Текст книги "Попаданка-Кукольница: Заводное Сердце Князя! (СИ)"

Автор книги: Бэлла Чудова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Глава 3. Рука, которая не слушается

Глава 3. Рука, которая не слушается

– Она не войдёт в детскую.

Женщина, произнёсшая это, стояла на верхней ступени лестницы и держала связку ключей обеими руками. Ей было около пятидесяти пяти. Строгие седые волосы, простое тёмное платье, на носу очки в тонкой оправе. Не служанка, хотя встретила нас вместе с дворецким. Скорее учительница или компаньонка, привыкшая защищать свою территорию словами, а не поклонами.

За её спиной электрические лампы освещали просторный холл «Серебряного ключа». Дом оказался не похож на дворец. Никакой позолоты, колонн и парадных доспехов. У стены стояла модель железнодорожного моста, под лестницей виднелся распределительный щит с фарфоровыми предохранителями. Латунные провода тянулись поверх панелей в аккуратных коробах.

Арсений снял пальто и передал дворецкому. Я осталась в сером тюремном платье и казённом плаще, выданном на станции. Мокрый подол оставлял на каменном полу грязные полукружья.

– Неонила Андреевна, – сказал князь, – решение уже принято.

– Вами. Не Милой.

– Осмотр проведёт Вельский. Ратникова будет при нём.

– Милолика видела, как эта женщина поставила куклу на стол.

Лица слуг сделались неподвижными. Никто не смотрел на меня прямо. В таком доме ненависть умела пользоваться хорошими манерами.

– Тогда спросим Милолику, – предложила я.

Неонила спустилась на одну ступень.

– Вы не имеете права произносить её имя.

– А вы не имеете права отвечать вместо неё.

Арсений взглянул на меня. На станции мы договорились, что девочка может отказаться. Сейчас ему предстояло выяснить, распространяется ли условие на случай, когда отказ облегчает жизнь всем взрослым.

– Эвлалию поместить в комнату у старой мастерской, – распорядился он дворецкому. – У двери охрана. Вызовите доктора.

– А ребёнок? – спросила Неонила.

Сверху что-то загремело.

По лестнице покатился деревянный волчок. Он ударился о перила, перескочил через две ступени и полетел мне прямо в лицо.

Я успела заслониться ладонью. Игрушка стукнула по запястью и упала на камень, продолжая крутиться.

На площадке второго этажа стояла девочка.

Худая, бледная, с тёмной косой через плечо. Правую руку она держала в белой перевязи, прижав к груди. На левой осталась короткая пеньковая верёвка, которой был раскручен волчок.

– Милолика! – ахнула Неонила.

– Я промахнулась, – сказала девочка. – Хотела в нос.

Арсений поднялся на первую ступень.

– Спустись, пожалуйста.

– Чтобы она посмотрела, как я теперь уродливо ем?

Вопрос предназначался отцу, но глаза Милолики не отрывались от моего лица.

Я подняла волчок. Простая хорошая работа: буковое тело, стальной стержень, медное кольцо для устойчивости. На боку осталась вмятина от ступени.

– В нос не стоит, – сказала я. – Волчок потеряет равновесие. Для таких целей лучше брать деревянный шар.

Дворецкий издал странный кашель. Неонила побледнела ещё сильнее.

Милолика прищурилась.

– Вы смеётесь надо мной?

– Нет. Объясняю устройство.

– Я знаю, как он устроен.

– Тогда понимаете, почему мне жаль волчок.

Она начала спускаться. Неонила попыталась взять её под здоровую руку, но девочка отстранилась. Арсений тоже не двинулся навстречу. Это далось ему заметно труднее, чем обезвредить птицу.

Милолика остановилась на расстоянии двух шагов.

На правой щеке у неё виднелись три тонкие розовые полосы. Уже зажившие порезы от осколков. Перевязь поддерживала предплечье слишком высоко, плечо было приподнято, шея напряжена. Если носить так ещё месяц, к травме кисти добавятся боли в плече.

– Папа привёз вас чинить меня? – спросила она.

– Я не чиню людей.

– А что делаете?

– Помогаю вернуть движения. Иногда учу делать привычные вещи другим способом.

– У меня ничего не двигается.

– Этого я пока не знаю.

– Доктор знает.

– Значит, он поможет проверить.

Она посмотрела на Арсения.

– Если я скажу нет, её увезут?

Князь выдержал паузу.

– Сегодня она останется в доме в любом случае.

Честный ответ. Не самый утешительный, зато не перекладывал на ребёнка решение о моей судьбе.

– Тогда осматривайте, – сказала Милолика. – Я докажу, что это бесполезно.

– Осмотр можно прекратить в любой момент.

– Вы уже говорили это папе?

– Заставила записать в протокол.

У девочки дрогнули губы. Не улыбка, но её близкий родственник.

Доктора ждали около часа. Мне позволили вымыться в маленькой ванной при комнате, куда меня поселили, и принесли чистое серое платье без тюремных меток. Окно не открывалось, снаружи на двери встал охранник. Я не возражала. После фургона горячая вода и миска густой похлёбки выглядели почти неприличной роскошью.

Комната находилась рядом с мастерской. Сквозь стену доносилось мерное тиканье, хотя часы на каминной полке стояли. В доме работал какой-то большой механизм.

Доктор Марк Вельский приехал к вечеру. Высокий светловолосый мужчина вошёл в детскую с кожаным саквояжем и недовольством человека, которого вызвали не лечить, а защищать уже сделанное.

– Ратникова не врач, – сообщил он вместо приветствия.

– С этим мы согласны, – ответила я.

– Тогда не понимаю, зачем вы здесь.

– Я тоже. Но раз князь решил проверить странную идею, предлагаю не тратить время на взаимные оценки.

Марк посмотрел на Арсения.

– Она и на суде говорила иначе. После взрыва кричала, кусалась и уверяла, что не знает собственного чертежа.

– Мне известно, – коротко сказал князь. – Проведите осмотр вместе.

Детская была приспособлена под долгую болезнь. Рядом с кроватью стоял столик с лекарствами, у окна кресло, на спинке несколько перевязей. Рояль закрывали чехол и стопка книг. Игрушек почти не осталось. После взрыва их, вероятно, убрали без спроса.

Милолика села за низкий рабочий стол. Неонила заняла место рядом, Арсений остался у двери. Восемь глаз следили за каждым моим движением.

– Сначала снимем перевязь, – сказал Марк.

Он подошёл к девочке, но я подняла руку.

– Милолика, позволишь?

– Что именно?

– Доктор снимет перевязь. Я пока не прикоснусь.

Она кивнула.

Марк работал аккуратно. Под белой косынкой оказалась лёгкая лубковая шина, обмотанная мягким полотном. Когда он развязал тесёмки, девочка отвернулась к окну.

Правая кисть была отёчной и бледнее левой. Шрам пересекал ладонь от основания большого пальца к запястью, на тыльной стороне виднелись следы двух небольших разрезов. Пальцы лежали полусогнутыми и казались чужими, приставленными к тонкому предплечью.

Я не стала говорить, что видела хуже. Для человека его собственная травма не делается легче от чужой беды.

– Кости? – спросила я.

– Переломы второй и третьей пястных, – ответил Марк. – Сопоставлены. Один осколок повредил срединный нерв и сухожилие сгибателя. Сухожилие сшито. Рана закрылась без нагноения.

– Когда сняли жёсткую фиксацию?

– Четыре дня назад. Я разрешил осторожные пассивные движения через неделю.

– Через неделю после снятия?

– Через семь недель после операции.

Я присела напротив Милолики.

– Рука холодная бывает?

– Всегда.

– Ночью боль какая: колет, жжёт или тянет?

– Словно в пальцы набили мелкого стекла.

Нервная боль. Не каприз и не слабая воля.

– Какие пальцы?

Она коснулась левой рукой большого, указательного и среднего.

– Эти. Иногда половина четвёртого.

Распределение срединного нерва совпадало.

Я попросила таз с тёплой водой, два кусочка ткани и шёлковую кисточку из швейной корзины Неонилы. Пока служанка приносила воду, сравнила цвет ногтей и капиллярный ответ: мягко нажала на ногтевую пластину и посчитала, как быстро возвращается розовый цвет.

– Теперь закрой глаза, – попросила я девочку. – Я буду касаться здоровой и больной руки. Говори, где чувствуешь и чем именно.

– А если совру?

– Получим бесполезную запись и завтра повторим.

Она закрыла глаза.

На мизинце чувствительность сохранилась почти нормально. На указательном Милолика путала кисточку с кусочком ткани. Большой палец не ощущал лёгкое прикосновение, но от более сильного давления девочка вздрагивала.

– Больно? – спросил Арсений от двери.

Милолика открыла глаза.

– Я сама скажу.

Он сжал губы и отступил на полшага.

Следующей была температура. Я опустила один кусочек ткани в тёплую воду, другой оставила сухим. Девочка различала тепло на ладони, но хуже на кончиках пальцев. Кровообращение работало. Нерв передавал хотя бы часть сигналов. Это не обещало быстрого восстановления, но давало направление.

– Теперь движение, – сказал Марк. – Не вижу смысла откладывать.

Он поддержал запястье и осторожно начал разгибать указательный палец.

Милолика побелела.

– Стоп, – сказала я.

– Я не достиг даже половины допустимого угла.

– Она перестала дышать.

– После операции всегда больно.

– Боль не означает, что нужно двигаться вслепую. Милолика, где болит?

Девочка показала на шрам у основания ладони.

Я попросила её сначала пошевелить пальцем самой. Ничего заметного не произошло, но сухожилие под кожей напряглось.

– Ещё раз. Не сильнее. Просто представь, что хочешь поцарапать стол подушечкой пальца.

На этот раз ноготь дрогнул на долю миллиметра.

Арсений подался вперёд.

– Он двинулся.

– Сократилась мышца, – поправила я. – Это хороший знак. Но пока только знак.

Марк проверил движение сам, удерживая остальные пальцы.

– Сгибатель работает, – признал он. – Слабо.

– После шести недель покоя иначе быть не может. Насколько срослись кости?

– На снимках...

Он остановился. Рентген здесь, видимо, существовал, но был редкостью.

– Последний снимок делали двенадцать дней назад. Костная мозоль достаточная. Я опасаюсь разрыва шва на сухожилии.

– Обоснованно. Поэтому начнём не с силы. Снимем лишнее напряжение, будем поддерживать запястье и двигать пальцы в безопасном диапазоне.

– Механизмом?

– Сначала руками. Потом лёгкой шиной с регулируемой тягой. Никаких сильных пружин.

Марк скрестил руки.

– Вы называете шину другим словом и выдаёте за открытие.

– Нет. Я предлагаю записать исходные углы, отёк, чувствительность и то, что Милолика способна делать в быту. Через неделю повторим. Если станет хуже, вы окажетесь правы не по должности, а по результату.

Он посмотрел на меня внимательнее.

– Чем измерять угол?

– Транспортиром, двумя деревянными планками и заклёпкой. Завтра сделаю.

– Под охраной, – напомнил Арсений.

Я повернулась к нему.

– Инструменты по описи. Я помню.

Милолика всё ещё держала глаза закрытыми.

– А когда я снова смогу играть?

Никто не ответил сразу. На закрытом рояле лежала пыльная полоска там, где раньше стояли ноты.

– Не знаю, – сказала я. – Может быть, движения хватит для простых вещей, но не для быстрой игры. Может быть, вернётся больше. Сейчас рано решать.

Неонила недовольно качнула головой. Ей хотелось надежды, которую можно завернуть в красивую бумагу.

Девочка открыла глаза.

– Все говорят «скоро».

– Это слово ничего не измеряет.

– А что измеряет?

– Конкретная вещь, которую ты хочешь делать сама.

Она задумалась. Неонила предложила письмо, Марк ложку. Арсений молчал.

– На моём школьном платье семь пуговиц, – сказала Милолика. – Маленьких. Неонила теперь застёгивает их за меня.

– Милочка...

– Я хочу сама. Все семь.

Я оценила размер пуговиц, который она показала пальцами здоровой руки.

– Хорошая цель. Не на завтра. И не обещаю ровно через месяц. Но будем проверять по одной.

– А если не получится?

– Подберём другой способ застёгивать. Цель не в том, чтобы рука красиво выглядела. Цель в том, чтобы платье слушалось тебя.

Милолика впервые позволила мне коснуться предплечья. Я поддержала запястье, пока Марк накладывал шину свободнее прежнего и опускал перевязь ниже, чтобы плечо не тянуло вверх.

Осмотр занял почти два часа. Мы записали окружность кисти, движение каждого пальца, участки сниженной чувствительности и виды боли. Марк забрал лист с собой, пообещав утром прислать копию операционной записи. Он не стал союзником, но хотя бы перестал смотреть на меня как на уличную шарлатанку.

Арсений проводил его до двери. Неонила отправилась за лекарством.

Мы с Милоликой остались у стола одни. Охранник стоял снаружи, так что условие князя формально не нарушалось.

Девочка медленно подтянула к себе волчок, который кто-то принёс из холла. Левой рукой проверила погнутый стержень.

– Вы правда ничего не помните? – спросила она.

– О жизни Эвлалии ничего.

– Даже моего дядю Феликса?

– Нет.

– Он вам доверял.

Это прозвучало не как обвинение. Скорее как деталь, которую она долго хранила одна.

– Откуда ты знаешь?

– Я слышала, как он сказал вам: «Если передумаете, будет поздно». А вы ответили, что уже поздно.

В коридоре послышались шаги Арсения.

Милолика накрыла волчок ладонью и быстро спросила:

– Тогда скажите, Эвлалия. Вы помните лицо человека, который положил бомбу в мою балерину?

Глава 4. Винт с чужой резьбой

Глава 4. Винт с чужой резьбой

Арсений услышал вопрос дочери.

Он остановился в дверях детской, положив руку на медную ручку. Милолика не обернулась. Её здоровая ладонь всё ещё накрывала помятый волчок.

– Я не помню, – ответила я. – Если Эвлалия видела этого человека, её воспоминаний у меня нет.

– Удобно, – сказал князь.

– Сегодня мне это уже объясняли.

Милолика посмотрела на отца.

– Дядя Феликс ей доверял.

– Откуда ты взяла?

– Слышала их разговор.

Арсений вошёл и присел рядом с дочерью. Не навис, не потребовал смотреть на него. Он положил ладони на край стола, оставив между ними свободное место.

– Когда?

– За два дня до праздника. У лестницы в зимний сад.

– Что ещё они сказали?

Милолика повторила фразу о позднем решении. Больше она не помнила или не хотела вспоминать. Арсений не стал вытягивать подробности. Только попросил сообщить, если в памяти появится что-нибудь ещё.

– Вы верите ей? – спросила девочка.

– Верю, что она слышала разговор.

– А Эвлалии?

Он поднял глаза на меня.

– Нет.

Ответ причинил меньше, чем мог бы. Арсений не обещал справедливость, чтобы успокоить дочь, и не превратил моё спасение на станции в доказательство святого характера. В его недоверии хотя бы сохранялась последовательность.

– Уже поздно, – сказал он Милолике. – Неонила ждёт тебя.

– Вы опять будете решать без меня?

– Мы будем разбирать обломки. Не взрыватель.

– У кукол всё равно есть руки.

Девочка встала. Правую руку она придерживала левой, не надевая перевязь. На пороге остановилась.

– Я хочу увидеть балерину потом.

Арсений побледнел.

– Нет.

– Она моя.

– От неё почти ничего не осталось.

– Поэтому вы храните её в сейфе?

Они смотрели друг на друга с одинаковым упрямством. Милолика первой отвела глаза и вышла. Охранник пропустил Неонилу, которая поспешила за ней.

– Она права, – сказала я.

– В чём именно?

– В том, что вы решаете, когда ей можно встретиться со своим страхом.

– Вы знакомы с ней несколько часов.

– Этого хватило, чтобы заметить: Милолика не любит, когда её нет в комнате, где обсуждают её жизнь.

Арсений снял со стола волчок и поставил на полку.

– Вы не будете использовать дочь против меня.

– Я не собираюсь использовать ребёнка. Ни против вас, ни ради своего оправдания.

– Тогда оставьте воспитание мне.

– С удовольствием. Но восстановление потребует её участия, а не послушания.

Он ничего не ответил. Просто приказал следовать за ним.

Старая мастерская находилась через коридор от моей комнаты. Два окна выходили в зимний сад, третье было заложено стеклянными кирпичами. Вдоль стен стояли шкафы с инструментами и небольшие токарные станки. Здесь работал Феликс, догадалась я по мужскому сюртуку на крючке и раскрытой записной книжке, которую никто не решился убрать.

Посреди комнаты ждал стол, застеленный белым полотном.

Арсений открыл принесённый стальной ящик. Замок был сложным, ключ висел у него на цепочке под жилетом. Изнутри он достал небольшие свёртки и разложил их по номерам.

Остатки балерины.

Я не притронулась к ним сразу.

– Где нашли Феликса?

– Возле окна. Он успел оттолкнуть Милолику и закрыл её собой.

– Балерина стояла на столе?

– Да. Между ними.

– Значит, основная волна пошла в сторону окна. Стол сохранился?

– Столешница. Основание разбило.

– Мне понадобятся фотографии комнаты и схема расположения обломков.

Арсений достал снимки, сделанные после взрыва. На них стояли мерные линейки, каждый крупный фрагмент был обозначен табличкой. Я разложила карточки по порядку.

Заряд находился в нижней части корпуса. Не очень большой, но фарфоровая юбка превратилась в десятки режущих осколков. Взрыватель закрепили под музыкальным цилиндром, как в снегире.

– Мне нужен уголь или мягкий карандаш, – сказала я. – Бумага. Лупа. Калибры для резьбы. И никто не прикасается к деталям без отметки.

– Вы отдаёте приказы в моём доме.

– Я составляю опись. Можете назвать это просьбой, если так легче.

Арсений сам открыл шкаф. Инструменты лежали в ящиках по размеру и назначению. Никакой пыли, перепутанных отвёрток или затупленных резцов. На каждой полке стояла карточка с перечнем.

Он принёс нужное и подвинул журнал.

– Ответ к утру.

– Какой ответ?

– Есть ли на обломках след чужой работы.

– Я дам наблюдения. Ответ может занять дольше.

– Завтра Корнев забирает часть деталей на государственную экспертизу.

– Тогда до утра.

Снаружи охранник запер дверь. Арсений остался внутри.

Я начала с нумерации: обводила фрагменты, записывала размеры и положение на фотографии. Через два часа они перестали казаться грудой металла.

Корпус балерины собирали на тонких винтах двух типов. Старые держали внешнюю оболочку. Их головки были украшены крошечной розеткой, резьба шла редко. Винты внутреннего ударного узла выглядели иначе.

Я выбрала один пинцетом и положила рядом с внешним.

– Калибр номер двенадцать.

Арсений подал пластину с зубчатыми прорезями. Я примерила первый винт. Он вошёл в старую дюймовую мерку. Второй подошёл к более частой метрической.

– На вашей мануфактуре оба стандарта, – напомнила я. – В мастерской Эвлалии какой использовался?

– Старый. Отец Ратниковой покупал станки в Англии. Но новые винты она получала от нас.

– Для каких заказов?

– Для большого выставочного автомата и серии учебных моделей.

Я записала.

– То есть происхождение не доказано. Только разное время сборки.

– Почему разное?

– Мастер не станет ставить внутрь винт другого стандарта, если собирает механизм целиком. Это требует менять метчик и инструмент. Возможно, если закончились детали. Но здесь один метрический винт вогнан в старое отверстие силой.

Я показала сорванные первые витки.

Арсений проверил калибром сам. Потом взял лупу.

– Резьбу действительно смяло.

– Это тот же приём, что в снегире. Кто-то открывает готовый корпус, устанавливает дополнительный узел и закрывает тем, что есть под рукой.

– Или Ратникова создаёт одинаковую видимость поздней переделки.

– Для этого ей пришлось бы заранее знать, что вторую птицу найдут после её ареста.

Он отложил лупу.

– Сообщники существуют.

– Существуют. Но если Эвлалия хотела взорвать балерину, зачем ей вообще оставлять след чужого винта? Она могла сделать посадочное место правильно.

– Чтобы на суде сказать то, что вы говорите сейчас.

Я вздохнула.

– Вы хороший инженер, Арсений Леонидович. Но как следователь вы влюблены в одну версию.

– Не называйте это любовью.

– Согласна. Для любви в ней слишком мало сомнения.

Он посмотрел на меня так, будто решал, вывести ли из комнаты. Потом вернулся к фотографиям.

Мы работали дальше.

На одном внутреннем фрагменте под копотью сохранилась синяя полоса. Сначала я приняла её за эмаль с юбки, но пигмент сидел в царапине и имел жирный блеск.

– Растворитель есть?

Арсений принёс две подписанные бутылочки. Я смочила ткань спиртом и провела рядом со следом. Синяя краска внешней пластины начала растворяться. Полоса осталась.

– Полировальная паста, – сказал он.

– С мелким абразивом. Ею чистили деталь до установки.

– У Ратниковой была синяя паста.

Он открыл опись мастерской. Я нашла строку: зелёная окись хрома, красный крокус, пемзовая мука. Синей не значилось.

– Следствие могло не записать использованный остаток, – заметила я.

– Или мастерская получила пасту вместе с нашими деталями.

– Опять ничего окончательного.

– Вы разочарованы?

– Нет. Разочарование появляется, когда ждёшь удобного результата.

К полуночи у нас было два наблюдения: чужой стандарт резьбы и отсутствующий в описи состав. Не оправдание, но уже больше, чем подозрение.

Служанка принесла поздний ужин. Арсений ел стоя у шкафа, не переставая читать записи.

– Вы всегда работаете до ночи? – спросила я.

– Когда нужно.

– Ответ человека, который не знает разницы между привычкой и необходимостью.

– А вы знаете?

Вопрос попал точнее, чем он мог предполагать. В прежней жизни я гордилась тем, что оставалась в мастерской последней. Пока не выяснила, что мой бывший муж подал нашу разработку как собственную, а я даже не заметила, когда он вынес копии. Полезность часто служила мне уважительной причиной не поднимать голову.

– Не всегда, – признала я. – Поэтому спрашиваю.

Арсений налил мне чай. Не приказал служанке, не подвинул чашку с видом благодетеля. Просто поставил рядом, где я могла взять, не касаясь обломков.

– Мой брат тоже не умел останавливаться, – сказал он. – Последние месяцы почти жил на мануфактуре.

– Что он искал?

– Потери в точном цехе. Несовпадение накладных.

– И общался с Эвлалией.

– Судя по словам Милолики.

– Вы не знали?

– Феликс имел право выбирать знакомых без моего разрешения.

– Но сейчас вы сказали это так, будто он должен был доложить.

Арсений опустил чашку.

– Мы с братом спорили перед его смертью. Он обвинял меня в том, что я контролирую завод лучше, чем собственную семью. Я считал, что он увлёкся красивой теорией о хищениях.

– Теперь теория выглядит менее красивой.

– Теперь он мёртв.

В этих словах не было просьбы о сочувствии. Я не стала его предлагать. Мы сидели по разные стороны стола, и между нами лежала обгоревшая рука фарфоровой куклы.

Арсений достал из папки фотографию чертежа, показанную на станции.

– Это не копия, – сказал он. – Оригинал в комиссии. Эксперт подтвердил бумагу и чернила из вашей мастерской.

Я провела карандашом вдоль схемы, не касаясь снимка.

– Часть линий оборвана краем листа. У вас есть продолжение?

– Лист нашли таким.

На фотографии спусковая тяга уходила вправо, затем обрывалась. Я положила чистую бумагу и попробовала представить логичное продолжение.

Рука двинулась раньше мысли.

Дуга. Отверстие под ось. Короткая отметка допуска. Рядом маленькая буква «Э», которую я не собиралась писать.

Карандаш выпал из пальцев.

Арсений сравнил снимок и мой рисунок.

– На станции вы продолжили иначе.

– Там я видела только часть схемы. Здесь больше деталей.

– Вы помните.

– Нет.

– Вы рисуете без раздумья.

– Память движения не равна памяти намерения. Пианист может сыграть пьесу, пока не вспомнит, где учил её. Руки Эвлалии знают линию. Я не знаю, зачем она её проводила.

– Устройство предназначено для удара по капсюлю. Какое ещё намерение возможно?

Я заставила себя снова посмотреть на схему.

– Сценический механизм. Сигнальный хлопок. Стартовый пистолет. Замок, который разбивает стеклянную ампулу. Ударник не всегда означает бомбу.

– Но этот оказался в бомбе.

– Да.

Признать было тяжелее, чем спорить. Эвлалия создала принцип. Кто-то воспользовался им или она сама согласилась на использование. Моё тело принадлежало не невинной бумажной героине, которую достаточно отмыть от обвинений.

Арсений сел напротив.

– Если Ратникова знала часть замысла, вы будете продолжать защищать её?

– Я защищаю не Эвлалию. Я разделяю вопросы. Она сделала чертёж? Похоже, да. Она установила заряд? Не доказано. Хотела убить Феликса и Милолику? Не знаю. Если смешать всё в одно слово «виновна», настоящий убийца получит удобную ширму.

– А если ширма и есть убийца?

– Тогда точные факты приведут к ней лучше вашей ненависти.

Он взял обгоревшую фарфоровую ладонь. Большой палец у куклы был отбит.

– Вы говорите о ненависти так, будто это недостаток измерительного прибора.

– В расследовании так и есть. В жизни она, вероятно, помогает вам вставать по утрам.

Арсений осторожно вернул фрагмент на его контур.

– Ненависть помогает не забыть цену ошибки.

– А сомнение помогает не заставить другого заплатить её дважды.

За дверью сменился охранник. Мы услышали короткий разговор, скрип сапог, поворот ключа.

Арсений собрал фотографии в папку.

– На сегодня достаточно. Утром Корнев получит ваши записи.

– Винт оставим отдельно. Его нужно сравнить с партиями третьего цеха.

Я положила метрический винт в маленькую стеклянную чашку и накрыла листком с номером. Синяя полоса на фрагменте получила соседний номер. Деньги, найденные в мастерской, лежали запечатанным пакетом в ящике. Никто к нему не притрагивался.

Арсений проверил окно, шкафы и попросил охранника проводить меня в соседнюю комнату. Дверь мастерской запер сам, ключ оставил на цепочке.

Я не успела лечь. Через четверть часа тиканье за стеной сбилось.

Один из проверочных молоточков ударил дважды вместо одного.

Затем раздался звон стекла.

Я бросилась к двери.

– Откройте! В мастерской кто-то есть!

Охранник сначала потребовал отойти, потом услышал скрежет за стеной. Ключа у него не было. Он послал второго постового за князем.

Арсений прибежал без сюртука, в одной белой рубашке и жилете. Открыл замок, вошёл первым.

Комната выглядела почти так же. Окна закрыты. Шкафы заперты. Белое полотно на столе не сдвинуто. Пакет с деньгами лежал в ящике. Фотографии и чертёж остались на месте.

Разбилась только стеклянная чашка.

Я наклонилась над осколками.

Метрического винта среди них не было.

Арсений поднял взгляд на тёмное вентиляционное отверстие под потолком.

– Никто не входил через дверь.

– Значит, в вашем доме есть другой путь, – сказала я.

Из глубины стены донёсся короткий металлический щелчок.