Текст книги "Попаданка-Кукольница: Заводное Сердце Князя! (СИ)"

Автор книги: Бэлла Чудова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

Глава 36. Эпилог. Игрушка без тайника

Глава 36. Эпилог. Игрушка без тайника

Через год после пожара Милолика снова села за фортепиано перед людьми.

Не в бальном зале Серебряного ключа. Инструмент стоял у окна нашей школы в Старых рядах, между моделью локтевого сустава и шкафом с заготовками для ортезов. В первом ряду сидели дети, за ними работницы ткацкой мануфактуры, мастера и члены кооперативного совета. Никто не ждал от княжны доказательства семейного благополучия. Они пришли на годовщину школы и хотели услышать музыку.

Мила выбрала короткую пьесу без быстрых октав.

Левая рука начала уверенно. Правая вошла через два такта. Указательный палец нажал клавишу, средний опоздал, безымянный едва коснулся дерева. Одна нота не прозвучала.

В прежние месяцы Мила остановилась бы. Или ударила по клавише сильнее, чтобы заставить руку подчиниться.

Теперь она доиграла фразу, сняла обе руки и сказала слушателям:

– Мне нужно растянуть пальцы. Это займёт полминуты.

Никто не засмеялся. Дети в первом ряду зашевелились, повторяя за ней. Мила положила правое предплечье на край инструмента, левой рукой мягко разогнула пальцы и проверила, не выросла ли боль.

Я показала два пальца.

– Два, – ответила она.

Марк в заднем ряду кивнул. Он давно не вёл каждое её занятие, но на публичное выступление пришёл с журналом по старой привычке.

Мила продолжила не с начала, а со следующего такта. Ещё две ноты потерялись из-за неполной чувствительности. В финальном аккорде правая рука взяла только два звука из трёх.

Пьеса всё равно закончилась музыкой.

Арсений хлопал вместе со всеми. Не вышел вперёд поправлять стул, не объяснил публике сложность повреждения и не спросил, почему она пропустила третью ноту. Дождался, пока дочь сама встанет.

– Ты слышал ошибку? – спросила Мила.

– Две.

– Три.

– Значит, я пропустил одну.

– У тебя неполная чувствительность слуха.

– Придётся тренировать.

Она позволила ему поцеловать себя в макушку. Потом ушла показывать детям новый набор пуговиц.

Над входом в школу висела вывеска: «Механическая школа Эвлалии Ратниковой». Ниже меньшими буквами было написано: «Учебные устройства и восстановительный кабинет Таисии Ратниковой».

Имя Эвлалии осталось не как название преступления. В витрине стояли её кукольные суставы, птица с поворачивающейся головой и театральная лиса без двойного дна. На каждой карточке честно указывали, что придумала она, что исправили мы и почему опасный заказ не становится менее опасным от красоты работы.

Перед открытием попечительница городской гимназии предложила заменить имя на вывеске моим.

– Родители помнят суд, – объяснила она. – «Школа Таисии Ратниковой» звучит спокойнее.

– Родители должны помнить и вторую часть истории.

– Что мастерица была оправдана?

– Что талант не делает человека безошибочным, а ошибка не разрешает приписать ему чужое преступление. Здесь дети учатся видеть весь механизм.

Попечительница посмотрела на карточку возле лисы.

– Это отпугнёт некоторых.

– Значит, останутся те, кому нужна школа, а не удобная легенда.

Фаддей потом заявил, что я только что отказалась от прекрасной рекламной лжи. Арсений спросил, сколько она могла принести. Мы посчитали потерю, внесли её в смету и всё равно оставили вывеску.

В школе учились двенадцать человек. Пять девушек из рабочих семей, две вдовы мастеров, трое подростков из приюта и двое мужчин, которым Фаддей запрещал считать себя старшими только из-за усов. Они изучали черчение, простые передачи, безопасность станков и устройство человеческой кисти. Выпускник должен был уметь не только собрать механизм, но и объяснить, что произойдёт, если пружина лопнет.

В восстановительном кабинете принимали детей и женщин после производственных травм. Мы не возвращали отрезанные пальцы и не обещали воскресить нерв. Делали шины, меняли угол тяги, учили снова удерживать иглу, ложку или челнок. Если прежняя работа становилась невозможной, подбирали другое движение и иногда другую профессию.

В то утро ко мне пришла Варвара, прядильщица с двумя неподвижными пальцами после перелома. Она принесла собственную идею захвата для нитей.

– Мастер цеха сказал, такой крюк будет цепляться за соседнюю катушку, – сообщила она.

– Будет, если оставить его прямым.

– Я загнула край.

– Тогда проверим на раме.

Мы закрепили её крюк на кожаной манжете. Варвара провела нить через три направляющие, не поднимая больное плечо. На четвёртой крюк задел катушку.

– Мастер был прав, – сказала она.

– Частично. Укоротим на две линии и повторим.

– А если не получится?

– Изменим конструкцию. Она не судьба.

Милолика, проходившая мимо с пуговицами, остановилась.

– Это моя фраза.

– Ты её придумала?

– Нет. Но я первая запомнила.

После второго укорочения крюк прошёл между катушками. Варвара не поблагодарила меня за чудо. Записала размер и потребовала изготовить ещё один для подруги из соседней смены. Так выглядел хороший результат.

Арсений вошёл в кабинет после полудня. На нём был рабочий сюртук без придворного знака. Под мышкой он нёс папку кооперативного совета, перевязанную обычной бечёвкой.

– Совет отклонил мой проект нового мостового крана, – сказал он вместо приветствия.

– Поздравляю.

– Я рассчитывал на сочувствие жены.

– Вы получили голос на заседании?

– Один.

– Остальные шесть решили иначе?

– Пять. Прасковья воздержалась, потому что смета написана мелко.

– Тогда перепишите крупнее.

Он положил папку на край стола и не открыл. Раньше Арсений проверил бы каждую подпись ещё в экипаже. Теперь совет распределял заказы без его окончательного разрешения. Он отвечал за испытания и мог остановить опасную машину, но не отменял чужое решение потому, что предпочитал свой расчёт.

– Они выбрали ремонт двух старых кранов и подъёмника в литейной, – сказал он. – Дешевле на треть. Если испытания пройдут, признаю решение разумным.

– А если не пройдут?

– Верну на совет с результатами. Не с фамилией.

Он снял перчатку и коснулся моего обручального кольца. Не взял за руку, пока я не повернула ладонь сама.

Мы поженились весной без придворного приёма. В регистрационной книге я осталась Таисией Ратниковой. Арсений не предложил исправить это на Дымарскую, а Мила заявила, что две фамилии за одним столом уменьшают вероятность семейной глупости.

Жили мы между Серебряным ключом и комнатами над школой. Не из красивой независимости, а потому что занятия начинались рано, а заседания совета иногда заканчивались поздно. В прихожей дома висела грифельная доска. Каждый писал на ней своё расписание сам. Арсений мог попросить Милу перенести урок или меня приехать к ужину, но не стирал чужую строку. Я могла напомнить ему о выходном, но не прятала папку, если он выбирал работу.

Однажды он всё-таки исправил время моего приёма, решив, что шесть пациентов подряд слишком много.

Я вернула цифру и нарисовала рядом маленький замок.

– Что это? – спросил он.

– Дверь, которую вы опять закрыли без спроса.

На следующий день он не спорил. Принёс в кабинет вторую помощницу и предложил разделить приём. Я согласилась. Доска сохранила обе записи: мою ошибку в нагрузке и его исправленный способ заботиться.

– У вас есть полчаса на обед? – спросил муж.

– Это приказ председателя совета?

– Просьба инженера, который забыл поесть утром.

– Тогда есть. После Варвары.

– Договорились.

Он не стал ждать рядом и смотреть, как я заканчиваю. Пошёл в учебный зал помогать ставить демонстрационный стол. Ему наконец удавалось заботиться, не превращая заботу в надзор. Не каждый раз. Но достаточно часто, чтобы Мила перестала проверять, заперта ли дверь.

Письма Руфины хранились в синей коробке на верхней полке классной комнаты.

Суд приговорил её к двенадцати годам крепостного заключения за смерть Феликса, контрабанду и сокрытие преступлений. Из-за возраста и перелома каторжные работы заменили закрытой крепостью с лечебницей. Всеслав получил бессрочную каторгу по совокупности убийств и покушений.

Раз в месяц Руфина писала внучке. Не просила простить. Рассказывала о книгах, которые читала, о состоянии ноги и один раз прислала чертёж нового водяного затвора. Мила не открыла ни одного конверта. Но и не позволила Арсению вернуть их отправительнице.

– Когда захочу, прочитаю все по порядку, – сказала она. – Или не прочитаю.

Коробка оставалась закрытой. Ключ от неё лежал у Милы.

После обеда Фаддей опоздал на одиннадцать минут и потребовал считать это производственной необходимостью.

За ним двое учеников внесли длинный ящик.

– Первый серийный образец, – объявил он. – Ни одного тайника. Я проверял лично и поэтому опоздал.

– Если тайников нет, проверка должна быть короче, – заметил Арсений.

– Именно так рассуждают люди, которые находят их после взрыва.

Ученики сняли крышку.

Внутри стояла кукла ростом с пятилетнего ребёнка. Вместо фарфорового тела у неё была открытая латунная рама, закрытая прозрачными пластинами слюды. Видно было всё: пружинный барабан, коленный шарнир, кулачки плеч, тягу шеи и пустое пространство между ними. Ни двойного дна, ни полости, куда помещался бы цилиндр или капсюль.

– Для учебных классов и кабинетов восстановления, – сказал Фаддей. – Движение можно замедлять. Каждая тяга окрашена своим цветом. Если снять пластину, механизм остановится.

Куклу испытывали не на красоту. Ученики сто раз заводили пружину, роняли корпус с высоты детского стула и пытались запустить привод при снятой пластине. Защитный штифт каждый раз блокировал барабан. Результаты лежали в открытом журнале рядом с образцом, включая два сломанных колена и имя ученика, который неверно рассчитал винт.

– Защита от любопытных детей? – спросила я.

– Защита любопытных детей от мастеров, которые забывают закрывать привод.

Мила обошла куклу дважды.

– Она прозрачная, но некрасивая.

– Я потратил год на безопасность, а княжна требует ресниц.

– Без лица дети будут бояться.

– Нарисуешь.

– За отдельную плату.

– Партнёрство растёт.

Фаддей передал Арсению широкий заводной ключ.

– Князь, вам доверяют торжественный пуск. Постарайтесь не назначать кукле лишних движений.

Арсений вставил ключ в открытое гнездо на спине и повернул три раза. Не четыре, хотя механизм выдержал бы десять. Кукла подняла голову, согнула колени и медленно протянула правую ладонь.

На ладони лежал маленький латунный ключ.

Он всё время был виден в прозрачном канале предплечья. При движении тяга вытолкнула его наружу.

– От чего? – спросила Мила.

– Ни от чего, – ответил Фаддей. – Учебный. Чтобы человек видел: даже ключ не обязательно должен что-нибудь запирать.

Арсений снял ключ с ладони куклы и с совершенно серьёзным видом протянул мне.

– Госпожа Ратникова, механизм предлагает вам власть.

Я посмотрела на прозрачную грудь, на открытые шестерни и на мужа, который не смог удержать уголок рта.

И рассмеялась.

Вечером мы сдвинули два учебных стола. Фаддей регулировал голосовую мембрану куклы. Мила рисовала ей лицо и спорила с Арсением о передаточном числе колена. Он считал зубья, но записывал оба варианта. Я дорабатывала захват Варвары, время от времени проверяя, не подняла ли та плечо.

За столом никто не ждал, пока один человек назначит всем движение. Каждый мог попросить инструмент, остановить работу, изменить чертёж или начать заново.

Прозрачная кукла стояла посередине. Маленький латунный ключ лежал рядом, и до него мог дотянуться любой.КОНЕЦ