Текст книги "Попаданка-Кукольница: Заводное Сердце Князя! (СИ)"

Автор книги: Бэлла Чудова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Попаданка-Кукольница: Заводное Сердце Князя!

Глава 1. Птица считает до десяти

Глава 1. Птица считает до десяти

Первым вернулся звук.

Не боль, не свет и даже не страх. Частый металлический треск, от которого у меня свело зубы. Так трещит аккумуляторный блок, когда внутри одна за другой лопаются перегретые ячейки.

– Лида, на пол! – крикнула я.

Мой голос утонул в грохоте. Стеллаж качнулся, белые коробки посыпались на верстак. Молодая стажёрка застыла у двери, прижимая к груди только что распечатанный привод для протеза. Я успела толкнуть её в коридор. Потом воздух стал горячим, на меня полетела тяжёлая металлическая рама, и мастерская погасла.

Вместо пола под щекой оказалось что-то деревянное и липкое.

Я открыла глаза.

Надо мной ходил ходуном низкий дощатый потолок. Пахло мокрой шерстью, немытыми телами и старой соломой. Колёса под полом попадали в рытвины, вся тесная коробка подпрыгивала, а люди вокруг ругались вполголоса.

Никаких стеллажей. Никакой пожарной сигнализации.

Я лежала на боку между двумя женщинами в одинаковых серых платьях. Одна спала, привалившись лбом к решётке. У второй была разбита губа и выбрита половина головы. На её щиколотках звякала короткая цепь.

Я подняла руки. Железные браслеты охватывали запястья, соединённые звеньями толщиной с мизинец.

– Только очнулась, уже любуется, – сказала женщина с разбитой губой. – Не снимутся. До самой Нерчинской дороги не снимутся.

Я села слишком резко. Мир качнулся отдельно от фургона, к горлу подступила тошнота. Пальцы были длиннее моих, ладони уже. На костяшках темнели старые ожоги, под ногтями въелась чёрная полировальная паста. Такие руки не копали землю и не стирали бельё. Они годами держали тонкий инструмент.

Я перевернула ладони.

На внутренней стороне левого большого пальца белел короткий шрам от резца. Правый указательный палец был чуть сплющен у ногтя, как бывает у людей, которые придерживают мелкие детали, пока работают надфилем.

Руки мастера. Только не мои.

Последнее, что принадлежало мне наверняка, было лицом перепуганной Лиды в дверном проёме. Она успела упасть. Кажется, успела.

– Какой сейчас год? – спросила я.

Женщина хрипло рассмеялась.

– Каторга тебе теперь круглый год.

– Имя моё знаете?

Смех оборвался. Она отодвинулась, насколько позволяла набитая людьми скамья.

– Эвлалия Ратникова. Будто сама забыла.

Имя ничего во мне не отозвало. Ни картинки, ни голоса, ни ощущения узнавания.

– За что меня осудили?

Теперь смотрели уже все, кто не спал.

Старуха у дальней стены перекрестилась. Женщина с бритой головой наклонилась ко мне и дохнула кислым капустным духом.

– За княжеского брата. За девчонку его. Куклу свою помнишь, мастерица? Красивую такую, в белом платьице. Она как плясать начала, так полкомнаты и вынесла.

Фургон снова подбросило. Я ударилась плечом о стену и почти не почувствовала боли.

Кукла. Взрыв. Княжеский брат.

Чужое имя не принесло воспоминаний, зато профессия во мне отозвалась мгновенно. Я посмотрела на свои руки ещё раз. Тонкие мозоли лежали именно там, где упирается рукоять миниатюрной отвёртки. Эвлалия Ратникова действительно делала механизмы.

Я же делала другие. Ортезы для людей после инсульта, тяги для кистей, тренировочные захваты, протезные узлы. Двадцать семь лет объясняла заказчикам, что механизм не думает и не прощает неточности. Он лишь выполняет заложенное движение.

Если кукла взорвалась, кто-то заложил в неё такое движение.

– Приехали! – рявкнули снаружи.

Фургон затормозил. Засов отодвинули, внутрь хлынул холодный воздух. Конвойный в тёмной шинели приказал выходить по одной.

Меня толкнули к дверям. Ноги подогнулись, когда я ступила на землю. Тело было моложе моего прежнего, но несколько дней, а может, недель тюремной пищи сделали своё. Подол серого платья мешал шагать, тяжёлые ботинки натирали пятки.

Мы находились на товарной станции. Под стеклянным навесом шипел чёрный паровоз. Носильщики катили тележки, конторщики бегали с бумагами, у пакгаузов громоздились ящики. На вывеске над кассами значилось: «Ладоградская Николаевская железная дорога».

– Арестанток к стене! – приказал старший конвоя. – Начальство обоз проверяет. Не хватало ещё с благотворительными ящиками вас перемешать.

Нас выстроили у кирпичной стены пакгауза. В десяти шагах несколько девочек в одинаковых синих пальто разбирали игрушки. Приютские воспитанницы, поняла я по круглым медным жетонам на воротниках. Пожилая наставница отмечала содержимое ящиков, а чиновник в меховой фуражке сверял номера с накладной.

– Эти пойдут в Рождественский приют, – объясняла молодая дама в форме благотворительного общества. – Птицы поют после трёх оборотов ключа. Не больше трёх, дети могут сорвать пружину.

Одна девочка уже держала на ладони латунного снегиря. Игрушка была размером с чайник, с красной эмалевой грудкой и тонкими стальными лапами. Девочка повернула ключ.

Внутри щёлкнул храповик.

Я невольно сосчитала зубцы.

Один. Второй. Третий.

Снегирь взмахнул крыльями, открыл клюв и издал чистую свистящую трель. Остальные девочки захлопали.

Потом песенка закончилась, а щелчки продолжились.

Тише. Реже. Не в такт основному механизму.

Я выпрямилась.

– Уберите игрушку от ребёнка.

Конвойный даже не повернул головы.

Щелчок.

Пауза.

Ещё щелчок.

Это был не сбег музыкального механизма. Отдельный ход, которому крылья и свисток не требовались. Он работал медленно, с равными промежутками. С каждым ударом натяжение пружины менялось, и звук становился немного выше.

– Эй! В синем пальто! Поставь птицу на землю!

Девочка прижала снегиря к груди. Наставница возмущённо посмотрела в мою сторону.

– Арестантка, молчать! – Конвойный ткнул меня прикладом между лопаток.

Я качнулась, но не отвела взгляда от птицы.

– Внутри второй механизм, – сказала я. – Отдельный от музыкального. Он уже запущен.

– И что с того? – буркнул конвойный.

– Скорее всего, в конце хода боёк ударит по капсюлю.

Он наконец посмотрел на меня.

– По чему?

Я не знала, существовало ли здесь нужное слово в нужном значении. Пришлось объяснять проще.

– Птица взорвётся.

Наставница услышала и заслонила девочек собой.

– Что за мерзкие шутки?

Старший конвоя шагнул ко мне. На его лице появилось выражение человека, которому доставили неприятность, хотя он аккуратно упаковал её в кандалы.

– Ратникова, за старое взялась?

– Я не прошу снимать браслеты. Отнесите птицу на пустое место и не трясите.

– Игрушки трижды проверены, – вмешался чиновник. – Это партия общества княгини Дымарской.

Снегирь снова щёлкнул.

– Сколько раз она щёлкнула после песни? – спросила я девочку.

Та нахмурилась.

– Семь.

– Когда будет десять, она ударит.

На станции появилось новое лицо. Мужчина в тёмном пальто шёл от конторского здания в сопровождении двух служащих. Высокий, без суеты в движениях, без бесполезной важности. Он на ходу просматривал накладную и задавал вопросы, не повышая голоса. Отвечали ему быстро.

Чиновник с фуражкой поспешил навстречу.

– Ваше сиятельство, небольшое недоразумение. Арестантка пугает детей.

Мужчина поднял голову.

Сначала он увидел меня. Потом браслеты. Его лицо не изменилось, но все вокруг будто получили беззвучный приказ и замолчали.

Он подошёл ближе.

Серые глаза остановились на моих руках. Не на лице, не на тюремном платье. На руках.

– Эвлалия Ратникова должна была находиться в пересыльной тюрьме, – произнёс он.

Вот и князь, поняла я.

Либо тот самый, либо один из его родственников. Ненависть редко бывает такой спокойной.

– Состав задержали из-за проверки, ваше сиятельство, – отчитался конвойный. – Через четверть часа отправим.

Щелчок.

Девочка вздрогнула и едва не выронила снегиря.

– Поставь на землю, – сказал мужчина.

Она послушалась его сразу.

– Все к выходу из пакгауза. Без бега.

Люди двинулись. Не толпой, не с криками. Князь сказал это так, будто уже знал цену лишней секунде и не собирался тратить её на объяснения.

Я опустилась перед птицей на колени. Цепь между браслетами не позволяла развести руки достаточно широко.

– Ключ от кандалов, – потребовала я.

Конвойный фыркнул.

– Ещё чего.

– Тогда сами разберите корпус.

– Она уже разбирала одну игрушку в моём доме, – сказал князь.

Его голос не стал громче. В нём просто исчезло всё, кроме холода.

Я подняла на него глаза.

– Если вы хотите получить ответ, почему взорвалась первая, дайте мне не взорвать вторую.

Щелчок.

Восьмой.

Князь взял у конвойного ключ, но не приблизился.

– Поднимите руки.

Я подчинилась. Он сам открыл левый браслет, оставив правый соединённым цепью с пустым кольцом. Разумно. Свободы для работы хватит, для побега нет.

Его пальцы были в мелких светлых шрамах. Не парадные руки. На подушечке большого пальца темнела свежая полоска графита.

Я подхватила снегиря снизу, стараясь не менять его положение. Корпус крепился четырьмя винтами. Ни отвёртки, ни ножа.

– Шпильку, – сказала я ближайшей даме.

Она попятилась.

Я выдернула тонкую стальную шпильку из собственной причёски. Тёмные волосы рассыпались по плечам, зато кончик подошёл к шлицу.

Первый винт пошёл легко. Второй был сорван. Пришлось прижать шпильку под углом и медленно выдавить его наружу.

Внутри птицы качался мех свистка, рядом вращался латунный цилиндр с шипами. Обычная игрушка, сделанная хорошим мастером. Дополнительный механизм прятался под красной грудной пластиной. Его установили позже: край меха был грубо подрезан, одна стойка держалась на свежем припое.

Щелчок.

Девятый.

Я просунула палец под пластину.

– Не трогайте, – резко сказал князь.

– Тогда она взорвётся в закрытом помещении.

– Вынесите наружу.

– При переносе боёк может сорваться.

Он замолчал. Не потому, что согласился со мной, а потому что понял устройство достаточно хорошо, чтобы не спорить ради власти.

Под пластиной лежала плоская пружина. Её внешний конец тянул зубчатую планку, внутренний удерживал маленький стальной ударник. До следующего выступа оставалось меньше половины оборота.

Я зажала пружину ногтем. Металл впился в кожу.

– Мне нужны тонкие щипцы.

Князь достал из внутреннего кармана складной инструмент. Не декоративный дорожный набор, а хорошие плоскогубцы с узкими губками. Подал рукояткой вперёд.

Я ухватила ударник и потянула. Он не вышел. Штифт был расклёпан с обратной стороны.

Пружина дрогнула под ногтем.

Держать долго не получится. Палец уже немел.

– На дне что-то есть? – спросил князь.

Он присел напротив. Теперь наши лица разделял раскрытый корпус снегиря.

– Капсюль в медной чашке. Под ним, вероятно, заряд.

– Если перерезать пружину?

– Она распрямится и сама толкнёт боёк.

– Снять чашку?

Я посмотрела внимательнее. Капсюль удерживала поворотная скоба. Доступ к ней перекрывал мех. Можно было сорвать весь музыкальный блок, но резкое движение опасно.

– Нужно удержать пружину вторым зажимом, потом повернуть скобу.

Князь снял перчатку.

– Показывайте.

– Если я ошиблась, близко находиться не советую.

– Если вы ошиблись, расстояние в два шага меня не спасёт.

Я кивнула на блестящий виток.

– Прижмите здесь. Не всей силой. Только не дайте ему уйти по часовой стрелке.

У него были точные пальцы. Зажим лёг именно куда нужно.

Мы работали молча. Его рука оказалась рядом с моей, тёплая и устойчивая. Я повернула скобу шпилькой. На четверть оборота. Ещё немного.

Медная чашка выскользнула из гнезда.

Механизм сухо щёлкнул в тот же момент.

Боёк ударил по пустому месту.

Несколько секунд никто не двигался.

Я положила капсюль на каменный пол и только тогда выпустила пружину. Она раскрутилась, сминая тонкую тягу. Ноготь на моём указательном пальце треснул, выступила кровь.

Князь взял снегиря, развернул к свету и осмотрел срезанный мех.

– Корпус собирала Ратникова, – сказал он.

Это был не вопрос.

Я всмотрелась в винты. Три одинаковых, с узкой старой резьбой. Четвёртый, сорванный, отличался шагом и цветом стали.

Пальцы сами легли на корпус так, будто уже держали десятки таких птиц. Чужое тело знало работу, которой не помнила я.

– Возможно, – ответила я. – Взрыватель ставил другой человек. Позднее и в спешке.

Князь перевёл взгляд на моё лицо.

Теперь я увидела в его глазах не только ненависть. Там появилось худшее для нас обоих.

Сомнение.

К пакгаузу подбежал пожилой мужчина в форме железнодорожной охраны. Князь передал ему капсюль и приказал оцепить ящики, никого не выпускать, каждую игрушку осматривать отдельно.

Потом повернулся к старшему конвоя.

– Снимите с неё второе кольцо.

– Ваше сиятельство, у меня ведомость. Осуждённая следует...

– Она никуда не следует.

Второй браслет упал на пол. Я растёрла запястье, не питая иллюзий. Вокруг стояли охрана, жандармы и человек, который имел больше причин желать моей смерти, чем кто-либо на этой станции.

– Куда вы меня отправите? – спросила я.

– Не на каторгу. Пока.

– Это не ответ.

Князь поднял с пола мою окровавленную шпильку, сложил инструмент и аккуратно убрал оба предмета в карман.

– В мой дом, Эвлалия Ратникова.

– Зачем?

Он посмотрел на обезвреженную птицу.

– Вы объясните, кто научил мои игрушки убивать. А потом попробуете вернуть руку девочке, которую уже однажды искалечили.

Князь сделал короткий знак охране.

– В экипаж. И не спускайте с неё глаз.

Глава 2. Цена отсрочки

Глава 2. Цена отсрочки

– Экипаж подождёт, князь.

Пожилой мужчина произнёс это негромко, но двое охранников у двери пакгауза сразу остановились. Он снял форменную фуражку, стряхнул с тульи мокрый снег и посмотрел на меня так внимательно, будто пытался прочитать мелкую надпись на движущейся детали.

– Савелий Петрович Корнев, Особая техническая комиссия, – представился он. – Пока госпожа Ратникова числится осуждённой, распоряжается ею государство. Даже если вы, Арсений Леонидович, решили иначе.

Так я узнала имя князя.

Арсений Дымарский не спорил. Только вынул часы, проверил время и убрал их в карман.

– Сколько займёт протокол?

– Столько, сколько потребуется, чтобы второй раз не судить удобного человека вместо виновного.

Корнев говорил без нажима. Он чуть поворачивал голову левым ухом к собеседнику и смотрел на губы, когда вокруг гремели тележки. Слышал он хуже, чем хотел показывать.

Меня отвели в станционный кабинет. Узкая комната с зелёной печью, конторкой и портретом усатого государя была рассчитана на одного служащего. Теперь в ней разместились князь, следователь, два жандарма и я. Латунного снегиря положили в центр стола на белую упаковочную бумагу.

Корнев указал на стул.

– Садитесь.

– Браслеты вернут? – спросила я.

– Если попытаетесь уйти.

– Тогда лучше закройте дверь. Я сегодня уже достаточно поработала на публику.

У одного жандарма дёрнулся угол рта. Арсений остался стоять у окна.

Мне принесли таз, воду и полоску чистого полотна. Треснувший ноготь саднил. Я промыла палец и туго обернула его тканью. Движения выходили уверенными, хотя пальцы были чужими. Тело Эвлалии знало, какой силы достаточно, чтобы затянуть узел одной рукой.

Корнев дождался, пока я закончу.

– Назовите себя.

– Вы только что назвали.

– Я хочу услышать от вас.

– Таисия Круглова.

Перо замерло над бумагой.

Арсений повернулся от окна.

– Её зовут Эвлалия Ратникова.

– Это тело зовут Эвлалией Ратниковой, – ответила я. – Я помню другую жизнь, другое имя и свою смерть. Ни одного воспоминания этой женщины у меня нет.

Лгать о потере памяти было бы проще. Только простая ложь имеет дурную привычку требовать всё новых подпорок. Я не собиралась строить из них дом, в котором придётся жить под охраной.

Корнев медленно положил перо.

– Когда вы впервые решили использовать это объяснение?

– Несколько минут назад вы сами назвали меня Ратниковой. До этого я не знала её фамилии.

– В фургоне знали, – заметил Арсений.

– Женщина напротив сообщила имя и причину приговора. Можете допросить весь этап.

Он подошёл к столу. На тёмном сукне пальто ещё не растаяли снежинки.

– На суде вы три недели изображали потерю рассудка. Не узнавали собственные чертежи. Уверяли, что балерину подменили. Потом назвали себя посланницей святой Екатерины и попытались съесть обвинительный акт.

– Не лучший способ защиты.

– Сегодняшний способ заметно лучше.

Я встретила его взгляд.

– Значит, прежняя Эвлалия боялась. Я тоже боюсь. Разница в том, что у меня пока заняты руки.

Корнев поднял ладонь, останавливая следующий вопрос князя.

– Что вы помните последним?

Я рассказала о современной мастерской, аккумуляторе, Лиде и упавшем стеллаже. Без лекции об электричестве и календарных дат.

– Ваша профессия? – спросил он.

– Я делала устройства для восстановления движений и замены утраченных функций. Фиксаторы для суставов, протезы, механические тяги для кисти.

– Доктор?

– Инженер. Врачи лечили ткани и нервы. Я помогала человеку снова брать ложку, застёгивать одежду, работать.

На лице Арсения впервые появилось выражение, которое я не смогла сразу определить. Не надежда. Он не позволил бы себе такую расточительность. Скорее болезненное внимание.

– Откуда вы знаете, что случилось с рукой моей дочери?

– Вы сами сказали: вернуть руку девочке, которую искалечили. Это может означать что угодно, от перелома до ампутации. Я ещё ничего о ней не знаю.

Корнев раскрыл кожаную папку и достал газетный лист.

Заголовок сообщал: «Кровавая игрушка в доме Дымарских».

Я прочитала заметку дважды.

Шесть недель назад, на именинах десятилетней княжны Милолики Дымарской, приглашённая мастерица Эвлалия Ратникова представила заводную балерину. После нескольких оборотов кукла разорвалась. Княжеский брат Феликс Дымарский погиб, закрыв племянницу. Девочке раздробило правую кисть и посекло лицо. Остальные гости получили лёгкие ранения.

Эвлалию задержали возле служебного выхода с дорожной сумкой. В её мастерской нашли чертёж ударного устройства и двенадцать тысяч рублей, поступивших от торгового дома «В. Дымарский и компания». Свидетель видел, как она меняла нижнюю пластину балерины перед показом.

Я подняла глаза.

– Кто такой В. Дымарский?

– Всеслав Матвеевич, мой двоюродный брат, – ответил Арсений. – Его компания заказывала у Ратниковой автоматы для выставки. Выплата была законной. Сумму скрыли от него под видом дополнительного заказа.

– Значит, деньги доказывают связь, но не назначение платежа.

– Чертёж доказывает назначение.

Корнев подал мне фотографию. На плотном картоне был снят лист с разрезом механизма. Пружинный ударник, зубчатая задержка, гнездо капсюля. Почти то, что я увидела в снегире.

Под схемой стояла размашистая подпись: «Э. Ратникова».

Я смотрела на линии, и пальцы неприятно покалывало. Чертёж был грамотным. Автор понимал распределение нагрузки и оставил допуск на тепловое расширение. Это не случайная картинка, перерисованная непосвящённым.

– Можно? – Я показала на карандаш Корнева.

Он передал его.

Я положила рядом чистый лист и продолжила оборванную линию спусковой тяги. Рука двинулась без раздумья. Карандаш описал короткую дугу, затем поставил размер тем же наклоном цифр, что на фотографии.

Мы втроём посмотрели на результат.

– Очень наглядная потеря памяти, – произнёс Арсений.

По спине прошёл холод.

– Я не помню, что рисовала это. Но рука помнит движение.

– Удобно.

– Нисколько. Если бы мне было удобно, моя рука сейчас нарисовала бы доказательство невиновности, а не недостающую часть взрывателя.

Корнев взял оба листа и наложил один на другой у окна.

– Почерк совпадает, – сказал он. – Это подтвердит эксперт.

– Подтвердит только то, что схема сделана этим телом.

Арсений наклонился к столу, опираясь на костяшки пальцев.

– Мой брат умер не от тела. Балерину принесли ваши руки. Мою дочь оперировали пять часов. Она до сих пор не может согнуть пальцы и просыпается, потому что ей кажется, будто в детской снова играет музыка. Не смейте прятаться за словами.

Я не отвела глаз. За его сдержанностью стояли не титул и привычка командовать. Там были шесть недель, в которые ребёнку меняли повязки, а взрослый мужчина каждый раз искал виноватого, чтобы не искать ошибку в себе.

Сочувствие не отменяло фактов. Его боль не давала ему права назначить мне вину, но делала понятным каждый холодный вопрос.

– Я не прячусь, – сказала я. – Эвлалия могла начертить механизм. Могла сделать тайник. Могла даже знать, что кто-то хочет использовать взрыватель. Я этого не исключаю. Но в снегиря устройство поставили после сборки корпуса. Это можно проверить.

Корнев придвинул птицу.

– Показывайте.

Я сняла грудную пластину и показала разные швы припоя. Музыкальный блок собирали чисто, а стойку взрывателя поставили позднее: край меха был подрезан, металл не зачищен. Корнев заметил, что грубую работу могли оставить намеренно. Тогда я перешла к винтам.

Я разложила четыре крепления по порядку. Три имели одинаковые тупые вершины, четвёртый был острее и темнее.

– Исходные винты нарезаны плашкой с мелким шагом. Поздний не подходит к резьбе корпуса. Его вогнали силой, сорвали первые витки и смяли шлиц. Человек, который собирал птицу, не стал бы портить собственную работу так, если у него есть время открыть корпус правильно.

Арсений провёл ногтем по резьбе.

– На моей мануфактуре используют оба стандарта. Старый дюймовый для игрушечных заказов, метрический для новых реле.

– Значит, чужой винт можно сравнить с вашими партиями.

– Можно, – согласился он. – Но мастерская Ратниковой получала наши детали.

Каждый ответ возвращал нас к исходной точке. Эвлалия могла изготовить корпус и передать его сообщнику. Могла сама установить устройство позднее. Второй взрыватель доказывал лишь, что преступление продолжалось после её ареста.

– Свидетель, который видел замену пластины, кто он? – спросила я.

– Лакей, подававший игрушки, – ответил Корнев. – После суда исчез. Мы ищем.

– Очень своевременно.

– Намёк понятен. Не торопитесь считать следствие сборищем дураков.

– Я так не считаю. Дураки не стали бы сейчас сидеть со мной. Они уже погрузили бы фургон в поезд.

Корнев задержал взгляд на моих губах, потом неожиданно усмехнулся.

За дверью послышались быстрые шаги. Вошёл жандарм и передал следователю свёрток. Корнев распорядился поставить на стол чай и хлеб.

– Она арестантка, а не гостья, – заметил Арсений.

– Арестантка обедала когда?

Жандарм замялся.

– Вчера вечером, должно быть.

Мне дали чай и хлеб с сыром. Я ела медленно, хотя желудок требовал проглотить всё разом. Арсений к подносу не прикоснулся.

– Вы умеете работать с травмами кисти, – сказал он, когда я допила чай.

– Умела. Здесь у меня нет привычных материалов, оборудования и врачебной документации.

– Кость срослась. Хирург говорит, что дальнейшее зависит от воли Милолики.

– Это удобная фраза для врача, который не знает, что делать дальше.

Он резко выпрямился.

– Марк Вельский спас ей руку от ампутации.

– Тогда он сделал огромную часть работы. И всё равно может не знать реабилитацию. Это разные задачи.

– Вы даже не видели ребёнка.

– Поэтому и не обещаю результата.

В кабинете стало теснее, хотя никто не приблизился.

– Месяц, – сказал Арсений. – Вы проведёте месяц в моём доме. Под охраной. Осмотрите Милолику, изготовите всё необходимое и выясните, кто переделал птицу. Если подтвердится, что вы не причастны ко второму устройству, я добьюсь пересмотра приговора.

– А если рука не восстановится за месяц?

– Тогда...

– Нет. Сначала услышьте. Нерв не знает ваших сроков. Сухожилие не уважает титулы. За месяц можно оценить состояние, подобрать фиксацию, начать возвращать движение. Нельзя заранее назначить день исцеления.

Он молчал.

Я отодвинула пустую кружку.

– Мне нужны условия. Осмотр только с врачом. Я прекращаю занятие, если вижу опасную боль или отёк, даже если вы требуете продолжать. Девочка имеет право отказаться. Мне нужен доступ к инструментам и материалам под вашим надзором. Все изменения мы записываем, чтобы не спорить по памяти.

– Вы торгуетесь за возможность избежать каторги.

– Я торгуюсь за то, чтобы ваша дочь не стала ценой моей отсрочки.

Корнев перестал листать бумаги.

Арсений прошёл к окну. На платформе грузчики откатывали ящики с игрушками в отдельный пакгауз. Движения князя оставались спокойными, но пальцы на подоконнике легли рядом, точно винты, рассортированные по размеру.

– Врач присутствует при осмотре, – сказал он. – Инструменты выдаются по описи. Занятия прекращаются по медицинской причине, а не по вашему капризу. Милолика вправе отказаться.

– И никто не заставляет её общаться со мной вне занятий.

– Согласен.

– Мне нужны бумаги Эвлалии и доступ к обломкам балерины.

– После первого осмотра.

– До него. Я хочу понимать, что именно ранило ребёнка.

Он повернулся.

– Вы получите обломки завтра. В моём доме. Из дома не выходите без сопровождения. С прислугой не остаётесь наедине. Любой инструмент возвращаете после работы.

– А если я замечу ещё одно устройство?

– Сначала говорите мне.

– Если рядом ребёнок и остаются секунды, сначала действую.

В его глазах снова появился тот холод, который я видела у пакгауза.

– Одно действие, которое вы сочтёте полезным, а я опасным, вернёт вас в тюремный фургон.

– Тогда постарайтесь отличать опасность от неповиновения.

Корнев кашлянул, скрывая то ли смешок, то ли неудовольствие.

Арсений протянул руку.

Не для рукопожатия. Для формального подтверждения он указал на лист протокола. Корнев записал условия, дал нам прочитать и подвинул перо.

Я подписалась именем Эвлалии Ратниковой. Рука вывела буквы легко, почти красиво.

Рядом князь поставил короткую подпись: «А. Дымарский».

Наша первая договорённость выглядела как контракт между человеком, который мог вернуть меня в кандалы, и женщиной, которой предстояло войти в дом погибшего. Любовной ноты в этом не нашёл бы даже очень старательный музыкант.

Корнев запечатал протокол. Жандарм уже открыл дверь, когда следователь остановил нас.

– Ещё одно.

Он развернул свёрток, принесённый после осмотра ящиков. На ладони лежала крошечная стальная пластинка, снятая со дна снегиря. Её отмыли от смазки. Под копотью проступили буквы и корона.

Арсений взял пластинку двумя пальцами.

– Наше клеймо.

– Мануфактура Дымарских? – уточнила я.

– Третий точный цех, – ответил он. – Доступ только по именным пропускам.

Корнев закрыл коробку с капсюлем.

– Похоже, ваше сиятельство, арестантку вы везёте не только в дом. Вы везёте её прямо внутрь собственного дела.