расследованием.

Арсений провёл рукой по затылку.

– Я не обвиняю вас.

– Пока обвиняете себя. Это тоже не помогает прочесть вырванную страницу.

Корнев продолжил читать.

Феликс прожил после взрыва ещё семь часов.

В пять вечера он открыл глаза. Не узнавал людей, но реагировал на голос. Через час попытался поднять левую руку. Ближе к восьми произнёс несколько звуков. Дежурная сестра записала: «Похоже на слово "мать" или "Марта"».

– Мартов? – спросила я.

– Возможно, – ответил Корнев. – Или мать.

В девять двадцать Феликс пришёл в сознание снова и потребовал позвать Арсения. Строка обрывалась на середине.

Следующего листа не было.

Его вырвали у корешка так аккуратно, что осталась узкая полоска бумаги.

На последней сохранившейся странице имелся список дежурных. Две сестры, помощник врача, служитель и представительница благотворительного общества.

Руфина Дымарская.

Арсений отступил от стола.

– Где официальный журнал?

– В архиве лечебницы его нет, – сказал Корнев. – Там лежит копия, согласно которой Феликс поступил без признаков жизни и умер до осмотра.

– Кто подписал копию?

– Помощник врача. Он уехал из Ладограда через неделю после похорон. И княгиня Руфина как распорядительница домашней лечебницы.

Арсений посмотрел на сюртук брата.

– Семь часов.

Никто не ответил.

– Я сидел у Милы через две двери, – продолжил он. – Мне сказали, Феликса готовят к погребению. Я сам приказал не тревожить мать. Думал, она прощается.

Он взял модель моста.

Корнев сделал шаг.

– Поставьте на место.

Арсений швырнул модель в стену.

Дерево ударилось о панель и разлетелось. Латунные тяги зазвенели по полу. Одна башня осталась висеть на проволоке, другая раскололась вдоль.

Демьян потянул меня за цепь назад. Я остановила его.

– Он не опасен.

– Сейчас это не очевидно.

Арсений опустился на колени и начал собирать обломки.

Без приказа слуге. Без попытки скрыть то, что сделал. Брал каждый кусок, складывал на ладонь, снова ронял, потому что пальцы дрожали.

Я села на пол напротив. Цепь легла между нами.

– Не надо, – сказал он.

– Что именно?

– Смотреть.

– Тогда поднимите глаза и запретите.

Он не поднял.

Я нашла деревянную ферму и положила рядом с его коленом.

– Я должен был проверить, – произнёс Арсений.

– Вас обманули люди, которым вы доверяли.

– Я добился приговора Эвлалии, потому что проверял всё. Время, чертежи, деньги. А смерть собственного брата принял с чужих слов.

Мне хотелось сказать, что он был рядом с раненой дочерью. Что человек не обязан одновременно удерживать две жизни. Всё это было правдой и сейчас ничего не исправляло.

– Да, – сказала я. – Вы приняли.

Он наконец посмотрел на меня.

В его глазах не было просьбы простить. Только боль и ярость на то, что прошлое уже не поддавалось ремонту.

– И что мне делать с этим?

– Не превращать в ещё один способ наказать себя. У нас есть вырванный лист и человек, который его вырвал.

– Моя мать была рядом.

– Была. Это доказанный факт. Остальное ещё нет.

Корнев услышал.

– Госпожа Ратникова права. Журнал доказывает сокрытие состояния Феликса. Не доказывает причину смерти.

Арсений сжал обломок слишком сильно. Дерево треснуло ещё раз.

– Если он звал меня, а она...

Он не закончил.

Я не коснулась его. Не потому, что не хотела. Потому что прикосновение сейчас могло стать просьбой успокоиться ради меня. Ему не требовалось быть удобным даже в горе.

Мы продолжили собирать молча.

У одной детали моста оказался металлический сердечник. Это была та самая лишняя опора. После удара деревянная оболочка раскололась, открыв длинный плоский зубец.

– Корнев, – позвала я.

Следователь присел.

Зубец был слишком прочным для детали модели и слишком сложным по форме для обычного крепления. На конце имелись две выемки.

Я посмотрела на пол.

Возле ножки стола одна доска отличалась от соседних. Не цветом, а расположением гвоздей. По краю проходила тонкая дугообразная царапина.

– Стойка открывала не только мост.

Арсений взял металлический сердечник и вставил в щель между половицами. Выемки зацепили скрытую скобу. Доска поднялась на толщину пальца.

Корнев позвал фотографа и понятых. Только после снимка пол вскрыли.

Под доской находился узкий металлический футляр. Внутри было пусто, но мягкая подкладка сохраняла круглый след от фонографического цилиндра.

– Ещё одна запись, – сказал Корнев.

– Та, которую стёрли кислотой? – спросил Арсений.

Фаддей должен был сравнить размеры. До его приезда мы не могли утверждать.

Под футляром лежала записка.

Бумага была сложена вчетверо и пропиталась запахом древесины. Почерк совпадал с письмом из лисы.

Арсений развернул лист.

«Если ты нашёл это, первый цилиндр уже могли забрать. Второй я передал туда, где мать не станет искать среди собственного добра».

Ниже Феликс перечислил номера двух благотворительных партий и дату ремонта фонографа Руфины. Последняя строка была написана сильнее, перо прорвало бумагу.

Арсений прочёл вслух:

– «Мать знает цену каждому винту. Боюсь, что и нам она назначила цену».

Он не уронил записку.

Протянул Корневу.