Текст книги "Попаданка-Кукольница: Заводное Сердце Князя! (СИ)"

Автор книги: Бэлла Чудова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Глава 32. Город заводных птиц

Глава 32. Город заводных птиц

Всеслав опустил рубильник.

За стеной разом ударили сотни маленьких крыльев.

Чёрный рычаг рванулся вверх. Я навалилась на него правым предплечьем, удерживая кисть в ортезе. Под перегрузочной площадкой повернулся общий вал. Погнутая рамка Милолики скрипнула между зубьями архивного колеса.

– Пошла! – крикнула Мила.

Площадка поднялась на первый зуб. Потом на второй.

Из демонстрационного цеха хлынул металлический щебет. Цепи тащили по рельсам механических птиц: латунных снегирей, медных дроздов, синих стальных ласточек. Одни ехали по нижним дорожкам, другие висели на тонких каретках под потолком. Крылья раскрывались в разном ритме, клювы щёлкали, хвосты били по направляющим.

– Третий! – сказала Мила.

Рычаг давил в плечо. Я переставила ногу и удержала.

– Четвёртый!

– Открывай.

Она потянула внутреннюю рукоять левой рукой. Белая перчатка скользнула по металлу. Мила перехватила ниже, упёрлась каблуком в сетку и дёрнула снова. Проволочная дверь освободилась от края площадки и отошла на ладонь.

Я сунула в щель деревянный клин, лежавший возле стойки.

– Теперь боком.

– Сад застрял.

Саквояж зацепился за решётку. Я хотела велеть бросить его. Мила уже вынула прямоугольный ящик, прижала к груди левой рукой и протиснула вперёд. Латунные цветы звякнули.

– Это улика? – спросила я.

– Это мой.

Спорить с таким доводом в движущемся цехе было поздно.

Она вышла на галерею. Я не потянула её за повреждённую руку, подхватила под левый локоть и помогла переступить зазор. Мила сама перенесла вес, сама выпрямилась. Белая перчатка легла мне на рукав.

Чёрный рычаг встал на четвёртый зуб. Я заклинила его вторым клином.

Внизу Гордей успел подвести под архивный тормоз стальную стойку. Крестовский повернул вентиль на четверть, снижая давление в опасной линии. Арсений держал ладонь поднятой, не позволяя закрыть пар сразу.

– Она вышла! – крикнула я.

Он увидел Милу. Лицо изменилось лишь на мгновение, затем снова стало сосредоточенным.

– Спускайтесь по левой лестнице.

– Она перекрыта птицами, – ответила я.

Демонстрационная линия заполнила весь проход.

Птицы двигались не стаей, а городом. Нижние катились по медным рельсам между станками. Верхние проносились над головами и разворачивались у колонн. На каждом четвёртом звене каретка опускалась, чтобы автомат коснулся клювом искусственного цветка. Потом поднималась и пропускала следующий ряд.

Когда линия работала для посетителей, люди стояли за ограждением. Сейчас ограждения сняли, а в проходе лежали архивные ящики.

Из диспетчерской Всеслав включил второй привод. Пустые платформы пошли от архива к железнодорожному двору. Его люди поставили на них первые ящики и скрылись за движущимися крыльями.

Один из чиновников Корнева поднял револьвер.

– Не стрелять! – крикнул Фаддей.

Он поймал латунного снегиря за хвостовую тягу, пропустил крыло и повернул корпус. Под грудной пластиной вместо музыкальной гребёнки блестела капсюльная чашка. К ней шёл короткий боёк.

– Здесь заряд, – сказал он. – Небольшой, но рядом масло и бумага.

Птица ударила клювом о его рукав. Фаддей отпустил её на рельс.

Слесарь остановил медного дрозда деревянной доской. Корпус смялся. Внутри что-то сухо щёлкнуло, из шва вылетела искра. Доску отбросили в сторону.

– Даже палками не бить, – сказала я. – Часть птиц обычные, часть с капсюлями. Снаружи не отличить.

– Прекрасная выставка, – отозвался Фаддей. – Особенно для людей, которым наскучили пальцы.

Арсений отдал рабочим приказ гасить пар по ветвям. Сначала архивная линия, после того как Гордей подтвердил опору тормоза. Затем нижний ряд птиц. Верхний привод требовалось оставить до нашего спуска: его общий вал удерживал площадку Милы.

– Сколько времени? – спросил он у Крестовского.

– Три минуты, если Всеслав не откроет обходной пар.

– Откроет, – сказала я.

В диспетчерской уже двигалась тень.

Нам нельзя было ждать полной остановки. Подвесная линия проходила возле левой лестницы циклами. Три птицы летели низко, четвёртая поднималась к потолку, оставляя свободное место у перил. Затем каретка возвращалась, и металлическое крыло пересекало ступени на уровне лица.

Я считала вслух.

– Раз, два, три. На четвёртой вниз две ступени. Потом стоим.

– Почему на четвёртой? – спросила Мила.

– У неё кулачок другой высоты. Видишь красную втулку?

– Вижу.

– Смотри только на неё.

Я пошла первой. На четвёртой птице спустилась на две ступени и прижалась к стене. Крыло следующей ласточки прошло в нескольких сантиметрах от моего плеча.

– Теперь ты.

Мила поставила сад на ступень ниже, спустилась и перенесла его левой рукой. Правая висела вдоль тела. Она не пыталась ускориться, хотя снизу кричал Арсений.

– Папа, не мешай считать!

Он замолчал.

Через четыре цикла мы добрались до средней площадки. Фаддей встретил Милу, взял сад, не спрашивая, и отступил за колонну. Я осталась у лестницы, пока верхняя линия не дала новый промежуток.

Гудок железнодорожного двора подал два длинных сигнала.

– Корнев перекрыл выезд, – сказал Крестовский.

Платформы с ящиками замедлились у закрытой стрелки. Люди Всеслава попытались перенести груз на ручные тележки.

Фаддей увидел неглубокий ящик с круглыми гнёздами.

– Цилиндры!

Он передал сад Миле, нырнул под поднявшееся крыло и добрался до переводной стрелки конвейера. Рукоять была опломбирована проволокой. Фаддей сорвал её кусачками и перевёл стрелку. Следующая платформа ушла не во двор, а на контрольный стол.

В гнёздах лежало десять цилиндрических футляров.

– Не открывать, – сказал он чиновнику. – Нумеровать и складывать в мягкое. Среди них может быть воск, кислота или ловушка.

Он перехватил ещё две платформы. Третья оказалась пустой. Всеслав понял, что путь изменён, и пустил верхние каретки быстрее.

Мир стал крыльями, щелчками и короткими промежутками между ними.

Я смотрела не на птиц целиком. На красные втулки, на провисание цепи перед поворотом, на тень крыла на полу. Машина повторяла себя. Даже человек за рубильником не мог каждую секунду придумать новый ритм.

– За мной, – сказала я Миле. – До пожарной двери шесть циклов.

– Я могу сама считать.

– Тогда считай вслух.

Она начала. Голос сначала дрожал, потом выровнялся.

На третьем цикле нижний ряд остановился. Арсений и рабочие перекрыли первую паровую ветвь. Птицы застыли между станками, некоторые продолжали хлопать крыльями от остаточного хода пружин.

На пятом с верхней галереи опустились стальные пожарные двери.

Одна отсекла Арсения с рабочими от лестницы. Вторая закрыла путь к железнодорожному двору. Третья упала между нами и Фаддеем. Край ударил по рельсу, зажав механическую ласточку. В её корпусе что-то затрещало.

– Не касаться! – крикнула я.

Мы с Милой оказались в узком сигнальном проходе. Выход закрывала стальная плита, за спиной продолжали двигаться верхние птицы.

В этот момент в диспетчерской появилась Руфина.

Она вошла через частную лестницу со стороны управления. Накидки не было, седые волосы намокли от снега. Княгиня увидела Милолику за стеклом и впервые не стала выбирать слова.

– Всеслав, остановите линию! Немедленно!

Он не поклонился.

– Вы назначили меня управляющим.

– Я назначила вас сохранить мануфактуру, а не убить ребёнка.

– Ребёнок проник в архив и сломал привод. Кукольница привела вооружённую комиссию. Арсений поднял рабочих. В протоколе всё будет выглядеть убедительно.

– Я не позволю вам использовать Милолику.

– Уже позволили. Когда решили, что любую задачу можно поручить человеку без фамилии.

Руфина шагнула к щиту. Всеслав нажал педаль. За её спиной опустилась решётка, отрезая частную лестницу. Дверь диспетчерской закрылась на внешний засов.

– Откройте, – приказала она.

– Вы останетесь здесь. В семейном архиве достаточно ваших подписей, чтобы объяснить контрабанду. Достаточно распоряжений Арсения, чтобы объяснить сегодняшнее уничтожение. Я вывезу то, за что ещё платят, а Дымарские наконец ответят за собственную систему.

– Железнодорожный двор перекрыт.

– Не единственный выход.

Он ушёл из диспетчерской через нижнюю дверь. Руфина осталась за стеклом. Несколько секунд она стояла, держась за решётку голыми руками. Потом увидела нас с Милой.

– В сигнальном ящике есть ручной пуск пожарных дверей! – крикнула она.

Я открыла чугунный ящик на стене. Внутри находились два фарфоровых держателя и медные контакты. Перемычку сняли. Провода были целы, но между ними оставался зазор в два пальца.

– Нужна медная пластина, – сказала я.

В карманах нашлись деревянный клин, бинт и бесполезный сейчас ключ от мастерской. Металла нужной длины не было.

Мила поставила механический сад на пол.

– Стебли латунные.

– Короткие.

– Центральное дерево длиннее. Оно соединяет кулачки.

Она открыла нижнюю крышку левой рукой. Внутри семь отдельных кулачков стояли на общей латунной оси. Арсений предлагал одну надёжную деталь, а мы с Милой настояли на съёмных секциях. Сейчас это упрямство оказалось полезнее надёжности.

– Ось надо вынуть, – сказала я.

– Штифт справа.

Он был слишком мелким для её левой руки в перчатке. Я вынула штифт ногтем правого указательного пальца, не сгибая запястье. Мила вытолкнула ось широким деревянным ключом.

Латунный стержень лёг между контактами, но пружины раздвигали его.

– Если повернуть первый кулачок, мак поднимется и прижмёт ось, – сказала Мила.

– Держать придётся несколько секунд.

– Правой могу три.

– Сегодня уже не можешь.

Она сердито вдохнула, но взяла ключ левой рукой. Правое предплечье положила на корпус сада, не сжимая пальцы.

– Готова.

Я удержала латунную ось на контактах. Мила повернула ключ. Красный цветок поднялся, его кулачок прижал стержень снизу.

В сигнальном ящике вспыхнула зелёная искра.

Сначала ничего не произошло. Потом внутри стены загудели электромагниты. Пожарная дверь перед нами дрогнула и пошла вверх.

– Держи, – сказала Мила сквозь зубы.

– Левой, не правой.

– Я держу левой.

Проём вырос до высоты колена. Я легла на бок и протолкнула сад за дверь. Потом прошла сама, помогла Миле скользнуть следом. Как только её ноги оказались снаружи, она отпустила ключ. Мак опустился, цепь разомкнулась. Дверь остановилась на высоте пояса.

Арсений подхватил дочь за талию, поставил на пол и сразу отпустил, когда она выпрямилась.

– Рука?

– Четыре.

– Марк ждёт у входа.

– Я не уйду, пока бабушка там.

Он посмотрел на Руфину за стеклом.

– Сначала ты выйдешь из линии. Потом мы откроем диспетчерскую.

– Она может задохнуться?

– Нет. Там есть окна и отдельная лестница. Всеслав запер дверь, не воздух.

Мила кивнула. Ей требовался точный ответ, не обещание.

Фаддей передал её Марку через поднятую дверь вместе с механическим садом. Марк проверил кисть прямо на ходу и увёл к безопасному пролёту. Арсений дождался, пока они окажутся за колонной.

– Теперь пар, – сказал он.

Гордей не ответил.

Его не было у тормозной стойки.

– Он пошёл под платформу закреплять второй башмак, – сообщил слесарь. – Потом крикнул, что видел ящик Феликса.

Крестовский перекрыл верхнюю ветвь. Каретки замедлились. Птицы одна за другой замирали над цехом: медные, синие, золотистые. Последняя ласточка остановилась с раскрытым крылом у лампы.

Корнев подал со двора третий сигнал. Железнодорожный выход оставался закрыт, но Всеслава в управлении не нашли.

Я прошла к архивным платформам. Фаддей остался у футляров, чиновники их нумеровали. Арсений с рабочими поднимал пожарную дверь к диспетчерской. Руфина наблюдала за ними сквозь стекло, не прося спасти её первой.

На полу между ящиками тянулась тонкая красная полоса.

Кровь была свежей. Она не успела потемнеть на древесной пыли.

След вёл за остановившийся транспортёр. Там стоял небольшой ящик с личным клеймом Феликса: буква «Ф» внутри зубчатого кольца.

Крышка лежала рядом. Внутри находился бархатный футляр для фонографического цилиндра.

Пустой.

На его краю блестела кровь.

Глава 33. Последний цилиндр

Глава 33. Последний цилиндр

Кровь выводила из архива, а не вела к нему.

За ящиком Феликса красная полоса сворачивала под остановившийся транспортёр. Я опустилась на колени и посветила ручным фонарём между опорами.

– Гордей!

Он сидел у кирпичной стены, прижав к боку левую руку. Рукав был разрезан от локтя до запястья, ткань пропиталась кровью. Рядом лежала острая полоса листового металла, сорванная с направляющей.

– Не наступайте, – сказал он. – Край как бритва.

– Вы можете выйти?

– Ползком уже надоело. Стоя попробую.

Я поднырнула под раму. Высоты хватало, чтобы двигаться на корточках. Правое запястье удерживал ортез, левой ладонью опираться было нельзя. Пришлось выставить вперёд локоть и передвигаться медленно.

Гордей убрал руку от бока. Рана находилась на предплечье, не на животе. Кровь шла ровно, без толчков. Это было лучше, чем могло оказаться.

– Пальцами пошевелите.

На левой кисти у него и раньше не хватало двух. Остальные согнулись.

– Чувствуете?

– Ваш фонарь холодный. И вопросы надоедливые.

– Значит, чувствуете.

Я сняла с шеи платок, сложила и прижала выше разреза. Туго затягивать не стала: сосуды кисти работали, пульс прощупывался. Нужна была давящая повязка и Марк.

– Футляр пустой, – сказала я.

– Так и задумано.

Гордей кивнул на короткий напильник у своей ноги. Толстая деревянная рукоять была знакомой. Раньше она служила отвёртке и прятала пружину из третьего цеха. Теперь мастер переставил её на другой инструмент.

– Внутри? – спросила я.

– Увидел клеймо Феликса, когда ставил тормоз. Всеславов человек уже тянулся к ящику. Я вынул валик, а футляр оставил. Он ударил меня полосой и побежал. Видно, решил, что взял обратно пустое.

– Цилиндр цел?

– Не проверял. Важные вещи от дерева трескаются, барышне говорил. Надеюсь, сегодня дерево потерпит.

Голос у него ослаб. Я позвала Арсения.

Он и один из слесарей подняли край транспортёра домкратом, чтобы мы могли выбраться без ползания. Гордей встал сам, но на втором шаге колени подогнулись. Арсений подхватил его за здоровое плечо.

– Сначала цилиндр, – потребовал мастер.

– Сначала вы, – сказала я.

– Меня уже слушали семьдесят лет. Феликса один раз можно первым.

Фаддей открутил металлическую обойму рукояти. Дерево разошлось на две половины. Внутри лежал восковой валик, обёрнутый тонкой замшей.

На поверхности не было кислоты. Зато через край проходила трещина длиной в палец.

На контрольном столе уже стояли футляры, которые Фаддей отвёл с конвейера. Два оказались пустыми, в трёх лежали чистые заготовки, ещё один содержал театр с хриплым куплетом. Остальные Корнев запретил вскрывать без защитного ящика: из одного пахло кислотой. Настоящую запись спрятали не среди десятка одинаковых цилиндров, а в инструменте человека, которому Феликс доверял.

– Как вы поняли, что брать нужно валик, а не весь футляр? – спросил Корнев у Гордея.

– Футляр слишком заметный. А воск тёплый был, значит, его недавно держали возле машины. На краю Феликс ногтем сделал две зарубки. Так помечал личные модели, когда не хотел ставить фамильное клеймо.

– Вы знали этот знак раньше?

– Видел у него на чертежах. Не знал, понадобится ли помнить. Запомнил.

Корнев велел внести зарубки в протокол. Даже сейчас находка становилась доказательством не по нашему желанию, а по цепочке видимых решений.

– Не разворачивать здесь, – сказал Фаддей. – Любое давление раскроет её дальше.

Мы вынесли Гордея к контрольному столу. Марк уже добрался из безопасного пролёта. Он разрезал рукав, промыл края раны и наложил плотную повязку.

– Сухожилия целы, – сообщил он. – Нужны швы и покой.

– После записи, – упрямо сказал Гордей.

– Вы её не шьёте.

– Зато могу смотреть.

– Смотреть будете лёжа.

Марк уложил его на снятую дверь, как на носилки. Гордей возмутился только тем, что петли царапают пол.

Рабочие тем временем подняли пожарную дверь диспетчерской. Корнев нашёл Всеслава в нижнем кабельном коридоре. Его вывели между двумя чиновниками с руками, связанными за спиной. На пальто была медная пыль, на правой ладони свежий ожог.

– Что он делал? – спросил Арсений.

– Закрыл вентиляционные заслонки кабельного канала и заменил предохранители медными перемычками, – ответил Корнев. – Последний рубильник успел включить до задержания.

Крестовский выругался.

– Тогда провода греются внутри стен.

– Отключить электрическую станцию, – сказал Арсений.

– Рубильник не возвращается. Контакты сварились.

– Рубить ввод.

– Уже послал людей.

Всеслав молчал. Корнев снял с его пояса связку ключей и открыл решётку частной лестницы. Руфина вышла из диспетчерской.

Она увидела кровь Гордея, связанного Всеслава и цилиндр в руках Фаддея. Не спросила о внучке.

– Милолика у врача, – сказал Арсений раньше неё. – Жива. Нового повреждения руки пока не нашли.

Мать закрыла глаза на секунду.

– Благодарю.

– Не меня.

Фаддей поставил фонограф на контрольный стол. Обычная головка была слишком тяжёлой для треснувшего воска. Он снял рупор, подвесил воспроизводящую мембрану на тонкой шёлковой нити и уравновесил её маленьким латунным грузом. Сапфировая игла должна была только коснуться дорожки, не расширяя её.

– Склеить край? – спросил Корнев.

– Нельзя. Тёплая основа изменит канавки, а разрез уничтожит начало каждого оборота. Проиграем целиком один раз, медленно, вручную.

– Копию сделать?

– Если поставим вторую мембрану, удвоим давление. Сначала слушаем. Стенограф пишет.

Чиновник комиссии раскрыл блокнот. Корнев встал так, чтобы видеть его руку и губы людей. Арсений находился напротив фонографа. Руфина осталась у края стола. Всеслава держали в двух шагах от неё.

Фаддей надел цилиндр на оправку. Трещина слегка раскрылась.

– Не дышать на него, – сказал он.

– Это техническое требование? – спросил Корнев.

– Пока да.

Он повернул рукоять.

Сначала из трубки донёсся шорох. Потом три глухих удара часов и голос Феликса.

Он звучал моложе, чем на официальной записи. Не слабым. Торопливым.

«Записываю второй валик. Первый спрячу в обозе под буквой А. Если его найдут, второй оставлю в семейном архиве, в ящике с моим клеймом».

На слове «Эвлалии» игла прошла возле трещины. Голос пропал, вернулся через оборот.

«Перевозками ведает Всеслав. Он меняет номера партий на Ольховой и получает корпуса из старого цеха своего отца. Книги в семейном архиве, верхняя галерея, шкаф с меткой железнодорожной кассы».

Всеслав дёрнул плечом. Чиновник крепче взял его за локоть.

Запись продолжалась.

«Мать знает. Я слышал её распоряжение: людей, которые видели внутренние пакеты, убрать с маршрута и из города. Она сказала, свидетелей не должно остаться к проверке. Не знаю, поняла ли, как Всеслав исполнит. Знаю, что разрешила».

Руфина опёрлась ладонью о стол.

– Он не слышал всего разговора, – сказала она.

Фаддей не поднял иглу.

«Арсений, если запись дойдёт до тебя, не защищай меня. И не спасай фамилию вместо правды. Фабрику можно открыть заново. Человека, которого заставили замолчать, не откроешь».

Дальше игла сорвалась в трещину. Фаддей успел поднять головку. Валик раскололся по краю, но две части остались на оправке.

Арсений протянул руку и остановил её над столом. Не прикоснулся ни к воску, ни к футляру. Я видела, как трудно ему оставить последние слова брата в руках мастера, а не забрать как семейную вещь. Он опустил ладонь.

– Сохраните запись для дела, – сказал он Фаддею.

– Для дела и для вас. В таком порядке.

Никто не заговорил сразу.

Не из уважения к красивой паузе. Мы проверяли, не разрушился ли воск.

Фаддей подложил под край мягкую ткань.

– Снять можно. Второго проигрывания не будет.

Стенограф показал Корневу запись. Следователь прочитал, попросил повторить вслух два неясных слова и поставил время.

Арсений смотрел на мать.

– Феликс просил не защищать его. Даже мёртвый оставил мне право выбрать.

Руфина ударила ладонью по столу. Футляры подпрыгнули в гнёздах.

– Он не управлял мануфактурой! – Голос её впервые сорвался. – Не видел ведомостей за январь. Не знал, что банк отказывал в новом кредите. Если бы книги попали в комиссию тогда, утром закрылись бы три цеха. К весне люди продали бы дома за долги.

– Поэтому вы разрешили убрать свидетелей? – спросил Корнев.

– Я велела вывезти их из Ладограда и заплатить. Всеслав выбрал другое.

– А Феликсу лекарство выбрали вы, – сказала я.

Она повернулась ко мне.

– Он умирал.

– И мог говорить.

– Да!

Одно слово разбило остатки её светского голоса.

Руфина прижала пальцы ко рту. Не заплакала. Просто стояла, будто сама услышала то, что произнесла.

Всеслав усмехнулся.

– Наконец без благотворительной ленты.

Арсений шагнул к нему. Остановился раньше, чем Корнев успел вмешаться.

– Что вы включили в кабельном коридоре?

– Свет для семейного признания.

В стене за архивными шкафами раздался сухой треск.

Электрические лампы вспыхнули ярче и погасли. Из отверстий слуховой трубы потянулся дым с запахом горячего лака.

Крестовский сорвал крышку распределительного ящика. Медные контакты светились красным.

– Провода перегреты по всей архивной линии. Изоляция уже горит в каналах.

– Ввод перерублен! – крикнули снизу.

– Поздно, – сказал Всеслав. – Дерево нагрелось. Бумага сухая.

Корнев развернул его к выходу.

– Всеслав Дымарский, вы задержаны по подозрению в организации незаконных перевозок, убийствах свидетелей, подделке записи и покушении на уничтожение доказательств.

– Вы вынесете цилиндр и потеряете людей. Или спасёте людей и останетесь со словами кукольницы. Выбирайте.

– Вы уже выбрали за них, – ответил Корнев. – Идёмте.

Он увёл Всеслава с двумя чиновниками к железнодорожному двору, где не было кабельных каналов. Руфина осталась.

Дым пошёл сразу из трёх стен. Под потолком лопнуло стекло лампы. Горячий осколок упал на стопку накладных, бумага почернела по краю.

Арсений сбил пламя пальто.

– Эвакуация! Все нижние помещения и галереи. Книги не нести, только людей.

Рабочие побежали к лестницам. Сигнальная цепь после нашего ремонта сада работала рывками: пожарные двери поднимались не все. Из нижнего цеха донёсся крик, что двоих прижало остановившейся платформой.

Фаддей держал оправку с расколотым цилиндром обеими руками.

– Нужен жёсткий футляр.

Пустой футляр Феликса лежал в ящике. Я вытерла кровь с внешнего края, внутреннюю подкладку не тронула. Фаддей снял половины воска вместе с оправкой и уложил внутрь.

– Кто понесёт? – спросил он.

У Арсения уже были заняты руки: он с Крестовским тянул рычаг аварийного подъёмника. Фаддей требовался у заклинивших дверей. Я посмотрела в сторону безопасного пролёта.

Милолика стояла рядом с Марком и Демьяном. Механический сад лежал разобранным у её ног. Она увидела футляр и подошла сама.

– Это дядя?

– Его запись. Она треснула, но слова записаны в протоколе. Футляр нельзя открывать, ронять и греть.

– Поняла.

– Ты выходишь с Марком и Демьяном во двор. Передашь цилиндр только Корневу. Не папе, не бабушке, не мне.

Мила посмотрела на браслет у моего запястья.

– А ты?

Из нижнего цеха снова позвали на помощь.

– Остаюсь с людьми.

– Потому что ты специалист?

– Потому что знаю, как освободить человека из тяги, не оторвав ему руку. А ты знаешь, как сохранить футляр.

Она протянула левую руку. Я надела ремень футляра ей через плечо, чтобы повреждённая кисть не несла веса. Демьян застегнул пряжку и проверил её дважды.

– До двора не останавливаться, – сказал он.

Мила кивнула.

Я отдала ей последний цилиндр Феликса и повернулась к лестнице, откуда валил дым.