Текст книги "Попаданка-Кукольница: Заводное Сердце Князя! (СИ)"

Автор книги: Бэлла Чудова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Глава 20. Память дерева

Глава 20. Память дерева

Сгоревшая книга молчит. Дерево, если его не бросили в ту же печь, иногда оказывается разговорчивее людей.

Утром Гордей привёз из третьего цеха шесть сборочных форм. Они выглядели как грубые деревянные туловища без голов и рук. На таких болванках мастера подгоняли внутренние рамы кукол: прикладывали пластины, отмечали отверстия, проверяли, не цепляет ли пружина корпус.

– Книги заказов забрали до опечатывания, – сказал Гордей. – Ящики с бумагами вынесли через угольный двор. А формы никому не понадобились.

Он поставил последнюю болванку на стол малой мастерской. По бокам шли тёмные следы от латунных скоб, на груди остались проколы разной глубины.

Фаддей уже собирал фонограф у окна. Арсений присутствовал под надзором чиновника, хотя формально не мог участвовать в делах мануфактуры. Корнев назвал это домашним осмотром улик. Всеслав назвал бы нарушением, но его не пригласили.

Я провела ногтем по нижнему краю первой формы.

– Здесь насечки.

Гордей наклонился. В древесине виднелись две короткие линии, затем промежуток и ещё четыре.

– Мастера часто отмечают размер, – сказал он.

– Не так. Размер ставят на торце, чтобы видеть в стойке. Эти метки скрываются под корпусом.

Фаддей подошёл с увеличительным стеклом.

– Эвлалия помечала серии, когда не доверяла накладным.

– Ты знал? – спросила я.

– Видел на театральных куклах. Одна черта означала обычный корпус. Две рядом – двойную стенку для дополнительного механизма.

Арсений взял вторую форму.

– Здесь три пары.

– Не три пары, – сказал Фаддей. – Две пары и номер заказа между ними.

Они одновременно потянулись к стеклу. Мила была права: пользой мужчины тоже умели соревноваться, только делали это с более серьёзными лицами.

Я разложила формы по размеру и срисовала насечки. Правая рука быстро устала, поэтому карандаш держала левой, не касаясь ожога основанием ладони. Буквы выходили кривыми. Фаддей молча переворачивал болванки, Арсений записывал цифры в чистую таблицу.

На четырёх формах повторялся знак двойного корпуса. Рядом стояли номера: семнадцать, двадцать один, двадцать один снова, тридцать четыре.

– Почему один номер дважды? – спросил Корнев.

– Два одинаковых корпуса в одной партии, – предположил Гордей.

– Или оригинал и замена, – сказала я.

Фаддей нашёл на торце едва заметную букву «Р» с раздвоенным хвостом.

– Реле, – произнёс Гордей. – Мы получали списанные железнодорожные реле для пружин и контактов. Дешёвый металл, но хорошая медь. Партии отмечали буквой.

Арсений сверился с сохранившимся складским перечнем.

– Номер двадцать один проходил как двести реле с северной ветки. После разборки из них должны были сделать заводные птицы для лечебниц.

– А сделали двойные корпуса, – сказала я.

– Не обязательно все, – возразил Корнев. – Насечки доказывают намерение мастера. Не содержимое отправленных ящиков.

Я подняла форму к свету. На внутренней выемке сохранилась белая крошка.

– Мел.

Гордей потёр её пальцем.

– В цехе мы пользуемся красным разметочным порошком. Белым маркируют лечебные учреждения.

Арсений нашёл в перечне получателя.

– Лечебница Леокадии Ордынцевой. Благотворительная партия.

Имя было мне знакомо. Леокадия осматривала Милу после взрыва вместе с Марком, а позже спорила с ним о состоянии нерва. Руфина состояла попечительницей её лечебницы.

– Едем туда, – сказала я.

Чиновник у двери кашлянул.

– Князю запрещено покидать дом.

– Я помню, – ответил Арсений.

Он произнёс это без раздражения, что было хуже.

Корнев решил взять меня, Фаддея и Гордея. Перед отъездом Арсений передал мне таблицу.

– Не входите на склад без управления.

– Это просьба или приказ?

– Просьба.

Я взяла лист.

– Учитесь быстро.

– Учитель настойчивый.

Наши пальцы коснулись бумаги с разных сторон. Он отпустил первым.

Лечебница Ордынцевой занимала светлый каменный дом на окраине города. Во дворе дети в одинаковых серых пальто катали обруч. При виде закрытого экипажа они остановились, но Леокадия вышла навстречу прежде, чем служитель успел нас объявить.

Она была высокой женщиной лет пятидесяти, с коротко остриженными седыми волосами и руками, испачканными фиолетовыми чернилами.

– Если вы привезли ещё одну комиссию, оставьте её в экипаже, – сказала она Корневу. – Прошлая перепутала операционную с кладовой и опечатала бинты.

– Нам нужны записи о благотворительных игрушках, – ответил он.

– Тогда вы ошиблись дверью меньше.

В кабинете Леокадия выслушала объяснение, не перебивая. Когда Гордей упомянул двойные корпуса, она сняла очки.

– Вы хотите сказать, что через мою лечебницу провозили механизмы для бомб?

– Хотим проверить, – сказала я. – Игрушки могли подменить после вашего осмотра.

– Или до него.

Она встала.

– Я не позволю защищать моё имя догадками. Пойдёмте в архив.

Архив находился в подвале рядом с прачечной. Там было тепло, пахло крахмалом и влажной бумагой. Леокадия сама нашла книгу поступлений за нужный месяц.

В ней числились четыре ящика заводных птиц и кукол. Их приняли, осмотрели внешне, затем отправили на благотворительный железнодорожный склад для распределения по школам и приютам.

– Вскрывали корпуса? – спросила я.

– Нет. Проверяли, нет ли острых краёв, отслаивающейся краски и мелких деталей. Мы не разбираем каждую игрушку.

– Кто доставлял?

Леокадия провела пальцем по строке.

– Мануфактура Дымарских. Принимала старшая сестра. На следующий день я подписала акт.

– А увозили?

– Депо попечительского общества княгини Руфины. Здесь должна быть отдельная накладная.

Накладной на месте не оказалось.

Мы просмотрели соседние папки. Фаддей нашёл её под другим месяцем. Бумага была сложена дважды, в левом углу виднелось масляное пятно.

При отправке из лечебницы стояли четыре ящика. На железнодорожный склад прибыли тоже четыре, но их вес изменился. Два стали легче, один тяжелее почти на пуд.

– Может быть ошибка весов, – сказал Корнев.

– Три разных изменения в одной партии? – спросила Леокадия. – Тогда на складе вместо весов стоял пьяный медведь.

Гордей показал на номера пломб.

– Эти ставили в лечебнице?

– Да. У нас знак чаши со змеёй.

На двух ящиках номера совпадали. На других вместо чаши в накладной значилась звезда благотворительного депо.

– Их подменили между воротами лечебницы и отправкой по железной дороге, – сказала я.

Корнев перечитал маршрут.

– Сначала груз приняли в депо Руфины. Там он простоял ночь. Утром его отвезли на склад.

Леокадия резко закрыла книгу.

– Руфина знала?

– Пока мы знаем только место, – ответила я.

– Она попечительница. Без её подписи ничего не движется.

– Подпись здесь не её.

Внизу стояло имя управляющей депо, Аграфены Луковой. Разрешение на перевозку выписал Всеслав Дымарский как представитель мануфактуры.

Корнев попросил не делать выводов до опроса обоих.

Леокадия посмотрела на меня.

– Вы защищаете княгиню?

– Нет. Не хочу подарить виновному ошибочное обвинение. Если мы сейчас назовём Руфину, человек с её бланками и чужой подписью успеет исчезнуть.

Она постучала очками по столу.

– Разумно. Ненавижу разумные ответы, когда речь о детях.

– Я тоже.

Мы проверили ещё шесть партий. Схема повторялась трижды: игрушки осматривали в лечебнице, затем часть ящиков получала новые пломбы в благотворительном депо. Маршруты каждый раз утверждал Всеслав. Аграфена подписывала приём.

Фаддей нашёл внизу одной накладной мелкую помету: «комната С-4».

– Складская комната? – спросил он.

– У нас нет такой, – сказала Леокадия. – Подвал делится по названиям, не по номерам.

Гордей нахмурился.

– На мануфактуре комнаты хранения обозначают буквами. «С» – северный корпус.

– Четвёртая комната? – уточнила я.

– Её закрыли после пожара пять лет назад. Там старая вентиляция и газовые рожки. Сейчас держат списанное.

Корнев переписал адрес и опечатал архивную папку. Леокадия настояла, чтобы копии остались у неё.

– Если ваши бумаги снова исчезнут, мои будут ждать, – сказала она.

На обратном пути Фаддей сидел напротив меня. Экипаж качало на замёрзшей колее. Гордей держал формы между коленями, будто вёз неловких деревянных пассажиров.

– Ты не помнишь этих насечек? – спросил Фаддей.

– Узнала логику, не память.

– Эвлалия начала метить корпуса после того, как в накладных появились лишние партии. Говорила, дерево надёжнее бухгалтеров.

– Почему не рассказала тебе больше?

Он посмотрел в окно.

– Мы тогда поссорились. Я хотел уйти из театральных заказов и делать часы. Она считала, что я бросаю мастерскую, когда стало опасно.

– Бросил?

– Да.

Ответ прозвучал без оправдания.

– Потом вернулся, но было поздно. Её уже арестовали.

Я провела пальцем по насечке на ближайшей форме. Чужая женщина оставила отметки, потому что не доверяла бумаге. Теперь другая женщина читала их её рукой. В этом не было мистики, только привычка мастера не надеяться на память там, где можно сделать зарубку.

В Серебряном ключе нас встретила Милолика.

Она сбежала по лестнице, но остановилась у последней ступени, увидев Корнева. Правая рука была в ортезе, ремешки застёгнуты аккуратно.

– Нашли?

– Нашли маршрут, – сказала я. – Не виновного.

Гордей перенёс формы в классную комнату, где было светлее. Арсений выслушал отчёт стоя. При имени матери лицо его не изменилось. При имени Всеслава стало жёстче.

– Аграфену нужно взять под охрану, – сказал он Корневу.

– Мои люди уже едут в депо.

– А комнату С-4?

– Осмотрим после получения ордера.

– К тому времени она будет пуста.

– Если я войду без ордера, защита объявит находки подброшенными.

Милолика ходила вокруг форм.

– Они все были внутри кукол?

– На них кукол собирали, – объяснил Гордей. – Как платье примеряют на манекен.

Она коснулась одной болванки левой рукой, потом правой. Указательный палец прошёл по углублению.

– Здесь что-то царапается.

Я наклонилась. В боковой щели, куда обычно входила ось плеча, белел тонкий край.

Фаддей подал пинцет. Я не смогла уверенно сжать его правой рукой, поэтому Милолика удержала форму, а он вытянул узкую костяную пластину.

На одной стороне был вырезан номер партии. На другой мелкими буквами:

«Северный корпус. Комната С-4. Вторая дверь за прессом».

Корнев забрал пластину в платок.

Арсений посмотрел на дочь.

– Как ты заметила?

Мила подняла правую руку.

– Пальцем.

Она улыбнулась, а потом прочитала надпись ещё раз.

– Теперь вы не можете сказать, что не знаете, какую дверь искать.

Глава 21. Живая рука

Глава 21. Живая рука

На столе лежали семь пуговиц, и Милолика смотрела на них как на личных врагов.

Марк пришёл рано, ещё до того, как Корнев получил ордер на комнату С-4. Он привёз измерительную ленту, тонкие деревянные палочки и новый лист наблюдений. За две недели таблица распухла от цифр, пометок и Милиных рисунков на полях. Возле самых неприятных упражнений она изображала виселицы.

– Сегодня без подсказок, – сказал Марк.

– Таисия останется? – спросила Мила.

– Останется, но не поможет.

Девочка уселась за стол. На ней было учебное платье с широким рукавом, который Ненила заранее подвернула выше ортеза. Арсений стоял у окна, делая вид, что читает письмо. За одну страницу он не перевернул лист ни разу.

Я сняла с Милиной кисти рамку и проверила кожу. Под ремешками не было красноты, рубец оставался мягким, отёк за последние дни уменьшился. Большой палец по-прежнему двигался хуже остальных и не чувствовал лёгкого прикосновения у основания.

Марк коснулся кожи кончиком ватной нити.

– Здесь?

– Почти нет.

– А здесь?

– Чувствую.

Он отметил границу.

– Чудес не случилось, – сказал он. – Нерв восстанавливается медленно. Но чувствительная зона стала шире.

– Насколько? – спросил Арсений.

– На толщину вашего карандаша. Не устраивайте по этому поводу парад.

– Я не собирался.

Милолика повернулась к нему.

– Собирался.

Я тоже так думала.

Первой пробой было сгибание пальцев без тяги. Мила положила предплечье на валик, расслабила плечо и медленно согнула указательный. Затем средний. Движение среднего получилось короче, но ноготь прошёл по ткани сам.

Марк проверил сопротивление, едва касаясь пальца.

– Сила небольшая. Не давить.

– Я знаю, – сказала Мила. – Таисия повторяет это чаще молитв.

– Потому что мышцы не становятся послушнее от титула.

Следующим был деревянный ключ. Раньше Мила удерживала его зажатым между ладонью и пальцами с помощью ортеза. Теперь Марк положил ключ поперёк кисти без тяг.

– Подними на ширину пальца, – сказал он. – Не выше.

Она сомкнула указательный и средний. Большой палец едва помогал сбоку. Ключ оторвался от салфетки, качнулся и остался в руке.

Арсений перестал притворяться, что читает.

Мила удерживала ключ три счёта. На четвёртом он упал.

– Я могла дольше, – сказала она.

– Могла уронить раньше, – ответил Марк. – Запишем три.

– Четыре.

– На четвёртом он лежал на столе.

Она вздохнула и согласилась на три.

Пуговицы мы пришили к плотной полосе ткани. Первые две были крупными, следующие три меньше, последние почти как на форменном платье. Петли шли от свободных к тугим.

Мила застегнула первую, затем вторую. На третьей большой палец соскользнул. Она остановилась, встряхнула плечом и начала снова. Третья прошла в петлю.

Четвёртая потребовала двух попыток. Девочка прижала ткань левой рукой, подцепила край указательным и протолкнула пуговицу средним.

Пятая не поддалась.

– Хватит, – сказал Марк.

– Я не закончила.

– Закончили мышцы.

– Осталось три.

– Осталось на следующий контроль.

Мила сердито посмотрела на полоску. Потом сама разжала пальцы и положила руку на валик.

Это было не менее важным движением, чем четыре пуговицы.

Марк записал результат.

– Устойчивая положительная динамика. Два пальца сгибаются самостоятельно, захват слабый, но появился. Чувствительность большого пальца неполная. Нагрузку увеличиваем временем, не весом.

Арсений сложил письмо.

– Сегодня будет ужин.

– Сегодня и без того будет ужин, папа.

– Особый. Я приглашу музыкантов.

– Не надо.

Он растерялся.

– Почему?

– Потому что это не конец. И я не хочу, чтобы все смотрели на мою руку, пока я ем.

Арсений открыл рот, но остановился. Я видела, как в нём борются отец, князь и организатор выставок. Победил тот, кто в последние дни учился задавать второй вопрос.

– Чего ты хочешь?

Мила посмотрела на деревянные формы у стены.

– Сделать новый тренажёр. Не такой, как у больных. Красивый.

– Какой? – спросила я.

– Сад. Чтобы пальцами поворачивать ключи, а цветы поднимались. И чтобы за каждую пуговицу открывалась одна дорожка.

– Семь дорожек?

– Семь.

Я подала ей чистый лист.

– Тогда сначала чертёж. Размеры, движения и то, что будет служить сопротивлением.

– Я не умею считать шестерни.

– Научишься.

Арсений подошёл к столу.

– После осмотра комнаты С-4.

– Таисия поедет? – спросила Мила.

– Да. С Корневым и мной, если управление снимет ограничение на несколько часов.

Марк захлопнул журнал.

– Вы оба никуда не поедете, пока госпожа Ратникова не даст рукам отдых, а Милолика не пообедает. Я врач, и сегодня моя власть ещё не отнята семейным советом.

К полудню ордер так и не пришёл.

Корнев прислал записку: прокурор требовал дополнительное обоснование связи комнаты с убийством Мартова. Арсений ходил между кабинетом и прихожей, каждые четверть часа спрашивая, не прибыл ли посыльный.

Мы с Милой занялись садом.

Она нарисовала прямоугольный ящик, семь дорожек и центральное дерево. Каждый поворот деревянного ключа должен был поднимать цветок. Ключи различались толщиной: от широкого, который легко удержать, до узкого, требующего работы большого пальца.

– Последний пока не смогу, – сказала Мила.

– Поэтому он будет последним.

– А если не смогу никогда?

– Тогда изменим ключ. Упрямая конструкция не должна выдавать себя за судьбу.

Она покосилась на Арсения, который снова прошёл по коридору.

– Это можно сказать папе?

– Он уже слышит.

Арсений остановился.

– Я услышал слово «упрямая».

– Мы обсуждали конструкцию, – невинно сказала Мила.

Для подъёма цветов требовались кулачки на общей оси. Я объяснила, как неровный круг превращает вращение в движение вверх. Мила предложила сделать лепестки из тонкой кожи, чтобы они раскрывались не сразу.

– Передаточное число будет слишком большим, – сказал Арсений из-за её плеча.

– Вы всё-таки участвуете? – спросила я.

– Я лишь заметил ошибку.

– Полезное начало.

Он сел напротив. Чиновник домашнего надзора устроился у двери и через несколько минут тоже начал смотреть на чертёж.

Мы спорили о размере шестерён. Арсений хотел одну надёжную ось, я настаивала на съёмных секциях, чтобы увеличивать сопротивление постепенно. Мила потребовала, чтобы цветы двигались в разном порядке.

– Если все поднимаются одинаково, это строй, а не сад, – сказала она.

В итоге сделали семь отдельных кулачков и общую ручку, которую можно было заменить ключами разной толщины. Арсений считал зубья. Я отмечала точки нагрузки. Мила решала, где вырастут роза, мак и почему-то репейник.

– Он цепкий, – объяснила она.

Ненила принесла чай и остановилась на пороге. Её взгляд прошёл по трём склонённым головам, задержался на руке Милы и стал мягче.

– Поставьте поднос, – сказал Арсений, не поднимая глаз. – И найдите в кладовой тонкую кожу зелёного цвета.

– Для листьев? – спросила она.

– Для репейника, – ответила Мила.

Так мы просидели до вечера. Я не называла это семьёй. Некоторые вещи ломаются, если дать им имя до того, как они научились держать собственный вес.

Фаддей приехал вместе с Гордеем. Они привезли набор маленьких шестерён и известие, что управление отложило осмотр до утра.

– Значит, есть время собрать первый привод, – сказал Фаддей.

Арсений посмотрел на ящик деталей.

– Это имущество мануфактуры?

– Моё. Вы ведь предпочитаете ясное происхождение каждой гайки.

– После последних событий это полезная привычка.

Мы перенесли работу в мастерскую. Мила правила большим столом, распределяя детали. Фаддей быстро понял рисунок и предложил пружинный возврат. Я возразила: пружина даст слишком резкий толчок слабым пальцам. Арсений предложил противовес.

– Небольшой мешочек с дробью, – сказал он. – Его вес можно менять.

– Вот теперь вы полезнее лицом, – заметила Мила.

Фаддей рассмеялся так громко, что чиновник заглянул внутрь.

К ужину на доске поднялся первый деревянный стебель. Он качнулся, застрял на половине и упал набок.

– Великолепно, – сказал Арсений.

– Он сломан, – возразила дочь.

– Зато теперь понятно, где.

Мила посмотрела на него с удивлением. Потом улыбнулась.

После еды Ненила увела её перевязывать руку. Марк разрешил сегодня только контроль, без дополнительной работы.

Я осталась у стола, сортируя детали. Фаддей закрыл дверь не до конца и положил передо мной лист с наброском фасада.

На вывеске было написано: «Ратникова и Яровец. Механические устройства».

– Что это? – спросила я.

– Мастерская в столице. Я нашёл помещение рядом с техническим училищем. Два этажа, двор, отдельная комната для приёма заказчиков.

– Для театральных кукол?

– Для всего. Игрушки, часы, твои приспособления для рук. После оправдания станешь совладелицей. Не наёмной мастерицей.

Я провела пальцем по нарисованному окну.

– Вы уверены, что оправдание будет?

– Нет. Поэтому договор составлен так, чтобы помещение перешло тебе, даже если слушание затянется. Я устал однажды опоздать.

В его предложении не было клетки. Была работа, собственность и дверь, ключ от которой принадлежал бы мне.

– Мне нужно подумать.

– Я не прошу отвечать сегодня.

За спиной скрипнула половица.

Арсений стоял у входа. В руках он держал расчёты противовеса.

– Хорошее предложение, – сказал он.

Фаддей повернулся.

– Я тоже так считаю.

– Милолика просила показать ей шестерню завтра утром, – сказал Арсений мне. – Если вы будете свободны.

Слишком ровный голос. Слишком правильная дистанция.

– Буду.

Фаддей забрал пальто и ушёл. В мастерской остались только мы и чиновник за дверью.

Арсений положил расчёты на стол.

– Я не знал, что Яровец готовит договор.

– Теперь знаете.

– Вам нужна собственная мастерская.

– Да.

Он кивнул, будто подтверждал сумму в ведомости.

– Я не вправе просить вас остаться в Серебряном ключе. Даже после отмены приговора это прозвучит как продолжение сделки.

– Вы вчера уже объяснили, что условия прекратятся.

– Объяснил плохо.

Я ждала. Он провёл пальцем по краю чертежа, не касаясь моего.

– Я хочу, чтобы у вас был выбор, – сказал Арсений. – Настоящий. Доход, работа, дом, возможность уйти от меня без потерь.

– А потом?

– Потом я хотел бы получить право попросить вас остаться.

– Право не выдают комиссии.

– Значит, придётся заслужить.

Он сказал это без княжеской уверенности. Как человек, который впервые согласился начать движение с малого и не требовал обещания результата.

Снаружи послышался стук копыт. Чиновник вошёл с запечатанным конвертом.

– Ордер получен. Осмотр комнаты С-4 назначен на восемь утра.

Арсений взял бумагу, но смотрел на меня.

– До утра у вас есть время решить только одно, – сказал он. – Поедете ли вы туда по собственной воле?

– Поеду.

– Тогда это не приказ.