Текст книги "Попаданка-Кукольница: Заводное Сердце Князя! (СИ)"

Автор книги: Бэлла Чудова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Глава 9. Проволока под кожей

Глава 9. Проволока под кожей

Спичка вспыхнула за дверью.

Огонь лизнул керосиновую дорожку и побежал по полу. Жандарм ударил плечом в створку, но наружный засов выдержал.

– Наверх! – приказал Арсений. – К окнам выставочной комнаты.

Мы поднялись. Дым ещё не успел заполнить лестницу, зато пламя уже отрезало первый этаж. На улице охрана заметила огонь и била стёкла лавки с фасада. Там керосина налили больше всего. Войти через горящий зал было невозможно.

В выставочной комнате окна не открывались. Старые рамы разбухли от сырости, шпингалеты закисли. Арсений схватил деревянный стул.

– Отойдите.

Он выбил нижнюю часть стекла и обломал острые края ножкой. Снаружи под окном проходил широкий жестяной навес над двором. До него было чуть больше человеческого роста.

– Сначала бумаги, – сказал Корнев.

Конверт с нотами и книгу заказов завернули в пальто жандарма и сбросили на навес. Следом полез следователь. Арсений удерживал раму, пока я перебиралась через подоконник.

Его вчерашняя повязка зацепилась за стекло. Осколок прошёл выше запястья и разрезал рукав.

– Рука.

– Потом.

– Вы зальёте кровью металл и сорвётесь.

Он позволил мне перетянуть предплечье полосой ткани. Порез был неглубоким, но длинным. Вчерашний шрам на ладони снова кровил под платком.

Мы выбрались на навес. Жандармы спустили лестницу со двора. Когда последний человек оказался на земле, огонь прорвался в верхнюю комнату. Стеклянные глаза кукол лопались от жара с короткими хлопками.

Пожарные прибыли быстро. Водяная бочка загремела по мостовой, рабочие протянули рукава. Нижний этаж выгорел, но каменные стены и закрытые шкафы спасли часть мастерской. Подвал залило водой.

Поджигателя не нашли.

Когда пламя сбили, Корнев заставил нас по памяти восстановить последние минуты до запертых дверей. Грузчики выносили опечатанные ящики через фасад. Два жандарма находились во дворе, третий спускался в подвал за книгами. Между мастерской и соседней переплётной лавкой существовал служебный проход, заложенный тонкой доской. Снаружи он выглядел частью стеллажа. Поджигатель знал о нём и заранее ослабил крепления.

На камне у задней двери сохранился круглый след от жестяного бидона. Керосин принесли не в бутылке и не купили в соседней лавке. Для такого количества нужен был большой сосуд и человек, которому не задавали вопросов во дворе, полном охраны.

– Нас хотели убить или уничтожить мастерскую? – спросила я.

Корнев посмотрел на обгоревший первый этаж.

– Двери заперли после того, как вы нашли бумагу. Уничтожение улик не требовало ждать людей внутри.

– Значит, и то и другое.

Арсений снял с уцелевшего гвоздя почерневшую вывеску. Кукла с ключом вместо короны лишилась половины лица.

– Эту лавку строил отец Эвлалии, – сказал он. – Пожар уничтожит не только следы. Он уничтожит всё, к чему она могла вернуться после пересмотра дела.

Я не помнила отца Эвлалии и не чувствовала утраты так, как должна была бы хозяйка. Но обгоревший верстак всё равно причинял боль. Чужую, мою или общую для любого мастера, увидевшего уничтоженный труд.

Кто-то воспользовался тем, что охрана переносила опечатанные вещи во двор, запер обе двери и ушёл через соседний проход. Корнев задержал грузчиков, владельца дома и мальчишек из лавок. Ответа это не давало.

Арсений стоял у экипажа, пока я обрабатывала его порез. Внутри пахло мокрой шерстью и дымом. Рукав пришлось распороть, чтобы не тянуть ткань по ране.

– Вы плохо выполняете указания, – сказал он.

– Какие?

– Я велел выбираться, а не заниматься повязкой у окна.

– Без рабочей руки вы не удержали бы раму.

– У меня две.

– Вторая тоже повреждена.

Я промыла порез спиртом из дорожной аптечки. Арсений напрягся, но не отдёрнул руку.

– Вчера вы спокойно позволили перевязать ладонь, – заметила я.

– Вчера никто не пытался нас сжечь.

– Значит, помощь легче принимать, когда вы не злитесь.

– Я не нуждаюсь в наблюдениях за характером.

– А я не нуждалась в пожаре. День вообще богат на лишнее.

Он почти улыбнулся. Движение было коротким и сразу исчезло.

Я наложила чистую ткань и закрепила узел.

– До утра не работать этой рукой.

– Невозможно.

– Тогда хотя бы не поднимать тяжёлое. Шов не нужен, но края разойдутся, если будете изображать подъёмный кран.

Арсений посмотрел на мою ладонь, которой я придерживала его предплечье.

– Вы не дрожите.

– После опасности дрожу. Во время она мешает.

– На суде вы дрожали.

– На суде была Эвлалия.

Его рука осталась в моей ещё на секунду. Потом он медленно отстранился и застегнул пальто поверх разрезанного рукава.

– Яровец знал о домиках, – сказал Арсений. – После его записки нас заперли в мастерской. Совпадение слишком точное.

– Или письмо заставили подписать инициалами человека, на которого хотят указать.

– Вы защищаете мужчину, которого не помните.

– Я защищаю порядок проверки. Найдите Фаддея и спросите.

– Он скрылся после ареста Эвлалии.

– Возможно, потому что видел, как следствие обращается с её знакомыми.

– Или потому что собирал для неё взрыватели.

– Тогда тем более найдите живым.

Князь открыл дверцу экипажа.

– Вы поедете со мной. Корнев останется на пожаре.

Обратную дорогу мы провели молча. Я смотрела на мокрые улицы Ладограда и думала о семи вырезанных страницах. Арсений держал повреждённую руку на колене, не шевеля. Значит, иногда всё-таки слушал.

В «Серебряном ключе» нас встретила Милолика. Девочка увидела копоть на моём платье и перевязанное предплечье отца.

– Опять взорвалось?

– Пожар, – ответил Арсений. – Мы не пострадали.

– У вас кровь.

– Порез.

Она посмотрела на меня.

– Он говорит «порез», когда больно?

– Обычно говорит «царапина».

Милолика кивнула, словно получила важное подтверждение.

На следующее утро Марк приехал осмотреть Арсения и заодно проверил её руку. После вчерашнего занятия отёк не вырос. Чувствительность не изменилась. Девочка жаловалась на усталость у основания большого пальца, поэтому силовые упражнения отменили.

Я изменила ортез.

Стальную тягу, оказавшуюся слишком резкой, заменила мягкой проволочной дугой. Она не сгибала палец за Милолику. Только удерживала его над поверхностью стола и убирала лишнее трение.

– Похоже на усик жука, – сказала девочка.

– Тогда ты жук.

– Жуки не застёгивают платья.

– Зато отлично цепляются.

Мы начали с фасоли. Крупные бобы лежали на войлоке, чтобы не укатывались. Милолика подводила указательный палец к каждому, прижимала сбоку и сталкивала в чашку. Большой палец почти не участвовал.

После десятого боба я положила на войлок деревянную бусину размером с вишню.

– Попробуй удержать между большим и указательным.

– Они не сходятся.

– Не обязаны сойтись до конца. Бусина заполнит расстояние.

Девочка подвела указательный. Проволочная дуга удержала направление. Большой палец едва заметно напрягся.

Бусина приподнялась над войлоком.

На один удар сердца.

Потом выпала.

Арсений, сидевший у окна с рукой на перевязи, не произнёс ни слова. Вчера он сказал бы «ещё». Сегодня ждал.

– Больно? – спросила я.

– Четыре.

– Жжение?

– Больше тянет.

– Отдохни минуту. Потом решишь, повторять ли.

Милолика покосилась на отца.

– Вы тоже так будете спрашивать?

Арсений ответил после паузы:

– Постараюсь.

Дверь открылась. В мастерскую вошла Руфина Дымарская.

Она была в сером дорожном костюме, перчатки держала в одной руке. Увидев перевязь сына, не ахнула и не бросилась к нему.

– Пожар уже в утренних листках, – сказала она. – Газеты пишут, что осуждённая кукольница пыталась уничтожить мастерскую.

– Она находилась внутри, – ответил Арсений.

– Для хорошей легенды это даже лучше.

Милолика снова взяла бусину.

– Бабушка, я подняла её правой рукой.

Руфина подошла к столу. Посмотрела на ортез, проволоку, чашку с фасолью.

– Покажи.

Девочка повторила попытку. Бусина качнулась, но не поднялась.

– До этого получилось, – быстро сказал Арсений.

Руфина перевела взгляд на него.

– Я не обвиняла её во лжи.

Милолика попыталась в третий раз. Ничего.

– Достаточно, – сказала я.

– Я могу.

– Мышца устала. Сегодня она уже показала, что умеет.

Руфина сняла перчатки и села напротив меня.

– Вы даёте ей надежду.

– Даю задачу и записываю результат.

– Ребёнок не различает одно и другое. Через месяц вы уйдёте, а рука может остаться такой же.

– Через месяц движение не станет полным. Мы это обсудили в первый день.

– Но каждый деревянный шарик обещает больше, чем ваши осторожные слова.

Милолика замерла.

Я отстегнула петлю ортеза и освободила пальцы.

– Надежда может причинить боль, если её продают как гарантию. Но смирение тоже причиняет боль, если его назначают раньше времени.

– Вы рассуждаете о чужом ребёнке.

– Поэтому решение принимают Милолика и врач. Не я, не князь и не семейный совет.

Руфина медленно надела перчатку.

– В нашем доме решения о ребёнке всегда принимала семья.

– Тогда, возможно, пришло время спросить самого ребёнка.

– Я хочу продолжать, – сказала Милолика.

Голос прозвучал ровно. Не ради спора с бабушкой. Она смотрела на свою руку.

Руфина поднялась.

– Продолжай. Только помни, что человек, который помогает тебе, всё ещё может оказаться виновным.

– Я помню.

Княгиня ушла. Арсений проводил её до кабинета. Я сложила фасоль в мешочек, записала время занятия и короткий захват бусины. Милолика ждала, пока Неонила отнесёт чашки.

Когда мы остались вдвоём, девочка спросила:

– Если я скажу что-то про бабушку, папа рассердится?

– Может. Это не означает, что нужно молчать.

– В день взрыва она стояла у балерины.

Я не перебивала.

– Все смотрели подарки. Дядя Феликс спорил с папой у окна. Бабушка наклонилась к столу и поправила кукле юбку.

– Она касалась нижней пластины?

– Я не видела. Мне велели стоять рядом с гостями.

– Кто велел?

– Бабушка. Я хотела посмотреть, что она делает, а она сказала: «Милолика, не мешай взрослым исправлять ошибки».

Девочка потёрла здоровой рукой край ортеза.

– Потом к балерине подошёл дядя Всеслав со своей шкатулкой. А потом музыка началась.

В коридоре приближались шаги Арсения.

Милолика схватила меня за рукав.

– Только не говорите папе, что бабушка хотела меня ранить.

– Я этого не знаю и не скажу.

Дверная ручка повернулась.

– Но о том, что ты видела, молчать нельзя.

Глава 10. Мёртвый говорит шёпотом

Глава 10. Мёртвый говорит шёпотом

– Где стоял рояль?

Милолика повернула картонный прямоугольник длинной стороной к окну.

– Здесь. Но он был закрыт.

– А стол с балериной?

Она поставила маленькую коробочку возле середины комнаты.

Мы не устраивали допрос. После рассказа о Руфине Арсений хотел немедленно вызвать Корнева и задать дочери десяток вопросов. Я предложила сначала восстановить пространство.

Детская, где произошёл взрыв, оставалась закрытой. Входить туда Милолика не хотела. Поэтому мы вырезали из картона стены, мебель и фигурки людей. Девочка сама выбирала цвета. Арсений получил синюю фигуру, Феликс зелёную, Руфина серую. Всеславу досталась жёлтая.

– Почему он жёлтый? – спросил князь.

– У него был жилет такого цвета, – ответила дочь. – Очень некрасивый.

Арсений посмотрел на меня.

– Не ищите скрытого смысла, – сказала я. – Иногда жилет просто некрасивый.

Он сидел рядом, повреждённое предплечье лежало на перевязи. С пожара прошли ночь, утро и половина дня. Марк сменил повязку, воспаления не было. Милолика от занятий отдыхала, но картонные фигуры передвигала левой рукой без труда.

– Начнём до прихода гостей, – предложила я. – Кто был в комнате первым?

Милолика расставила слуг, Неонилу и себя. Потом добавила Эвлалию у стола.

– Она принесла балерину в большом ящике. Дядя Феликс помог снять крышку.

– Эвлалия оставалась рядом?

– Сначала. Потом бабушка попросила её показать механическую птицу дамам у окна.

Фигура Эвлалии переместилась.

– Кто подходил к балерине после этого?

– Лакей. Он поставил ключ на поднос. Потом бабушка.

Серая фигурка встала вплотную к столу.

Арсений молчал. Я видела, как напряглась его здоровая рука.

– Что именно делала бабушка? – спросила я.

– Поправляла юбку. Там кружево завернулось под подставку.

– Она наклонялась надолго?

– Не знаю. Я хотела подойти, но она сказала не мешать взрослым исправлять ошибки.

Я записала слова без толкования.

– Потом?

– Пришёл дядя Всеслав. Он принёс шкатулку для папы и поставил на тот же стол.

Жёлтая фигура оказалась с другой стороны балерины.

– Шкатулка касалась куклы?

– Нет. Наверное. Я смотрела на крышку, там был поезд из серебра.

– Он открывал её?

– Да. Показывал папе часы для стрелок.

Арсений передвинул собственную фигурку ближе к Всеславу.

– Я помню шкатулку. Внутри лежала модель железнодорожного привода.

– Вы отвернулись от Феликса? – спросила я.

– Он стоял у окна. Мы до этого спорили, поэтому держались в разных концах комнаты.

Милолика поправила зелёную фигурку.

– Дядя подошёл к вам, когда Всеслав показывал часы. Вы опять начали говорить тихо и сердито.

– А у стола кто остался?

Девочка посмотрела на план.

– Никто. Потом Эвлалия вернулась, завела балерину и позвала меня.

– Сколько времени кукла была без неё?

– Пока дамы смотрели птицу. Несколько минут.

Руфина и Всеслав имели возможность коснуться корпуса. Лакей тоже. К показаниям ребёнка следовало относиться осторожно: прошло шесть недель, взрыв смешал последовательность. Но две фигуры возле стола были фактом, который прежнее следствие не проверило.

– Почему ты не сказала на суде? – спросил Арсений.

– Меня спрашивали, видела ли я, как Эвлалия ставила куклу. Я видела.

– О бабушке и Всеславе?

– Не спрашивали.

Ответ лёг на стол тяжелее любого обвинения.

Арсений провёл ладонью по лицу.

– Мать могла поправить кружево. Всеслав действительно принёс мне подарок. Ни то, ни другое не доказывает подмену.

– Я и не говорю, что доказывает, – сказала я. – Нужно проверить шкатулку, лакея, время и показания гостей.

– Лакей исчез.

– Тем важнее найти.

Милолика переставила серую фигуру подальше от балерины.

– Бабушка не хотела меня ранить.

Арсений накрыл её левую руку своей.

– Мы пока не знаем, кто хотел. Ты правильно сделала, что рассказала.

– Вы будете на неё кричать?

– Нет.

– А на Всеслава?

– Тоже нет.

– Тогда как вы узнаете правду?

Он посмотрел на картонный план.

– Иногда человек говорит больше, когда на него не кричат.

Милолика удовлетворилась ответом и ушла с Неонилой обедать. Мы с Арсением остались среди бумажной мебели.

– Вы подозреваете мать, – сказал он.

– Я подозреваю всех, кто имел доступ.

– Она создала благотворительное общество, через которое шли птицы и кукольные дома.

– Это ещё одна причина проверить документы, не причина объявить её убийцей.

– Вы удивительно осторожны после вчерашнего разговора.

– Потому что Милолика боится не только преступника. Она боится потерять семью из-за собственных слов.

Арсений поднял серую фигурку.

– Моя мать спасла мануфактуру после смерти отца. Когда кредиторы хотели забрать цеха, она договорилась с банками и сама вела счета. Я знаю её недостатки. Но не представляю у детского стола со взрывателем.

– Родство плохо сочетается с беспристрастностью.

– Вы говорите о женщине, которая может оказаться вам чужой.

– Все в этом мире мне чужие.

Он посмотрел резко.

Фраза прозвучала жёстче, чем я хотела. В прежней жизни оставались сын, друзья, мастерская. Здесь никто не знал Таисию Круглову. Даже руки называли меня другим именем.

– Кроме Милолики, – добавил Арсений.

– Она знает меня несколько дней.

– Этого хватило, чтобы доверить вам то, чего не сказала мне.

Ревность к доверию дочери была неуместной, но понятной.

– Потому что вы сначала защищаете её от ответа, а потом задаёте вопрос.

Он вернул фигурку на план.

– Я проверю мать и Всеслава.

– Не один.

– Корнев получит копию записи. Вы довольны?

– Это не учебное достижение, помните?

– Именно поэтому спрашиваю не вас.

После обеда следователь приехал с бумагой, найденной в мастерской. Семь рядов нот, цифры и фамилия «Яровец». Оригинал пострадал от воды, но чернила сохранились.

Мы разложили рядом музыкальный валик лисы.

На нём было двадцать четыре штифта. Большинство создавали обычную мелодию. Три поднимались отложенным механизмом и давали сигнал Феликса.

Цифры под нотами не совпадали с длиной мелодии.

– Это номера отверстий, – сказала я.

На боковой части валика едва заметно стояли деления. Каждому соответствовало гнездо под съёмный штифт.

– Яровец делал фонографы, – напомнил Арсений. – Зачем кодировать музыку через игрушку?

– Возможно, это не музыка. Инструкция, как поставить иглу на скрытую дорожку.

Корнев пододвинул лупу.

– Внутри лисы цилиндра не было.

– Был серый воск. А фонограф Феликса кто-то разобрал и собрал снова.

Мы перенесли лису и аппарат в мастерскую. Милолику не позвали: работа с хрупким валиком требовала времени, а ей обещали отдых от следствия до вечера.

Фонограф оказался исправен. Ночная медная стружка появилась после замены втулки на режущей головке. Кто-то подготовил аппарат не для прослушивания, а для записи или изменения цилиндра.

Я сняла музыкальный валик лисы. По последовательности нот переставила семь штифтов в указанные гнёзда. Когда последний встал на место, внутри оси щёлкнула пружина.

Торцевая крышка вышла на толщину ногтя.

За ней находился второй валик.

Очень тонкий восковой цилиндр был намотан на металлическую основу под музыкальным. Не в отдельной полости, а внутри самой оси. Мы нашли тайник и всё равно не увидели его.

Корнев поднял руку.

– Никто не включает до фотографирования.

Он вызвал техника комиссии. Цилиндр сняли при свидетелях, измерили, описали повреждения. На поверхности проходила глубокая царапина. Часть канавок была стёрта.

– Игла лисы его не читает, – объяснила я. – Нужен фонограф с малым валом.

– Такой вал стоял здесь, – сказал Арсений.

Фаддей Яровец, вероятно, изготовил не только тайник, но и аппарат для него.

Техник поставил цилиндр на ось. Рупор повернули от окна. Корнев проверил двери, Арсений запер вентиляционную решётку металлической пластиной.

Я опустила иглу.

Сначала из рупора вышел только шорох. Мелкий, сухой, похожий на песок под полозьями.

Потом голос.

Слабый, искажённый скоростью, но живой.

– ...ликс Дымарский. Запись...

Арсений вцепился в край стола.

Игла перескочила царапину.

– ...списанный брак не плавят... третий цех... уходит...

Снова треск.

– ...вагоны четырнадцать и девятнадцать... накладные меняют после...

Голос исчез в длинном скрежете.

Я подняла иглу.

– Дальше канавка повреждена.

– Ещё раз, – сказал Арсений.

– Воск хрупкий. Каждый проход стирает запись.

– Один раз.

Корнев кивнул.

Мы начали с середины. Феликс говорил быстро, будто боялся, что ему не хватит цилиндра. Он называл списанные детали, вагоны и даты. Фамилии тонули в повреждённых местах.

В конце сохранился обрывок:

– ...если найдёшь, не верь...

Игла сорвалась к центру.

Арсений закрыл глаза. В этом коротком движении было больше боли, чем в его лице у тела брата на газетной фотографии.

– Перед словами он кашлянул, – сказал князь. – Всегда так делал, когда долго говорил на холоде. В детстве перенёс воспаление лёгких.

Корнев отметил особенность в протоколе. Подделать тембр можно было, склеить отдельные слова тоже. Случайный кашель, дыхание и привычную паузу воспроизвести труднее. Я не коснулась Арсения. Он не просил утешения, но и не отстранился, когда наши локти встретились у края стола.

Арсений не приказал повторить. Он стоял рядом со мной, опираясь на стол. Не напротив, как на станции. Его плечо почти касалось моего.

– Это его голос, – сказал он.

– Да.

– Он знал до взрыва.

– Похоже.

Корнев снял цилиндр и упаковал его в мягкую ткань.

– Датируем воск, сравним голос с другими записями. Содержание пока никому.

– Мать и Всеслав? – спросил Арсений.

– Проверю обоих. Без семейного предупреждения.

Князь принял это без спора.

Я осмотрела металлическую основу. На последнем витке под воском что-то царапнуло ноготь. Тонкие знаки были сделаны иглой прямо на меди.

– Свет ближе.

Арсений поднёс лампу. Мы повернули вал.

Дата.

За два дня до взрыва.

Рядом одна заглавная буква.

«Р».

– Руфина? – тихо спросил Арсений.

– Ратникова, – ответил Корнев. – Или реле, ремонт, реестр. Не выбирайте слово раньше доказательства.

Арсений долго смотрел на единственную букву.

– Корнев, проверяйте Руфину, Всеслава и всех, чья фамилия или должность начинается на «Р», – сказал он. – Никого не предупреждать.

Следователь закрыл футляр.

– Включая вашу мать?

– Особенно мою мать.

Глава 11. Подпись виновной

Глава 11. Подпись виновной

Банковская бумага пахла уксусом и старым клеем.

Корнев положил её рядом с журналом занятий Милолики, будто хотел проверить, какая из двух записей окажется тяжелее. На одном листе значились окружность кисти, шкала боли и первая поднятая бусина. На другом – двенадцать тысяч рублей и моя подпись.

Точнее, подпись Эвлалии.

– Оригинал? – спросила я.

– Выписка банка и договор, изъятый сегодня утром в конторе Всеслава Дымарского, – ответил Корнев. – Оба заверены. Чернила совпадают по времени.

Арсений стоял у окна кабинета. Порезанное предплечье он больше не держал на перевязи, но рукав ещё сидел свободно, чтобы не задевать повязку. После последних двух дней любое его движение я невольно оценивала как движение пациента. Раздражающая профессиональная привычка.

Я прочитала договор.

Эвлалия Ратникова принимала заказ на двадцать четыре «герметические ударные коробки особого устройства». Корпуса должны были выдерживать тряску при перевозке, открываться после заданного числа оборотов и срабатывать от сильного удара бойка. Назначение описывалось расплывчато: сценические автоматы, сигнальные устройства, выставочные механизмы.

Под текстом стояло знакомое «Э. Ратникова».

– Это тот же почерк, – сказала я.

– Эксперт уже подтвердил, – заметил Корнев.

– Хочу сравнить сама.

Он подвинул книгу заказов, спасённую из пожара. На последних целых страницах Эвлалия записывала размеры птиц и кукольных домов. Я положила договор рядом.

Большая буква «Э» начиналась с короткого обратного крючка. В фамилии соединение «тн» шло одной линией. Даже нажим совпадал: сильнее к концу слова, словно мастерица торопилась вернуть руку к инструменту.

Я взяла карандаш и повторила подпись на чистом листе. Рука сделала это без усилия.

– Подлинная, – сказала я.

Арсений повернулся от окна.

– Вы не станете искать различие?

– Если его нет, я не стану придумывать.

Корнев раскрыл вторую папку.

– Деньги поступили тремя частями. Последняя выплата – за четыре дня до взрыва. В тот же день Ратникова приобрела железнодорожный билет на север.

– Газета писала о дорожной сумке, – напомнила я.

– Сумка была при ней в доме Дымарских.

– Значит, Эвлалия собиралась уехать.

– Или скрыться после работы, – сказал Арсений.

Он не произнёс «после убийства», но слово осталось в комнате.

– Могла, – согласилась я.

Арсений нахмурился. Ему было легче спорить с моим отрицанием, чем слышать признание неудобного факта.

– Вы допускаете, что она знала назначение коробок?

– Допускаю. Ударник на её чертеже, тайники в её домах, деньги и билет не исчезнут от моего желания быть невиновной.

– Вашего желания или её?

– Сейчас это одна жизнь с двумя наборами воспоминаний. Для суда разницы почти нет.

Корнев смотрел на мои губы, чуть повернув голову здоровым ухом.

– Есть ещё расписка о передаче изделий, – сказал он. – Получатель обозначен буквами «В. Д.». По мнению конторы, это Всеслав Дымарский.

– По мнению конторы, которая ему принадлежит?

– Именно поэтому я не называю это установленным фактом.

Я перелистнула приложения. Чертежи были сделаны рукой Эвлалии. Коробка имела двойную стенку, пружинный замок и съёмное гнездо. В гнездо можно было поставить сигнальную ампулу, капсюль или ничего. Сам корпус не являлся бомбой. Но его проектировали так, чтобы боёк бил точно и после отсрочки.

– Она создала идеальную оболочку для взрывателя, – сказал Арсений.

– Да.

– И получила деньги от человека, чья шкатулка стояла рядом с балериной.

– Да.

– После чего купила билет.

– Всё так.

Он подошёл к столу.

– Тогда возможно, что Эвлалия была участницей. Она испугалась, попыталась выйти, и сообщники решили убрать её вместе с Феликсом.

– Возможно.

– А человек, которым вы себя считаете, просто оказался в её теле после того, как преступление уже совершили.

Я посмотрела на подпись.

– Это пока самая неприятная и самая связная версия.

Корнев закрыл папку.

– Приятность версии меня не интересует. Завтра договор уйдёт в комиссию. До тех пор никому.

За дверью что-то тихо стукнуло.

Арсений открыл её сразу.

Милолика стояла у стены. В здоровой руке она держала ткань с семью пуговицами. Охранник находился у лестницы и виновато смотрел в сторону.

– Я пришла на занятие, – сказала девочка. – Дверь была не закрыта.

Она увидела договор на столе.

– Вы правда сделали коробки для бомб?

– Эвлалия подписала заказ на ударные механизмы, – ответила я. – Я не знаю, понимала ли она, как их используют.

– Но руки у вас её.

Вопрос ударил точнее обвинения Арсения.

– Да.

Милолика прижала ткань к груди. Правый указательный палец поддерживала проволочная дуга ортеза.

– Я не буду сегодня заниматься.

– Хорошо.

– И завтра тоже.

– Хорошо.

Она ждала уговоров. Когда их не последовало, в лице появилась злость.

– Вам всё равно?

– Нет. Но заниматься со мной или нет решаешь ты.

– А если вы сделали ту куклу специально?

– Тогда твой отказ разумен.

Арсений шагнул к дочери.

– Мила, расследование ещё не закончено.

– Вы сами говорили, что подпись настоящая.

– Подпись подтверждает заказ, не убийство.

– Раньше вам хватало подписи.

Он замолчал.

Девочка развернулась и ушла. Ткань с пуговицами волочилась по ковру, но Арсений не поднял её и не приказал вернуться.

Я собрала карандаши.

– Что вы делаете? – спросил он.

– Возвращаю инструменты по описи.

– Договор действует месяц.

– Договор не обязывает Милолику принимать помощь человека, которого она боится.

– Страх пройдёт, когда мы объясним.

– Не объясняйте ей чувства удобной логикой. Она услышала ровно то, что услышали мы.

Корнев забрал банковские бумаги и вышел. Мы остались вдвоём.

– Вы слишком легко готовы уйти, – сказал Арсений.

– Вы слишком привыкли решать, когда человек должен остаться.

– Вас вернут под стражу.

– Я знаю.

– И это вас устраивает?

– Нет. Но я не стану покупать свободу движением руки вашей дочери.

Он опёрся здоровой рукой о стол.

– Ратникова, которая стояла на суде, цеплялась за любую возможность избежать приговора.

– Я не она.

– Сегодня вы признали её подпись своей.

– Подпись принадлежит этим пальцам. Решение всё равно моё.

Арсений посмотрел на разложенные инструменты. Ни приказа, ни предложения не последовало.

Я перенесла ортезы и записи в запираемый ящик, передала ключ охраннику и до вечера не выходила из комнаты. За стеной тикали реле Феликса. Каждые несколько минут одно било не в общий ритм, и я вздрагивала, ожидая нового сигнала.

Никто не пришёл.

К ужину прислали поднос и записку от Марка: Милолика отказалась от осмотра, но боли и отёка не было. Вторая записка от Арсения содержала одно предложение: «Инструменты останутся в мастерской до решения Милолики».

Это могло быть уважением к выбору. Могло быть попыткой не закрывать дверь. Разбирать чужие мотивы без деталей я уже устала.

После полуночи в вентиляции зашуршало.

Я позвала охранника. Он проверил решётку, коридор и пустую гардеробную. Никого.

Когда шаги стихли, из-за стены донёсся тихий свист.

Три ноты Феликса.

Я не открыла дверь. Подошла к окну.

В зимнем саду горел один служебный фонарь. Между кадками с пальмами двигалась тень. Мужчина снял шляпу и поднял лицо.

Я видела его впервые, но тело Эвлалии узнало раньше меня.

Сердце ударило часто. Левая рука сама легла на подоконник определённым жестом: два пальца вместе, один отставлен. Условный знак.

Мужчина ответил таким же.

Я постучала охраннику и попросила проводить меня в зимний сад.

– Его сиятельство запретил ночные прогулки.

– Тогда позовите князя. И объясните, что человек, которого разыскивает комиссия, уже внутри дома.

Охранник побледнел. На несколько секунд отвернулся к коридору.

Этого хватило.

Я открыла узкую служебную дверь из комнаты в стеклянную галерею. Она не была заперта, потому что вела не наружу, а к зимнему саду. За мной сразу бросился второй постовой, но из тени раздался голос:

– Если крикнете, я уйду через отопительный тоннель. Там княжеская охрана не пролезет.

Мужчина вышел к фонарю.

Ему было около сорока. Худое лицо, светлые усы, на виске ранняя седина. Пальто простое, но перчатки хорошие, с обрезанными кончиками указательных пальцев. Так делают часовщики, которым нужно чувствовать винт.

– Фаддей Яровец? – спросила я.

Он вздрогнул от моего тона.

– Ты всегда называла меня Фадей.

– Я не помню, как называла.

Он подошёл ближе, рассматривая лицо Эвлалии.

– Записку получила?

– Получила. После неё нас едва не сожгли.

– Значит, её прочитал не только Корнев.

Охранник держал револьвер, но не решался подойти. Я попросила его остаться у входа и отправить второго за Арсением. Фаддей усмехнулся.

– Разумно. Только разговаривать будем быстро.

– Почему вы исчезли?

– Потому что лакея, который хотел дать показания, нашли в канале. Потому что у меня из мастерской забрали фонографы, а двое людей Всеслава предложили вспомнить, как легко горит часовой спирт.

– Вы знали о коробках?

– Я помогал рассчитывать отсрочку.

Слова легли между нами без украшений.

– Для чего?

– Для театральных автоматов. Кукла разбивает ампулу с краской, подаёт дым, выпускает флажок. Всеслав заказал герметичные корпуса для императорской выставки. Сказал, что хочет перевозить пиротехнические заряды отдельно от механизмов.

– Вы ему поверили?

– Сначала.

Фаддей снял перчатку. На двух пальцах темнели ожоги.

– Потом одна коробка вернулась на переделку. В пазах был гремучий состав. Эвлалия поняла, что ударник бил по капсюлю.

– Что она сделала?

– Потребовала расторгнуть заказ. Всеслав напомнил о деньгах и о том, что её подпись уже стоит на чертежах.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист.

Почерк я узнала сразу.

«Фаддей. Я прекращаю работу. Коробки переданы не для сцены. Если со мной случится что-нибудь, отнеси Феликсу книгу с семью вырванными страницами».

Внизу стояла дата за неделю до взрыва.

– Отдайте письмо Корневу.

Фаддей сложил его.

– Нет.

– Почему?

– Потому что князь Дымарский заставит меня явиться, а потом письмо исчезнет в семейном архиве.

– Арсений передал комиссии книги собственной семьи.

– Ты защищаешь его?

– Защищаю факт. Не человека.

Фаддей посмотрел на меня почти с обидой.

– Эвлалия никогда не говорила так.

– Я предупреждала: я не помню её.

– Кто же ты?

В отопительных трубах журчала вода. За стеклом лежал снег, под пальмами пахло влажной землёй. Отвечать правдой человеку, который уже знал о тайниках и взрывателях, было опасно. Лгать бессмысленно.