Текст книги "Попаданка-Кукольница: Заводное Сердце Князя! (СИ)"

Автор книги: Бэлла Чудова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава 34. Механизм без хозяйки

Глава 34. Механизм без хозяйки

Ремень над нижней платформой продолжал двигаться после отключения пара.

Не быстро. Тяжёлый главный вал делал последние обороты по инерции, и кожаная лента ползла через шкив, каждый раз подтягивая цепь подъёмника. Под платформой кричал человек.

– Главный тормоз! – крикнул Арсений.

– Не хватит! – отозвался Крестовский. – Вал нагрет, колодка скользит.

Дым уже спускался с галереи. Внутри стен трещала изоляция. Кабельные каналы переносили огонь из архива в соседние цеха быстрее открытого пламени: снаружи кирпич оставался целым, а за ним горели сухие деревянные короба.

Я добралась до нижней платформы через боковую лестницу. Одного рабочего прижало бедром к ограждению опрокинутым ящиком. У второго правая рука попала между тягой и поперечиной. Цепь не перерезала кожу, но сдавила предплечье. Пальцы быстро синели.

– Имя? – спросила я.

– Егор.

– Пальцами шевельнуть можешь?

– Не чувствую.

Тянуть руку было нельзя. Пока цепь держала, резкое освобождение могло повредить сосуды и нервы сильнее самого зажима.

Арсений спрыгнул на площадку.

– Что нужно?

– Поднять тягу на один зуб и удержать. Потом я выведу локоть по дуге. Не рвите цепь.

– Пар отключён.

Я посмотрела на медленно ползущий ремень.

– Привод остался. Снимите ленту с рабочего шкива и заведите на холостой. Будем тянуть вручную.

Крестовский понял раньше остальных.

– Получится ворот. Четверо на нижний конец, двое держат обратный ход.

– И храповик, – сказал Арсений. – Без него платформа упадёт, когда люди перехватят ремень.

Он не полез к каждому узлу сам. Назвал слесарей, поручил одному поставить собачку храповика, другому сбросить ремень багром. Рабочие выполнили. Через минуту лента висела большой петлёй, связанная с барабаном подъёмника, но не с главным валом.

– По моему счёту, – сказала я.

Четверо потянули.

Тяга поднялась на половину зуба. Егор застонал.

– Стоп. Не отпускать.

Я поддержала его кисть правым предплечьем, чтобы не сгибать своё запястье. Левой рукой взяла выше повязки, не касаясь ожогом металла. Локоть рабочего требовалось сначала подать к телу, затем повернуть наружу.

– Егор, не помогай. Дай мне вести.

– Я не чувствую.

– Поэтому не помогай.

Арсений опустился рядом и поддержал плечо мужчины.

– Ещё четверть зуба, – сказала я.

Ремень натянулся. Цепь ослабла. Я вывела локоть, затем предплечье. Кожа была цела, пульс у запястья вернулся слабым толчком.

– Готово. Опускайте медленно.

Егора передали двум рабочим. Я закрепила его руку на доске и велела не растирать пальцы. Второго человека освободили домкратом из-под ящика. Он мог двигать стопой, но на бедре быстро росла гематома.

– Оба к Марку, – сказал Арсений. – И пересчитать нижнюю смену.

– Уже считают, – ответила Прасковья из дыма. – Не хватает троих из кабельной бригады.

Арсений посмотрел на лестницу.

– Таисия, вы выходите с ранеными.

– Нет.

– Здесь пожар.

– Я заметила. У троих электриков могут быть ожоги и поражение дымом. Если хотите спорить, сначала найдите их.

Его лицо стало знакомо сосредоточенным.

– Левый кабельный канал, – сказал он Крестовскому. – Я беру двоих. Прасковья проверяет раздевалку. Госпожа Ратникова остаётся у центральной лестницы и принимает найденных.

– Это компромисс?

– Предел моего влияния.

– Разумный.

Мы разошлись.

Первого электрика вывели через четыре минуты. Он был в сознании, кашлял и держался за обожжённое плечо. Второго нашли у распределительного щита без чувств. Я уложила его на пол, проверила дыхание и велела не поднимать на ноги. Третий сам выполз из канала, ругая Всеслава и новую проводку.

Пожарная команда протянула рукава от двора. Вода ударила слабо и через несколько секунд закончилась.

– Давления нет! – крикнул брандмейстер.

– Насосная остановлена вместе с паром, – ответил Крестовский.

– Есть городской водовод.

– В северной стене, но затворы закрыты со времён старой фабрики. Никто не знает, где ручной пуск.

– Я знаю, – сказала Руфина.

Она стояла у частной лестницы. Один из чиновников уже показывал ей путь во двор. Лицо было в копоти, на голых руках остались красные следы от решётки.

Арсений вышел из кабельного канала с третьим электриком.

– Матушка, уходите.

– Под старой насосной два затвора. Сначала северный, затем нижний перепуск. Если открыть наоборот, вода уйдёт в турбинный колодец.

– Покажите Крестовскому на плане.

– На плане нет прохода. Его заложили после наводнения.

– Тогда объясните.

– Ты не поймёшь по словам.

Это могло стать старым спором. Арсений посмотрел на рабочих, на пустые рукава и на мать.

– Ведите. Крестовский идёт с вами. Я следом.

Руфина спустилась в северный подвал.

Я должна была остаться у лестницы. Через минуту сверху рухнула часть кабельного короба, и проход к двору заполнился искрами. Раненых уже вынесли. Последняя бригада уходила через сборочный корпус. Я взяла фонарь и пошла за ними в подвал.

Воздух там был холоднее. Вода за кирпичной стеной гудела, будто рядом проходил поезд. Первый затвор представлял собой колесо на ржавом винте. Крестовский и Арсений повернули его вдвоём. На третьем обороте из трубы ударила вода и заполнила пожарный стояк.

Сверху закричали, что давление появилось.

– Нижний перепуск, – сказала Руфина. – Иначе через две минуты сорвёт соединение.

Второй рычаг находился за низкой аркой. Крестовский не смог войти: на проход упала железная решётка. Руфина прошла боком.

– Вернитесь, – сказал Арсений.

– Если не открыть, вода затопит котельную, а не архив.

– Я пройду.

– У тебя плечи шире.

Она исчезла за аркой. Послышался металлический удар, затем скрежет рычага.

Вода в стене изменила голос. По стоякам пошёл поток. Сверху зашумели распылители, установленные ещё до электрической линии. Огонь ответил шипением.

Руфина вернулась к арке.

В этот момент над ней обрушилась обгоревшая балка.

Арсений успел отдёрнуть её за руку, но нижний конец прижал правую ногу княгини к каменному полу. Она не закричала. Только резко вдохнула и попыталась вытащить ногу.

– Не двигайтесь, – сказала я.

– Уходите. Затвор открыт.

– Очень своевременный приказ.

Я пролезла под решёткой. Балка лежала ниже колена, стопа сохраняла правильное положение. Под тканью быстро проступала кровь, но тяжёлого размозжения я не увидела. Поднимать руками было бесполезно.

– Нужен винтовой домкрат, – сказала я.

– Он у платформы, – ответил Арсений.

– Долго.

Руфина схватила меня за рукав.

– Таисия. Люди наверху.

– Их выводят. А вы снова предлагаете решить, чья жизнь дешевле.

– Моя, если из-за меня потеряете время.

– Цену сегодня не вы назначаете.

Арсений нашёл обрезок рельса у стены. Просунул под балку, подложил кирпич как опору.

– Рычагом поднимем на несколько линий, – сказал он. – Вы выведете ногу.

– Сначала подложим клин, – ответила я. – Если рельс сорвётся, прижмёт сильнее.

Крестовский подал через решётку два деревянных башмака. Арсений надавил на рельс. Балка поднялась. Я забила первый башмак правым каблуком, затем второй.

– Ещё немного.

Он изменил хват. На виске выступила кровь: падающая щепа рассекла кожу. Я не стала отвлекать его вопросом, на который и так видела ответ.

Щель выросла. Руфина попыталась вытащить ногу и побледнела.

– Стоп. Не тяните прямо. Пятку ко мне, носок наружу.

– Я знаю, как устроена моя нога.

– Сегодня удивительно много людей уверены в этом. Делайте.

Она подчинилась. Я поддержала голень под тканью и вывела её по свободной дуге. Арсений отпустил рельс только после того, как мы оказались за аркой.

Крестовский и я подняли Руфину. На правую ногу она не наступала. Арсений хотел взять её на руки, но мать оттолкнула плечом.

– Под руку. Я не умерла.

– Это мы уже установили, – сказала я.

Мы вышли в сборочный корпус.

Вода била из потолочных распылителей и стекала по остановившимся птицам. Латунные крылья блестели в копоти. Архивная галерея горела открытым пламенем, но огонь больше не перескакивал в третий цех. Пожарные рукава наполнились. Людей по списку нашли всех.

Во дворе снег таял на лицах.

Милолика сидела в санитарном экипаже, прижав футляр Феликса к левому боку. Ремень оставался застёгнут. Корнев стоял рядом и держал протокол приёма.

– Я передала ему только после двух подписей, – сказала Мила.

– Правильно.

Она увидела Руфину на носилках.

– Бабушка жива?

– Жива. Нога повреждена, Марк сейчас посмотрит.

– Она открыла воду?

– Да.

Мила не попросилась к ней. Только кивнула и положила правую руку на колени. Выбор встречи оставался не сегодняшним.

Пожар тушили до рассвета. Сгорела верхняя треть семейного архива, два кабельных короба и часть демонстрационной линии. Третий цех, книги открытых счетов и рабочие мастерские сохранились. Мануфактура стояла мокрая, обесточенная и без управляющего. Утром мастера сами распределили дежурства, проверку балок и выдачу жалованья из страховой кассы.

Механизм продолжил жить без хозяина.

Через девять дней Особая техническая комиссия снова открыла публичное заседание.

Я сидела на прежнем месте, только исполнение приговора больше не обсуждалось. На левом запястье оставался браслет без цепи. После пожара меня перевели под надзор в лечебницу комиссии: отдельное дело Эвлалии ещё не было закрыто. Правая кисть работала в ортезе, левая ладонь зажила достаточно, чтобы обходиться тонкой повязкой.

Арсений находился среди свидетелей, не за столом технического совета. На виске белела узкая полоска пластыря. Милолику не вызывали. Её телеграмму и схему приняли как документы, но десятилетнего ребёнка освободили от публичного рассказа.

Корнев представлял доказательства без торжества.

Фрагменты цилиндра Феликса лежали в запечатанном футляре. Фаддей подтвердил отсутствие монтажных швов и совпадение голоса с тремя подлинными записями. Рядом находился стенографический протокол единственного воспроизведения, подписанный девятью свидетелями.

Из благотворительного управления изъяли закрытую книгу, которую Руфина предлагала мне в павильоне. В ней стояли партии Ольховой, платежи людям Всеслава и запись о прекращении заказов Эвлалией до взрыва. Исправленная дата на конверте перестала быть единственным доказательством её отказа.

Два платёжных кода вернули следствие к прежним «несчастным случаям» на складе. Семьям двух погибших караульных передали деньги через контору Всеслава в те же дни, когда исчезли их показания о вскрытых ящиках. Старые дела соединили с новой книгой и свидетельством приказчика.

Дежурный врач лечебницы признал, что предупредил Руфину о риске ранней дозы морфия для сердца Феликса. Он исполнил её письменное распоряжение и затем подписал ложную копию журнала. Оригинал назначения нашли в его домашнем сейфе.

Рабочие говорили о подменённых партиях, ночных платформах и приказах уничтожать формы. Аграфена Лукова повторила показания. Гордей пришёл с рукой на перевязи и принёс разъёмную рукоять напильника.

К полудню прокурор перечислил новые обвинения.

Всеславу предъявили организацию незаконных перевозок, подделку голоса Феликса, убийство Савелия Мартова, два связанных эпизода гибели складских свидетелей, покушение на Милолику и рабочих, а также попытку уничтожить архив.

Руфине предъявили контрабанду, сокрытие доказательств, давление на свидетелей и умышленное ускорение смерти Феликса. До суда она оставалась в закрытой лечебнице под охраной из-за перелома голени.

Председатель Сафронов поднял последний лист.

– Комиссия установила: Эвлалия Ратникова изготавливала незаконные скрытые полости по закрытым заказам, но прекратила работу и пыталась предупредить Феликса. Взрыв автомата и смерть людей на выставке организованы без её участия. Поддельная запись послужила основанием ошибочного приговора.

Я слушала собственное имя и не пыталась решить, кому именно принадлежит облегчение.

– Приговор по делу о взрыве отменить, – продолжил Сафронов. – Эвлалию Ратникову по обвинению в убийстве и диверсии оправдать.

В зале заговорили. Фаддей закрыл глаза. Арсений не двинулся, но его рука разжалась на спинке скамьи.

Сафронов постучал карандашом.

– Материалы об изготовлении тайников выделены в отдельное производство. Заседание по нему состоится завтра. До решения госпожа Ратникова остаётся под надзором комиссии.

Браслет всё ещё лежал на моём запястье.

Но обвинения во взрыве на нём больше не было.

Глава 35. Право на своё имя

Глава 35. Право на своё имя

На следующий день прокурор спросил, считаю ли я Эвлалию Ратникову невиновной.

– Во взрыве? Да.

– Во всём, что установило следствие.

– Нет.

Он явно ожидал другого ответа. После вчерашнего оправдания удобнее было бы выбрать одну из двух женщин: чудовище, которым Эвлалию сделали на первом суде, или безупречную жертву, которую требовалось вернуть публике. Живой человек между этими версиями помещался плохо.

Заседание проходило в меньшем зале. Газетчиков оставили за дверью. За столом сидели Сафронов, двое судебных чиновников и технический эксперт. Корнев принёс закрытую книгу. Фаддей держал письмо Эвлалии о прекращении заказов. Арсений находился на скамье свидетелей, не ближе остальных.

Демьян стоял у моей двери. На левом запястье оставался браслет без цепи.

– Что именно вы признаёте? – спросил прокурор.

– Эвлалия изготавливала скрытые полости, достаточно прочные для опасных грузов. Первые могли служить театру. Позднее формулировки заказов стали яснее. Она не знала всей сети, но понимала, что тайники нужны не для бумажных цветов.

– Откуда вам известно, что она понимала?

– Из её книг и писем. Она требовала доплату за герметизацию и усиленные замки. Прятала заказы от Фаддея. Хранила ключ от сейфа так, чтобы даже он не нашёл без её решения. Люди скрывают не то, что считают обычной работой.

Фаддей не отвёл глаз.

– Однако вы просите освободить её от наказания, – сказал прокурор.

– Я прошу назначить наказание за сделанное, а не за удобный чужой взрыв.

Сафронов перелистнул закрытую книгу.

– Здесь отмечено, что за пять недель до праздника Эвлалия отказалась от заказов. Затем она передала Феликсу номера партий.

– Да. Она остановилась поздно, но остановилась. Попыталась предупредить человека, который мог вывести сеть наружу. Это не отменяет тайников. И тайники не превращают её в убийцу.

Прокурор подошёл к столу с инструментами, изъятыми в Старых рядах.

– Вы говорите о прежней Эвлалии в третьем лице. Почему?

В первом суде она три недели изображала безумие, пыталась съесть обвинительный акт и называла себя посланницей святой. Теперь любой честный ответ звучал не менее невероятно.

– Потому что её решений я не помню. Я очнулась в её теле в арестантском фургоне и назвала себя Таисией. Вы можете счесть это последствием травмы, болезнью или ложью. Но судите поступки по документам. Не по тому, насколько удобно вам моё объяснение.

– Вы отказываетесь от имени Эвлалии Ратниковой?

Я посмотрела на её тонкие пальцы. Теперь они были и моими: правая кисть в ортезе, на левой ладони бледный новый рубец поверх старых следов резца.

– Нет. Это имя принадлежит женщине, которая создавала игрушки, испугалась, ошиблась и всё-таки попыталась остановиться. Я не стану присваивать её хорошие работы и отдавать ей только вину. Но меня зовут Таисия.

Сафронов что-то записал на полях.

– Суд рассматривает действия, не устройство души, – сказал он.

– Наконец мы согласны.

Уголок его рта дрогнул. Прокурор не оценил.

Приговор занял одну страницу. За изготовление и сокрытие неучтённых специальных полостей Эвлалии назначили два месяца заключения и денежное взыскание. Срок исчисляли с первого дня ареста. Три недели следственной тюрьмы, этап, домашнее содержание и последующая комиссия превышали назначенный срок. Штраф покрывался из двенадцати тысяч рублей, изъятых после взрыва; остаток возвращали мастерской.

– Освободить в зале, – прочитал Сафронов.

Демьян подошёл с ключом.

– Левую руку, – сказал он по привычке.

Я протянула. Замок щёлкнул, железо раскрылось.

На коже осталась светлая полоса. Никакой торжественной музыки не последовало. За дверью кашлянул газетчик, чиновник уронил перо, кто-то попросил открыть окно.

– Куда вы теперь? – спросил Демьян.

Вопрос оказался сложнее приговора.

– Сначала к Милолике.

– Сопровождение не требуется.

– Знаю.

Я сняла браслет сама и положила на стол.

В тот же день гражданская палата удовлетворила моё ходатайство об имени. В реестре осталось примечание «прежде Эвлалия», но основная строка теперь читалась: «Таисия Ратникова». Бумага не объясняла, как я попала в этот век. Зато больше не требовала откликаться на имя только потому, что его выбрали до меня.

Через три недели Милолика застегнула седьмую пуговицу.

Не с первого раза.

Мы занимались в восстановленной классной комнате Серебряного ключа. После пожара здесь заменили два окна и сняли слуховую трубу из стены. На учебной планке были пришиты семь пуговиц разного размера. Мила держала ткань левой рукой, правой подводила край петли указательным и средним пальцами. Большой помогал сбоку, но чувствовал давление хуже остальных.

Первые три она застегнула быстро. На четвёртой остановилась, встряхнула плечо и положила руку на валик.

– Перерыв, – сказала я.

– Я не устала.

– Тогда пять спокойных вдохов тебя не обидят.

– Обидят, но переживу.

После перерыва появились пятая и шестая. Седьмая была маленькой, с низким краем. Петля дважды соскользнула. На третьей попытке Мила слишком сильно согнула запястье, и я коснулась карандашом стола.

– Сброс.

Она отпустила ткань.

– Осталась одна.

– Именно поэтому не стоит портить шесть предыдущих.

Мила подождала, пока дрожь уменьшится. Взяла планку снова, повернула её по диагонали и нашла угол, при котором большому пальцу не требовалось сильное движение. Пуговица прошла в петлю.

Семь.

Она не подняла руки над головой и не спросила, стала ли прежней. Провела пальцами по ряду, проверяя каждую.

– Последнюю я почти не чувствую, – сказала она.

– Чувствительность может возвращаться долго. А может остаться неполной.

– Но она застёгнута.

– Да.

– Значит, сегодня этого достаточно.

Марк, наблюдавший у окна, записал время, число попыток и боль два из десяти. Потом официально разрешил ей хвастаться.

Ненила принесла письмо из закрытой лечебницы.

На конверте стояла фамилия Руфины. Княгиня ожидала суда, передвигалась с костылями и просила разрешить встречу с внучкой без чиновников и адвокатов.

Мила прочитала письмо сама. Правой рукой держала только нижний край, левую использовала для листа.

– Я обязана пойти, потому что она открыла воду? – спросила она.

– Нет.

– А потому что она бабушка?

– Тоже нет.

– Папа не рассердится?

Арсений стоял в дверях. Раньше он ответил бы до того, как она закончила вопрос.

– Это не моё решение, – сказал он.

Мила сложила письмо.

– Тогда пока не пойду. Я хочу помнить, что она спасла фабрику от огня. И всё равно сердиться за дядю. Вместе пока плохо получается.

– Можно не торопить, – сказала я.

– Письмо выбросить?

– Как хочешь.

Она положила конверт в верхний ящик стола.

– Пусть лежит. Я решу потом.

В тот же день в чертёжной мануфактуры подписали новый устав.

После предъявления обвинений Руфине попечительская палата отменила отзыв полномочий Арсения и передала ему наследственные паи по завещанию отца. Вместе с его личной долей они составляли контрольный пакет. Он мог вернуть прежнее управление одним голосованием.

Вместо этого Арсений передал пакет рабочему кооперативу и техническому совету из выборных мастеров, инженеров и представителя страховой кассы. За собой оставил рабочий пай и один голос без права единоличного запрета.

Прасковья трижды заставила нотариуса переписать пункт о жалованье правления.

– У нас механизм без хозяйки, а не без счёта, – сказала она.

– Именно поэтому вы в совете, – ответил Арсений.

Из столицы ему предложили восстановить место в Императорской технической комиссии и принять придворную должность советника по промышленной безопасности. Он отказался от должности, но согласился давать открытые заключения как инженер кооператива.

– Почему? – спросила я, когда последний чиновник ушёл.

– При дворе мне снова придётся доказывать, что фамилия даёт право решать за людей. Здесь я могу получать от Прасковьи исправленный расчёт три раза в день.

– Вас привлекает опасность.

– Видимо, это семейное.

Он посмотрел в сторону классной комнаты, где Мила показывала Нениле семь пуговиц.

– Некоторые семейные привычки можно выбирать.

Фаддей ждал нас в Старых рядах.

Мастерскую Эвлалии очистили после пожара и снятия печатей. На полу ещё лежали меловые контуры инструментов. Возле окна стоял новый длинный стол, который Фаддей заказал без согласования и потому считал подарком судьбы самому себе.

– Для школы нужен хороший стол, – заявил он. – И мастер фонографов. Я готов стать техническим партнёром, если в договоре будет запрещено князьям переставлять мои инструменты.

– Я не трогаю чужие инструменты, – сказал Арсений.

– Вы переставляете людей. На исправление уйдёт дольше.

Арсений принял удар спокойно.

– Справедливое условие.

Фаддей передал мне проект договора. Равные доли в учебной мастерской, отдельная касса, право каждого выйти с оплатой своей части. Никаких билетов, зарубежных паспортов и предложений спасаться.

– Название оставим «Ратникова и Яровец»? – спросил он.

– На вывеске школы будет «Механическая школа Эвлалии Ратниковой». Она придумала половину учебных моделей и заплатила за свои ошибки больше, чем следовало.

– А в договоре?

– Таисия Ратникова и Фаддей Яровец.

Он посмотрел на меня внимательно. Потом кивнул.

– Хорошее имя, мастер.

И протянул руку. Я пожала её правой, не снимая ортеза. Рукопожатие получилось неловким и деловым. Именно таким ему следовало быть.

Фаддей забрал договор к нотариусу. Мила убежала с Ненилой выбирать цвет кожи для нового сада. В мастерской остались мы с Арсением.

Он положил на стол ещё одну папку.

– Прежде чем вы откроете, скажу: это не условие.

– После такой фразы внутри обычно находится условие мелким почерком.

– Я проверил трижды.

В папке лежала купчая на мастерскую и соседнее помещение. Долги Эвлалии были погашены из средств, которые семья Дымарских получила по её незаконным заказам. Собственником значилась Таисия Ратникова. Ни залога, ни права семьи пользоваться комнатами, ни пункта о браке.

– Это возвращение, а не подарок, – сказал Арсений. – Если вы сочтёте сумму неверной, назначьте своего оценщика.

– Уже лучше.

– Вы можете жить здесь, продать, открыть школу, выгнать Яровца за плохое поведение. Моего согласия не требуется.

– Фаддея выгнать трудно. Он знает запасную дверь.

Арсений улыбнулся, но остался стоять напротив. Не приблизился, пока я читала последнюю страницу и ставила подпись.

Я закрыла папку.

– Купчую приняла.

– Тогда второй вопрос с ней не связан.

Он вынул из кармана небольшое кольцо без крупного камня. Гладкий золотой ободок, внутри выгравирована тонкая ветка с семью листьями. Не семь идеально открытых цветов. Просто листья разного размера.

– Таисия Ратникова, вы согласитесь стать моей женой?

Ни должности, ни дома, ни защиты в вопросе не было. Всё это лежало отдельно, подписанное до него.

– С одним условием.

– Назовите.

– Наш дом никогда не станет механизмом, где один человек назначает всем остальным движение. Ни Миле, ни мне, ни вам. Если кто-то хочет остановиться, выйти или повернуть иначе, мы сначала слушаем.

Арсений посмотрел на старый станок Эвлалии, потом снова на меня.

– Согласен. И если я забуду, вы напомните.

– Не превращайте это в мою постоянную должность.

– Тогда напомним друг другу.

Я протянула правую руку.

– Да, Арсений.

Он не стал надевать кольцо поверх ортеза. Положил его мне на открытую левую ладонь, рядом с новым рубцом, и дождался, пока я сама сомкну пальцы.