Текст книги "Попаданка-Кукольница: Заводное Сердце Князя! (СИ)"

Автор книги: Бэлла Чудова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 30. Сын своей матери (Арсений)

Глава 30. Сын своей матери (Арсений)

(Арсений)

Я потребовал арестовать мать до того, как Таисия закончила второе предложение.

Корнев не повысил голоса.

– На основании чего?

– Она приказала дать Феликсу опасную дозу морфия. Он не проснулся. Потом она подменила журнал.

– Это рассказ госпожи Ратниковой о частном разговоре.

– Вы разрешили встречу.

– Разрешил. Но не слышал этих слов.

– Фонограф записал.

– Цилиндр у княгини.

Мы стояли в библиотеке Серебряного ключа. Корнев привёз Таисию из павильона меньше часа назад. Демьян оставался у двери, цепь от её левого браслета снова была пристёгнута к его поясу. На правой руке белел ортез. Волосы выбились из причёски, край повязки на ладони потемнел от пыли. Она выглядела уставшей и очень живой. Я не мог перестать думать, что мать предлагала ей исчезнуть, а потом ушла с единственной записью через заранее выбранный выход.

– Обыщите её дом, экипаж, благотворительное управление, – сказал я.

– Для этого нужно постановление. Я уже запросил.

– Пока вы получите бумагу, цилиндр расплавят.

– Вероятно.

Спокойствие Корнева действовало хуже сопротивления.

– И вы ничего не сделаете?

– Сделаю то, что останется в деле после первого вопроса прокурора. Найду врача, проверю расход морфия, подлинные назначения, подписи и людей, которые видели последнюю страницу. Если сейчас задержу Руфину Дымарскую по словам женщины с действующим приговором, через два часа княгиня выйдет, а свидетели узнают, что следует исчезнуть.

– Вы называете Таисию ненадёжной?

– Я называю её положение. Это не одно и то же.

Таисия стояла возле стола и молчала. Я посмотрел на неё.

– Повторите всё с начала.

– Уже дважды повторила.

– Мне.

– А первые два раза вы кому слушали?

– В первый я слушал сына. Во второй главу мануфактуры. Сейчас постараюсь быть человеком, который не перебивает.

Она опустилась в кресло. Демьян передвинулся ближе, чтобы цепь не натянулась. Таисия рассказала о закрытой книге, мастерской, официальной должности и условии уехать. Я не перебил, когда она назвала признанные матерью перевозки. Не перебил на словах о сорока минутах.

Мои пальцы лежали на столе. Большой палец прижимал ноготь указательного так сильно, что кожа побелела. Я видел руку матери на моих детских чертежах. Она никогда не гладила по голове без причины, зато выправляла линейку, если я вёл линию неверно. «Сначала опора. Потом нагрузка. Чувства не удерживают мост».

Я построил половину жизни по этой фразе.

– Она знала, что Феликс хотел дать показания утром? – спросил я.

– Да.

– Он звал меня?

– Да.

– И она решила, что я должен остаться с Милоликой.

Таисия не стала смягчать.

– Решила.

Я встал и подошёл к окну. Во дворе чиновник надзора разговаривал с караульным. За воротами ждали газетчики. Если разбить стекло, ни один из них не станет доказательством.

– Она предложила вам уехать, – сказал я.

– Предложила купить моё молчание удобной жизнью.

– Вы отказались из-за дела?

– Из-за себя. И ещё сказала, что люблю вас.

Я повернулся.

Корнев рассматривал папку с таким вниманием, будто впервые увидел картон. Демьян смотрел прямо перед собой.

– Моей матери? – спросил я.

– Сначала Фаддею. Потом вашей матери. Вы оказались третьим по порядку.

– Яровцу?

– Не начинайте.

Несмотря на всё, мне захотелось рассмеяться. Не получилось, но воздух снова вошёл в грудь.

– Я люблю вас, Таисия.

Она не отвела глаз.

– Вот теперь порядок восстановлен.

Я не подошёл. Между нами оставались цепь, приговор и обещание, данное мною до первого поцелуя. Но эти слова больше не принадлежали страху матери, решению комиссии или моему удобству.

Корнев закрыл папку.

– Личную часть протокола опустим.

– Благодарю, – сказала Таисия.

– Я ничего не слышал.

Фаддей бы оценил.

Мать учила меня выдержке. Учила считать расходы до подписания договора, не путать добрые намерения с оплаченной работой, выбирать устойчивую конструкцию вместо красивой. Я считал эти качества своими. Гордо исправлял чужие расчёты, закрывал цех после аварии и принимал решения быстрее совета.

Она сделала то же самое у постели Феликса.

Посчитала боль, риск разоблачения, три тысячи рабочих и сорок минут. Выбрала конструкцию, в которой один умирающий сын оказался лишней нагрузкой.

Разница между нами заключалась не в холодности. Я тоже умел отложить чувство ради дела. Разница была в том, кого мы позволяли положить на другую чашу весов. Мать платила чужими жизнями и называла это ответственностью.

Я уже платил чужими решениями.

Запирал двери перед Милоликой. Решал, какую правду выдержит Таисия. Отправился один к Мартову, потому что считал собственную осторожность достаточной. Та же привычка, только цена пока была меньше.

– Корнев, мне нужны два часа дома, – сказал я.

– Для чего?

– Открыть книги.

– Какие ещё?

– Все.

В шесть вечера в большой чертёжной собрались одиннадцать человек. Четверо мастеров от цехов, двое выборных страховой кассы, бухгалтер Семён Берестов, Гордей, Корнев и два чиновника надзора. Таисии разрешили присутствовать как специалисту комиссии. Демьян поставил её кресло у двери и следил, чтобы цепь не проходила поперёк прохода.

На длинном столе лежали книги, которые прежде видел только семейный совет. Жалованье правления. Долги по государственному контракту. Закрытые платежи благотворительного общества. Суммы, проведённые через контору Всеслава. Копию журнала особых расходов Корнев принёс из управления.

Мастер третьего цеха Потап Крестовский раскрыл первую книгу, прочитал строку и нахмурился.

– За электрическую линию списано вдвое больше, чем поставили меди.

– Разница ушла на закрытые партии, – сказал бухгалтер.

– Ты знал?

– Видел цифры. Назначение не видел.

– И молчал.

Берестов снял очки.

– У меня трое детей. Когда княгиня приказывала поставить печать, я ставил.

Гордей провёл ладонью по обрезанным пальцам.

– У нас у всех найдётся объяснение. Только мёртвым от него не легче.

Я раздал мастерам ключи от шкафов с копиями контрактов.

– С этого вечера семейные книги открыты выборным цехов и комиссии. Ни один заказ не принимается без подписи технического совета и представителя рабочих.

Крестовский поднял голову.

– Какого совета? Вы сложили знак.

– Не императорского. Нашего. Мануфактурного.

– Семья не согласится.

– Семья уже согласилась на перевозку взрывателей под школьной пломбой.

– Я не про то. По уставу всё принадлежит Дымарским.

– Мне принадлежат личные паи и право голоса до решения наследственного попечительства. Я передам рабочему обществу доход с этих паёв и внесу проект нового устава. Если остальные наследники откажутся, мы выкупим оборудование в счёт долгов и создадим кооператив.

В комнате заговорили сразу. Не приветственно. Люди спрашивали, кто оплатит уголь, что станет со страховой кассой, как сохранить железнодорожные заказы и не закроет ли государство производство после обыска. Это были правильные вопросы. Обещание не кормит литейную печь.

Мы считали.

Берестов принёс ведомости запасов. Гордей назвал станки, которые можно временно перевести на ремонтные работы. Крестовский предложил сохранить две смены вместо трёх. Выборная ткачиха Прасковья Ордынцева потребовала сначала гарантировать выплаты семьям задержанных рабочих, потому что дети не отвечают за подписи отцов.

– Согласен, – сказал я.

– Не соглашайтесь так быстро, князь. Деньги откуда?

Я открыл книгу личных доходов.

– Продажа городского дома и конюшни покроет три месяца.

– А потом?

– Потом предприятие должно зарабатывать без контрабанды. Если не сможет, я не стану называть закрытие спасением.

Прасковья посмотрела на меня долго и без почтения.

– Так честнее.

Чиновник надзора объявил, что в дом прибыл нотариус княгини Руфины.

Я не удивился. Мать всегда отвечала документом на поступок, который не могла отменить приказом.

Нотариус вошёл один и развернул акт семейного попечительства. После смерти отца мать сохранила пожизненное право распоряжаться нераспределёнными наследственными паями и отзывать доверенности сыновей при угрозе имуществу. Я подписал этот устав двадцать лет назад. Тогда он казался формальностью, которая позволит ей пережить траур без борьбы за каждую печать.

Мать поставила сегодняшнюю дату.

Мои наследственные полномочия приостанавливались. Доверенности отзывались. До семейного собрания управление переходило Всеславу Дымарскому.

– Акт подготовили до полудня, – сообщил нотариус.

Значит, мать приготовила бумагу раньше встречи в павильоне.

На втором листе стоял первый приказ нового управляющего: решения собрания объявлялись недействительными, архив следовало закрыть, служебные ключи передать новой управе, а третью смену вывести по прежнему расписанию.

– Где Всеслав? – спросил Корнев.

– Господин управляющий маршрутов мне не сообщает.

– Он объявлен в розыск для допроса и сегодня не явился.

– Ключи не передавать, – сказал Гордей. – Новый управляющий уже успел меня уволить. Этим пальцам случалось оставаться без лишнего. Переживу и его.

Корнев отправил людей к мануфактуре и по известным адресам Всеслава. Нотариус остался выдавать копии акта.

Я посмотрел на людей за столом.

– Моя фамилия больше не даёт мне права приказывать вам.

– А до этого давала? – спросила Прасковья.

– По документам.

– Документы много чего говорят. Вы собирались что-то предложить.

Я убрал отозванную доверенность.

– Предлагаю закончить расчёт. Обещание кооператива не зависело от разрешения матери. Моя личная доля осталась моей. Ваше право знать книги тоже не исчезло от её подписи.

Они снова сели.

Таисия находилась в другом конце комнаты. Между нами двигались люди, передавали ведомости, спорили о топливе. Она не улыбалась и не смотрела на меня с восхищением. Просто взяла книгу расходов и начала отмечать знакомые номера партий. Это было полезнее одобрения.

В половине восьмого в чертёжную вбежала Ненила.

Шаль сползла с одного плеча. За ней шёл Марк, держа в руке пустую белую перчатку Милолики.

– Барышни нет, – сказала Ненила.

Все голоса оборвались.

– Где вы искали? – спросил я.

– В детской, зимнем саду, комнате Таисии, у Гордея в мастерской. Она сказала, что будет чертить новый ключ. Я принесла чай, а окно в классной открыто.

– Следы?

– На снегу от лестницы к садовой калитке. Одни.

Я уже шёл к двери.

Таисия встала так резко, что цепь натянулась. Демьян удержал пояс.

– Арсений, стойте.

– Моя дочь ушла одна.

– Поэтому нужны факты, а не самая быстрая лошадь.

Первым движением было приказать ей не вмешиваться. Вторым спросить, почему она не остановила Милу после предупреждения Руфины.

Оба движения принадлежали человеку, которым я больше не хотел быть.

– Что проверить? – спросил я.

Таисия выдохнула.

– Что она взяла. Не только что оставила.

Мы вошли в классную комнату вместе с Корневым, Марком и Ненилой. На столе лежали семь пуговиц. Три были застёгнуты на учебной планке, остальные рассыпаны. Мила начала упражнение и бросила его посередине.

Ортеза на крючке не было. Исчезла меховая накидка. С полки пропал механический сад.

Я открыл шкаф с моделями. В нижнем ящике хранились служебные ключи от старых подъёмников мануфактуры. Я пользовался ими, когда показывал Миле макет закрытого цеха. Ключ от архивного лифта отсутствовал.

– Она знала, где он лежит, – сказал я.

– Вы показывали? – спросил Корнев.

– Да.

Никакой пользы в том, чтобы сейчас назвать это ошибкой, не было.

На чертёжной доске Мила оставила план. Не детский рисунок. Вид сверху, северная стена, служебный двор, старый паровой канал и лестница к архивной галерее. Красный карандаш вёл от трамвайной остановки к закрытому третьему цеху.

Внизу она написала левой рукой: «Если я права, цилиндр дяди там. Сообщу, когда увижу окно».

– Какое окно? – спросил Марк.

Я узнал обозначение на полях.

– Телеграфное. Окно между сменами охраны.

– Она отправила сообщение? – спросила Таисия.

– Пока не знаем, – ответил Корнев. – Проверим станцию и домашний аппарат.

За моей спиной рабочие уже говорили о воротах, проходах и вечерних сменах. Я мог взять план, выйти через сад и заставить остальных догонять. Так поступил с Мартовым. Так поехал на Ольховую, не дожидаясь разрешения. Быстрота хорошо выглядела только до первого тела.

Я разложил план Милолики на большом столе.

– Крестовский, какие цеха слышат гудок архивной линии?

– Третий и сборочный. Если пар не перекрыли.

– Гордей, кто знает старые каналы лучше вас?

– Двое слесарей ночной смены. Позову.

– Корнев, перекройте железнодорожный выезд и получите постановление на вход. Всеслав может быть уже там.

– Уже отправляю людей.

Я повернулся к Демьяну.

– Таисия едет с нами как специалист. Вы отвечаете за её охрану, я не буду требовать снять браслет без необходимости.

Он кивнул.

– Фаддей нужен у фонографов, – сказала Таисия. – Если Мила найдёт цилиндр, она не должна пытаться открыть футляр сама.

Корнев послал мальчишку к Яровцу.

Марк положил белую перчатку на стол.

– Я еду.

– Вы останетесь у санитарного экипажа, – сказал я. – Если она ранена, войдёте после рабочих.

Он хотел возразить, затем согласился.

Я распределил людей по трём экипажам. Чиновники получили копии плана. Рабочие взяли ручные фонари, верёвки и ключи от паровых вентилей. Никто не ждал, пока я проверю каждый узел.

Перед выходом Таисия остановилась рядом.

– Вы не спросили, почему я не успела предупредить.

– Вы были под стражей в павильоне. А Мила сделала выбор сама.

– Она ребёнок.

– Да. Поэтому мы вернём её. Не назначая виноватого заранее.

Я взял чертёж дочери. Корнев открыл дверь.

За воротами три экипажа повернули к мануфактуре один за другим.

Глава 31. Девочка в белой перчатке

Глава 31. Девочка в белой перчатке

Телеграмма Милолики догнала нас у заводских ворот.

Мальчишка из полицейского поста бежал рядом с нашим экипажем, размахивая сложенной лентой. Корнев велел остановиться, высунулся и прочитал сообщение под фонарём.

«Таисии. У западной проходной чужие караульные без заводских номеров. Вхожу через тёплый канал Ф-4, как на папиной модели. Если не вернусь к восьми, ищите архив. Мила».

Отправлено в семь двадцать две с телеграфной станции у трамвайного кольца. В Серебряный ключ лента пришла через двадцать минут, когда три наших экипажа уже выехали. Домашний телеграфист переслал её в управление, оттуда на пост возле мануфактуры.

– Она предупредила, – сказал Арсений.

– После того как увидела смену охраны, – ответила я. – До этого рассчитывала на старую.

Он сжал ленту и тут же расправил её на колене. Даже сейчас не позволил бумаге стать виноватой.

На часах у проходной было восемь семнадцать. Дорога заняла меньше обычного: Корнев послал впереди конного чиновника, и нам освобождали перекрёстки. Мокрый снег снова пошёл, забивая свет дуговых фонарей. За кирпичной стеной мануфактуры работал пар. Глубокий гул проходил через мостовую и отдавался в подошвах.

Вечерняя смена не должна была запускать закрытые линии.

У ворот стояли шестеро мужчин в одинаковых серых полушубках. Заводских медных номеров действительно не было. Старший предъявил приказ нового управляющего и отказался поднять решётку.

– Всеслав Дымарский вступил в должность два часа назад, – сказал Корнев. – Я следователь Особой технической комиссии. Открывайте.

– Приказано никого не впускать без его подписи.

– Где он?

– На территории.

Корнев достал постановление, которое чиновник привёз из управления прямо к воротам.

– Теперь у вас есть подпись председателя комиссии.

Старший не взял бумагу.

– Князь Арсений отстранён. Рабочие за ним не входят.

За нашими экипажами уже собирались мастера. Гордей привёл двух слесарей ночной смены. Крестовский держал связку вентильных ключей. Никто не был вооружён, если не считать инструмент оружием. После последних недель это различие стало почти юридическим.

– Мы не за князем, – сказала Прасковья Ордынцева. Она приехала во втором экипаже, хотя никто её не звал. – У нас дети на этой фабрике не работают. И чужих не оставим.

Караульный покосился на людей.

Корнев поднёс постановление к его лицу.

– Отказ исполнить будет записан. А если внутри находится десятилетняя девочка, добавится содействие незаконному удержанию.

Из сторожки донёсся звонок.

Старший вздрогнул. Один из мужчин приоткрыл дверь и прошептал ему несколько слов. Я услышала только «поймали» и «галерея».

Арсений услышал тоже.

– Где моя дочь?

Караульный отступил к решётке.

– Девочка проникла на охраняемую территорию с чужим ключом. Господин управляющий велел доставить её в архив. Она не пострадала.

– Вы это видели? – спросила я.

– Она шла сама.

– А потом?

– Не знаю.

Арсений не бросился на него. Только повернул к Корневу лицо.

– Открываем.

Следователь кивнул двум чиновникам. Решётку подняли по постановлению. Караульных разоружили и оставили у стены под надзором. Старший повторил, что девочку встретили у выхода из тёплого канала. Она показала фамильный ключ и потребовала провести к управляющему. Всеслав пришёл сам, забрал ключ и увёл Милолику в сторону старого архива.

– Значит, маршрут по модели сработал, – сказал Арсений.

– До выхода, – ответила я.

На карте Ф-4 обозначал канал, по которому тёплый воздух от котельной шёл к модельному цеху. Взрослый мог протиснуться, только сняв верхнюю одежду. Мила знала его по разрезной модели отца. Она не пробиралась сквозь незнакомую фабрику чудом. До каждой двери у неё был нарисованный путь.

Только люди на пути оказались другими.

Мы разделились у проходной. Корнев с чиновниками пошёл к управлению и железнодорожному выезду. Арсений, Гордей и двое слесарей повели нас через сборочный корпус к архиву. Марк остался возле санитарного экипажа, как договорились. Фаддей прибыл последним, прямо с фонографической сумкой, и даже не стал спрашивать, зачем она понадобится.

Демьян отстегнул цепь от своего пояса.

– Браслет остаётся, – сказал он. – Держитесь в пределах голоса.

– В этом грохоте у вас слишком щедрый предел.

– Тогда в пределах видимости.

Сборочный корпус был освещён через один пролёт. Под потолком вращались пустые валы, ремни на рабочих станках висели свободно. Однако из дальней стены шёл ритмичный стук. Не обычная работа пресса. Слишком медленный, с тяжёлым ударом через каждые четыре оборота.

Крестовский остановился.

– Архивный транспортёр.

– В архиве есть конвейер? – спросил Фаддей.

– После выставки поставили линию для ящиков. С верхней галереи документы опускают в третий цех, там грузят на платформы.

– Зачем он работает ночью?

– Чтобы утром архив оказался пустым.

Мы пошли быстрее.

У перехода в третий корпус железная дверь была заперта новым замком. Гордей проверил скважину и поморщился.

– Не заводской.

– Ломать? – спросил Арсений.

– Пять минут.

Сверху протяжно загудел паровой свисток. Один ровный звук, затем два коротких. Крестовский поднял голову.

– Так линия не должна сигналить.

Гудок повторился, но второй короткий звук вытянулся и упал ниже.

– Что изменилось? – спросила я.

– Обороты просели. На передаче лишняя нагрузка.

– Где слышно сильнее?

Слесари разошлись вдоль стены. Один прижал ладонь к кирпичу, другой открыл крышку слуховой трубы.

– Верхний привод, – сказал первый. – Архивная галерея.

Мила не могла позвать нас через три корпуса. Зато могла изменить голос машины.

– Ищите обход, – сказал Арсений.

Гордей указал на узкую дверь под лестницей.

– Инспекционный проход вдоль ремней. Выйдет к верхней площадке. Но там по одному.

Дверь открывалась старым служебным ключом. За ней тянулся коридор шириной в плечи. Слева за сеткой двигался вал, справа кирпич был мокрым от конденсата. Арсений вошёл первым, но через несколько шагов остановился у поперечной балки. Проём оставлял не больше полуметра.

– Не пролезу, – сказал он.

– Я пролезу.

Он посмотрел на мой правый ортез и левую повязку.

– Руки.

– Ползти не нужно. Там нижняя ступень и поручень. Я пройду боком.

– Таисия...

– Вы хотели доверять другим не только в чертёжной.

Удар оказался точным, и мне было жаль только того, что пришлось его нанести сейчас.

Демьян заглянул в проход.

– Я следом не помещусь.

Он снял цепь с браслета и отдал её Фаддею.

– До верхней площадки и обратно. Если потеряю из виду, князь отвечает головой.

– У меня она одна, – сказал Арсений.

– Поэтому и предупреждаю.

Я сняла пальто. Фаддей перекинул его через руку. В проход вошла боком, удерживаясь правым предплечьем за гладкий поручень. Левой ладонью касалась только стены над повязкой. Балка зацепила юбку, ткань пришлось собрать у коленей. Никакого изящества. Зато через минуту я выбралась на винтовую лестницу.

Сверху ударил запах горячего масла и бумажной пыли.

Архивный цех занимал высокий зал. Под потолком проходили две галереи. Между ними двигались подвесные цепи с ящиками. На нижнем уровне люди Всеслава заколачивали крышки и ставили их на ленту. Они торопились, не проверяя номера.

На дальней галерее мелькнула белая перчатка.

– Мила!

– Здесь!

Она стояла за проволочной дверцей на узкой перегрузочной площадке. На левой руке была одна белая перчатка. Правая оставалась без неё. Волосы выбились из-под шапки, на щеке темнела полоса машинного масла. Рядом лежал раскрытый саквояж, из него выглядывала латунная ветка механического сада.

Я увидела её руку и перестала дышать.

Ортеза не было.

– Где рамка?

Мила показала вниз.

Под площадкой, между зубьями большого колеса, торчала стальная полоса. Изогнутая тяга была намотана на ось, кожаный ремень свисал свободно. Зубья давили на металл, но не двигались. Архивный транспортёр остановился с тремя ящиками над пустотой.

– Я его сняла, – сказала она быстро. – Сначала расстегнула нижний ремешок левой рукой. Верхний заело, я вытянула кисть. Я не сунула туда пальцы.

– Хорошо. Правую руку покажи.

Она подняла её. Кожа над рубцом покраснела, пальцы дрожали, но форма кисти не изменилась. Крови не было.

– Болит?

– Четыре. Когда пыталась повернуть стопор, было шесть.

Мы использовали шкалу от нуля до десяти на каждом занятии. Сейчас она назвала число без геройства.

– Больше ничего не поворачивай.

– Я уже поняла.

– Как тебя заперли?

– Я вошла на лифте. Ключ подошёл. В архиве были ящики с буквами дяди Феликса. Всеслав ждал у шкафа. Сказал, что бабушка назначила его и я должна ехать домой. Потом забрал ключ, вытолкнул меня на площадку и поднял решётку.

– Он тебя ударил?

– Нет. Схватил за левое плечо. Я наступила ему на ногу.

– Разумная последовательность.

– Он ругался неразумно.

Голос её дрогнул только на последнем слове. Ребёнок вернулся не слезами, а жалобой на качество чужой ругани.

С другого конца галереи открылась дверь диспетчерской. Всеслав вышел к перилам.

– Госпожа Ратникова, – сказал он. – Вас всё-таки пустили без поводка.

Я подняла левую руку с браслетом.

– Ошейник не подошёл по размеру.

– Уведите Арсения. Девочка спустится.

– Сначала откройте решётку.

– Сначала люди Корнева покинут управление и железнодорожный двор.

На нижнем уровне рабочие перестали заколачивать ящики. Несколько человек смотрели вверх. Крестовский и Гордей уже вошли через основную дверь: замок всё-таки сдался. За ними появился Арсений.

– Мила, – позвал он.

– Папа, не поднимайся по правой лестнице. Там сняты две ступени.

Он остановился раньше, чем поставил ногу.

Всеслав отступил в диспетчерскую и дёрнул рычаг. Проволочная дверь перед Милой опустилась ещё на один зуб и заблокировала замок.

– Тронете привод, площадка уйдёт вниз, – сказал он. – Архивная линия держится на одном зубе. Ваше маленькое изобретение долго не выдержит.

Арсений шагнул к лестнице слева.

– Крестовский, главный пар.

– Не перекрывать! – крикнула Мила.

Все посмотрели на неё.

– Если пар убрать сразу, тормоз отпустит. В папиной модели противовес держался давлением линии.

Крестовский замер у вентиля.

– Она права, – сказал он после секунды. – Здесь старый размыкающий тормоз. Без давления колодка поднимется.

– Можно закрепить вручную? – спросил Арсений.

– С нижнего уровня, если добраться под платформу. Пока там ящики.

Всеслав закрыл дверь диспетчерской. За стеклом его тень прошла к другому щиту.

Я обошла галерею. Между мной и Милой оставалось меньше двух метров, но перегрузочная платформа стояла ниже края на ширину ладони. Проволочную дверцу удерживал механический замок. Я вставила найденный на стене служебный ключ. Он повернулся, защёлка отошла, однако дверь не открылась.

– Нижний край упирается в площадку, – сказала Мила. – Она должна подняться.

– Чем?

– Соседней линией.

За перегородкой находился демонстрационный цех, где на выставке запускали механических птиц. На папиной разрезной модели обе линии соединялись общей кулачковой передачей: когда одна принимала груз, вторая поднимала перегрузочную площадку.

– Если запустить соседнюю, архивная площадка поднимется? – спросила я.

– Только если держать чёрный рычаг. Красный сбрасывает её вниз. Всеслав показал рабочим, когда велел грузить ящики.

– Ты видела отсюда?

– В стекле отражалось.

Я нашла два рычага на стойке рядом с дверью. Чёрный был тугим, с деревянной рукоятью. Красный фиксировался пружиной.

– Какой порядок?

– Сначала чёрный вниз. Потом соседняя линия на малый ход. Когда площадка сравняется, заклини чёрный на четвёртом зубе.

– А решётка?

– Я открою изнутри, когда край освободится.

– Правой рукой не тяни.

– У меня есть левая.

Белая перчатка легла на внутреннюю рукоять.

Снизу Арсений позвал:

– Таисия, что нужно?

– Не выключать пар. Крестовский пусть готовит малый ход соседней линии. Гордей закрепляет тормоз снизу. Никто не трогает красный рычаг.

Он не переспросил и не приказал мне отойти. Передал каждое действие рабочим.

Я взялась правой рукой за чёрную рукоять. Ортез не давал запястью согнуться, но плеча и веса тела должно было хватить. Левую ладонь использовать нельзя.

– Мила, смотри на площадку, не на меня. Как только начнёт подниматься, говори.

– Таисия.

– Что?

– Я не хотела, чтобы вы все ехали за мной.

– Это обсудим дома.

– Я думала, что успею.

– Верю. Всё равно обсудим.

Она кивнула. Не попросила простить заранее и не стала доказывать, что поступила правильно.

За стеклом диспетчерской вспыхнула электрическая лампа. Тень Всеслава остановилась у пускового рубильника демонстрационной линии.

Мила крепче взялась белой перчаткой за свою рукоять.

– Чёрный держи до четвёртого зуба, – сказала она. – Что бы он ни включил.