Текст книги "Попаданка-Кукольница: Заводное Сердце Князя! (СИ)"

Автор книги: Бэлла Чудова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 28. Дверь, которую я ей открою (Фаддей)

Глава 28. Дверь, которую я ей открою (Фаддей)

(Фаддей)

У испорченного цилиндра было одно достоинство: он не притворялся целым.

Кислота сняла с воска верхний слой, съела звуковую дорожку и оставила серую шероховатость. Я уже третий раз переставлял иглу, менял давление и скорость, хотя после первого понимал, что голоса Феликса мы отсюда не получим. Иногда мастер продолжает работу не ради результата. Просто рукам требуется занятие, пока голова догоняет случившееся.

За перегородкой лаборатории чиновник комиссии переписывал записку из комнаты Феликса. Скрип его пера сбивался всякий раз, когда он доходил до последней строки. Таисия сидела у окна и читала копию медицинского журнала. На правой руке у неё был лёгкий ортез, из-под манжеты левой выглядывал край повязки. Она не листала бумагу раненой ладонью и не старалась скрыть усталость. Прежняя Эвлалия скрыла бы обе вещи, а потом рассердилась на каждого, кто заметил.

Арсения после вчерашнего нарушения надзора оставили в «Серебряном ключе». Корнев разрешил передавать ему копии, но не позволил участвовать в новом осмотре.

Я поднял иглу.

– Дальше только портить.

Корнев подошёл к столу. Чтобы расслышать, он повернул ко мне левое ухо и одновременно смотрел на губы.

– Подтверждаете, что валик и футляр из тайника рассчитаны на один аппарат?

– Диаметр одинаковый. Внутренняя ткань в футляре продавлена тем же широким краем. Но это не доказывает, что кислота уничтожила запись именно из комнаты Феликса.

– А дата ремонта фонографа княгини?

– Доказывает, что Феликс считал её важной. Больше пока ничего.

Следователю не нравились люди, которые просили его поверить. Поэтому со мной он ладил лучше, чем показывал.

Он положил рядом разрешение на осмотр мастерской в Старых рядах.

– Феликс написал, что передал вторую запись туда, где мать не станет искать среди собственного добра. В прежнем обыске помещения княгини не проверялись как место хранения улик. Начнём с книг заказов Ратниковой. Вы знаете, где искать записи о ремонтах?

– Знаю.

Таисия подняла голову.

– А раньше вы об этом не вспоминали?

– Раньше у нас не было даты.

– У вас удивительная память. Она появляется по распоряжению комиссии.

– У меня память мастера. Без размера и даты любая полка превращается в кладбище бумаги.

Она не улыбнулась. И правильно сделала.

В кармане моего жилета лежали два билета на вечерний поезд до Ревеля, паспорт на имя вдовы Татьяны Ратниковой и письмо шведского фабриканта, которому было всё равно, как зовут человека, способного чинить говорящие машины. Фамилию в паспорте я оставил близкую не из сентиментальности. На чужое имя люди оборачиваются слишком медленно.

Место в поезде я выкупил ещё до рассвета. Тогда же договорился, что в Ревеле нас примет капитан грузового парохода. Я не считал это спасением. Спасение любят предлагать сверху, стоя на сухом берегу. Я приготовил дверь. Войти в неё должна была сама Таисия.

Если бы она попросила меня о побеге месяц назад, я бы не поверил.

Теперь она не просила. Поэтому я приготовил всё.

До Старых рядов ехали в закрытом экипаже комиссии. Таисия сидела напротив Корнева, Демьян у двери держал её браслет пристёгнутым к своему поясу. Я ехал рядом с кучером и успевал пожалеть о каждом ухабе. Не из-за холода. Билеты в нагрудном кармане шуршали громче совести.

У лавки игрушек нас встретили двое понятых. Снег на вывеске успел растаять и снова замёрзнуть тонкой коркой. Над дверью висела деревянная кукла без одной туфельки. Эвлалия обещала починить её три года подряд и всякий раз бралась за более срочный заказ.

Прежняя Эвлалия умела заставить латунную птицу наклонить голову так, что покупатель верил в любопытство. Она различала шестерни на ощупь и могла неделю спорить из-за лишней четверти оборота. Ещё она боялась пустой кассы.

Я впервые понял это не по счетам. Однажды она получила деньги за шесть музыкальных лис и вместо меди купила дрова для всей лавки. Был конец зимы, заказчики уже дважды присылали человека напомнить о сроке. Эвлалия сидела на полу возле печи и смеялась, потому что пальцы наконец перестали неметь. Через минуту спросила, не знаю ли я мастера, готового продать пружины в долг.

Я знал. Себя.

Потом появились заказы, о которых нельзя было писать в общей книге. Сначала тайники для театрального реквизита. Затем герметические коробки, слишком прочные для бумажных цветов. Эвлалия говорила, что откажется после следующей партии. Следующая партия всегда оплачивала прошлую.

Я любил её не за страх и не вопреки ему. Я любил женщину целиком, а целиком она умела и создавать прекрасное, и выбирать то, чего потом стыдилась. Ушёл я не в тот день, когда разлюбил. Я ушёл, когда она потребовала верить ей вместо того, чтобы показать заказ.

Это различие не облегчило никому жизнь.

Корнев снял новую бумажную ленту с печати. Дверь отворилась с трудом. Внутри пахло гарью, старым маслом и влажной штукатуркой. После пожара нижний этаж отремонтировали лишь настолько, чтобы не рухнул потолок. На прилавке белели номера, оставленные прежней следственной группой.

– Ничего не трогать без моего разрешения, – сказал Корнев.

– Даже пыль? – спросил я.

– Особенно пыль. Она единственная не меняет показания.

Таисия посмотрела на него с одобрением.

– Запишите эту фразу, господин Яровец. Вам пригодится.

– Если начну записывать все полезные замечания о моём характере, понадобится второй сейф.

Она всё-таки улыбнулась. Ненадолго, но мне хватило.

Мы поднялись в мастерскую. На основном столе лежали инструменты Эвлалии, каждый в очерченном мелом месте. Таисия остановилась перед ними. Я видел, как её пальцы чуть согнулись, узнавая привычный порядок. Она знала, где должен лежать тонкий вороток, хотя смотрела на пустой контур. И не знала, почему на стене осталась светлая полоса от снятой фотографии.

Вот в этом и заключалась разница.

Руки прежней Эвлалии вернулись. Женщина нет.

Мне не требовалось объяснение про другой век, чтобы это признать. Я слышал её тогда, в зимнем саду. Она произносила невозможные вещи без желания удивить. Лжецы берегут главное доказательство до удобной минуты. Таисия выдала свою невозможность в тот момент, когда от неё требовалось всего лишь промолчать.

Корнев открыл шкаф с книгами. Понятые принялись подавать ему пачки квитанций. Демьян остался у лестницы, откуда видел нас всех. Старый испытательный станок занимал дальний угол. Его ремень был снят, но ручной привод работал.

– Нужно проверить нижний ящик, – сказал я.

Таисия подошла. Я установил на стол деревянный корпус, будто собирался показать скрытую защёлку, и повернул рукоять станка. Широкое зубчатое колесо загремело. Для разговора нам требовалось меньше минуты.

Я положил перед ней сложенный лист с расписанием поездов.

– Сегодня в девять сорок отходит поезд на Ревель.

Она посмотрела сначала на лист, потом на меня.

– Комиссия решила расширить географию моей камеры?

– Комиссия не знает. В третьем вагоне два места. На одно уже выписан билет для вдовы Татьяны Ратниковой.

Шутка исчезла из её лица.

– Фаддей.

– Документы настоящие настолько, насколько бывают настоящими документы, купленные у чиновника с больной сестрой. В Ревеле будет пароход. Через четыре дня ты окажешься за пределами империи.

– А браслет?

– У Демьяна есть слабость к крепкому чаю. У запасной двери слабость к тонкой отмычке. Через десять минут после нашего ухода он поймёт, что охраняет пустую примерочную.

– Вы это говорите так, будто крадёте не приговорённую, а ящик пружин.

– Ящики пружин реже спорят.

Она не взяла расписание.

Я добавил второй лист. Договор о мастерской был составлен на два имени. Без титула, без покровителя и без слова «помощница».

– В Стокгольме ждут не беглянку, – сказал я. – Ждут мастера по учебным устройствам. Я договорился о помещении и заказах. Половина дела твоя. Не моя лавка, в которой тебе позволят работать. Наша.

– Вы предлагаете бросить Милолику.

– Я предлагаю не ждать, пока Дымарские решат, что им проще похоронить ещё одного свидетеля.

– Арсений передал следствию книги собственной семьи.

– А его мать держала собственного сына в лечебнице семь часов и вырвала последнюю страницу. Я не знаю, кто из них победит. Не хочу проверять это твоей жизнью.

Таисия повернула рукоять станка чуть быстрее. Шум стал ровнее.

– Вы приготовили всё до моего ответа.

– Иначе это было бы красивое предложение, а не выход.

– Почему сейчас?

Наконец дошли до вопроса, который нельзя было решить отвёрткой.

– Потому что прежняя Эвлалия просила её спасать, – сказал я. – От долгов, от заказчиков, от собственной трусости. А когда я пытался, обвиняла в том, что считаю её слабой. Мы плохо умели отличать помощь от власти.

Таисия слушала, не отводя глаз.

– Я любил её. Наверное, часть меня продолжает любить женщину, которой уже нет. Но с тобой я не хочу продолжать старую историю. Ты не просишь открыть дверь. Ты вообще плохо просишь. Поэтому я хочу, чтобы у тебя был настоящий выбор.

– Фаддей...

– Не жалей меня заранее. Это неприятная привычка, особенно у красивых женщин.

– Я собиралась сказать, что вы хороший человек.

– Это ещё хуже. Обычно так сообщают, что хорошему человеку ничего не достанется.

Она коротко выдохнула. Почти смех, почти усталость.

– Я не побегу.

– Из-за дела?

– Из-за себя. Если я уеду сейчас, прежнюю Эвлалию навсегда оставят виновной во взрыве, а Милолика останется с вопросами, которые взрослые снова решили спрятать. Я не могу построить свою свободу из их молчания.

– Я мог бы возразить, что мёртвым всё равно.

– Но не станете.

– Не стану.

Она коснулась договорного листа кончиком здорового пальца.

– Равное партнёрство я ценю. И вас тоже. Только люблю другого.

Колесо продолжало греметь, хотя рукоять больше никто не вращал. Оно делало последние обороты, постепенно теряя скорость.

Я знал, кого она назовёт. Знание не служит обезболивающим.

– Князя, – сказал я.

– Арсения.

– У него тяжёлый характер.

– У меня тоже.

– Значит, мастерская могла бы разориться на ремонте мебели.

– Вы очень сердитесь?

Я сложил договор. Аккуратно, по прежним линиям.

– Достаточно, чтобы сегодня не желать ему доброго вечера. Но не настолько, чтобы превращать твой выбор в оскорбление мне.

– Спасибо.

– Не благодари за приличное поведение. Мужчины от этого быстро начинают считать его подвигом.

Теперь она засмеялась по-настоящему. Демьян посмотрел с лестницы, не понимая, что можно найти весёлого в опечатанном ящике.

Я убрал билеты во внутренний карман. Вечером их можно было вернуть кассиру. Паспорт придётся сжечь. Хорошая бумага не должна переживать плохое решение.

– Есть ещё одна дверь, – сказал я.

Из шва подкладки футляра для фонографа я вынул плоский стальной ключ.

Таисия перестала улыбаться.

– От чего он?

– От сейфа Эвлалии.

– В мастерской уже проводили обыск.

– Сейф не нашли.

– А вы знали.

– Знал.

Она не повысила голос. От этого стало хуже.

– Сколько времени ключ был у вас?

– С дня её ареста. Эвлалия спрятала его в моём фонографе. Оставила записку: не отдавать никому, если она сама не попросит.

– Она не могла попросить после приговора.

– Могла на суде. Могла из тюрьмы. Не попросила.

– И вы решили, что охраняете её тайну.

– Да.

– Так же, как не рассказали о режущих головках.

Попала точно. Возражать было нечем.

– Сколько дверей вы не открыли вовремя, Фаддей?

– Достаточно, чтобы больше не путать запертую дверь с заботой.

Я протянул ключ. Она не сразу взяла его. Потом сжала пальцами правой руки, проверила вес и форму бородки.

– Корнев должен узнать.

– Уже знает, что у меня может быть доступ. Не знает, где сейф.

– Тогда перестанем испытывать его слух.

Она выключила станок. Мы позвали следователя.

Корнев выслушал меня, не перебивая. Это оказалось хуже любого окрика. Потом потребовал повторить каждую фразу для протокола.

– Вы скрыли возможное хранилище доказательств, – сказал он.

– Я скрывал чужую тайну.

– Разница определяется содержимым.

– Тогда определим.

– Ключ госпоже Ратниковой вы передали почему?

Я посмотрел на Таисию.

– Потому что выбор должен делать тот, чья дверь.

Корнев сухо велел понятым подойти ближе.

Сейф находился не в стене и не под половицей. Эвлалия встраивала тайники туда, куда человек ленится смотреть. В основании тяжёлого токарного станка был чугунный короб противовеса. Большинство мастеров посчитали бы его сплошным. Я постучал по боковой стенке и услышал глухой ответ полости.

Таисия нашла замочную щель под слоем засохшей смазки. Демьян освободил её от браслета, но остался в шаге. Она вставила ключ. Правая кисть не могла дать нужное усилие, и я уже хотел предложить помощь. Таисия молча взяла короткую трубку, надела на головку ключа и получила рычаг.

Эвлалия поступила бы так же.

Только прежняя Эвлалия обязательно сделала бы вид, что рука не болит.

Замок щёлкнул. Из основания выдвинулся узкий стальной ящик.

Внутри не было цилиндра.

Лежали расписки по долгам, несколько незаполненных бланков, фотография молодой Эвлалии возле первой витрины и пачка ремонтных квитанций. Корнев не позволил нам разбирать их без нумерации. Чиновник записывал каждый лист, понятые расписывались на обороте копии.

Я узнавал заказы. Музыкальная шкатулка купчихи Берестовой. Театральный медведь с сорванной тягой. Фонограф городской управы, который трижды возвращали из-за хрипа, хотя хрипел не аппарат, а секретарь.

Таисия подавала бумаги левой рукой, не сгибая обожжённую ладонь. На последней связке была синяя нить.

– У Руфины благотворительное общество пользовалось синими бланками, – сказала она.

Корнев перерезал нить и развернул верхний лист.

Я прочитал раньше, чем он успел поднести бумагу к лампе.

«Принято от княгини Руфины Дымарской: фонограф переносной, ореховый корпус. Неисправность: режущая каретка не удерживает глубину, прижим воска смещён».

Ниже стояла отметка Эвлалии: «Исправлено. Выдано лично заказчице».

Дата приходилась на день перед смертью Феликса.

Корнев положил рядом его записку. Число совпало.

– Режущая каретка нужна для записи? – спросил он.

– Для записи и разрезания дорожки, – ответил я. – После этого ремонта фонограф княгини мог не только проигрывать чужой голос.

Таисия посмотрела на подпись о выдаче.

– Руфина забрала его сама.

Корнев перевернул квитанцию. На обороте стояла подпись о получении: «Княгиня Руфина Дымарская, лично».

Под ней Эвлалия ещё раз повторила дату.

Один день до смерти Феликса.

Глава 29. Цена фамилии

Глава 29. Цена фамилии

Приглашение Руфины было написано на обороте копии её собственной квитанции.

«Сегодня, четыре часа. Старый выставочный павильон. Я передам сведения, необходимые для вашего оправдания. Разговор без князя Арсения и следователя».

Подпись отсутствовала. Она ей не требовалась.

Корнев прочитал записку дважды. Первый раз как следователь, второй как человек, которому приходилось угадывать слова по движению губ.

– Она знает о сейфе, – сказал он.

– Или человек в комиссии сообщил ей раньше, чем высохли чернила протокола.

– Это тоже значит, что она знает.

Мы находились в малой комнате управления. За окном мокрый снег оседал на каменном дворе и тут же превращался в воду. Демьян стоял у двери, держа мой браслет пристёгнутым к поясу. После двух ночей короткого сна я начинала считать длину цепи привычным размером помещения.

Фаддей взял приглашение за самый край.

– Старый павильон строили для первой электрической выставки. Большой зал, боковые кладовые, акустика как в пустом котле. Очень подходящее место для разговора, который никто не должен услышать.

– Госпожа Ратникова туда не поедет, – сказал Корнев.

– Она впервые предлагает сведения, а не приказ, – сказала я. – Мне нужно понять, что она считает выходом.

Корнев посмотрел на мои руки.

– Защищаться сможете?

– От княгини с перчатками? Постараюсь не попасть под шляпную булавку.

– У её семьи есть люди с менее изящными инструментами.

– Демьян будет у двери. Вы сможете перекрыть улицу. Внутри она не причинит мне вреда. Я нужна ей живой и молчащей.

Фаддей постучал ногтем по краю стола. Так он делал, когда готовое техническое решение нравилось ему меньше задачи.

– В павильоне сохранился демонстрационный фонограф, – сказал он. – Его снимали с выставки, но стол и акустическая труба остались. Если получить доступ на час раньше, можно поставить мой аппарат в билетной кассе. Рупор будет слушать через решётку отопления.

– Запись без согласия собеседника комиссия может не принять, – предупредил Корнев.

– А без записи у нас останется слово приговорённой против слова главы благотворительного общества, – ответила я.

Он снял очки и протёр их чистым платком. Я уже знала: это означало, что решение принято, но ему не нравится цена.

– Я разрешу встречу как следственное действие. Демьян останется в наружном коридоре. Я буду в соседнем здании с двумя чиновниками. При малейшем шуме разговор закончится.

– Фонограф? – спросил Фаддей.

– Я ничего о нём не слышал.

– Учитывая ваш слух, формулировка опасная.

Корнев надел очки.

– Господин Яровец, не заставляйте меня вспоминать про скрытый сейф.

Фаддей перестал улыбаться.

В павильон нас впустил старый смотритель. Он носил форменную куртку, оставшуюся от выставки, и всё ещё называл пустые комнаты залами прогресса. Стеклянная крыша пропускала серый зимний свет. Под полотняными чехлами стояли электрические лампы, счётные аппараты и маленький паровой двигатель, который больше никогда не собирались разжигать.

За отопительной решёткой проходила узкая труба в бывшую билетную кассу. Фаддей установил там фонограф, снял рупор и присоединил акустическую трубку. Воск был новый, светлый, без царапин.

– Говорить возле центрального постамента. Пружины хватит на двадцать две минуты, потом скорость поплывёт.

– Игла не сорвётся?

– Если княгиня не решит кричать. Но это было бы историческим событием, и его следует записать в любом качестве.

Я попробовала завести пружину. Правое запястье удерживал ортез, поэтому рукоять пришлось поворачивать короткими движениями. Фаддей не отобрал её, только придержал корпус, чтобы тот не скользил.

– Двадцать два оборота, – сказал он. – Больше нельзя, лопнет пружина.

– Удобно. У нас с Руфиной будет предел.

Он закрыл панель. Через резную решётку было видно лишь тёмную щель. Если наклониться, можно заметить движение цилиндра, но посетители выставок обычно смотрели выше, туда, где обещали будущее.

Демьян проверил двери и вывел Фаддея. Перед уходом тот коснулся двумя пальцами кармана, где лежал бесполезный сейчас запасной цилиндр.

– Не пытайтесь задерживать её сами, – сказал Демьян. – Позовёте меня.

– Даже если она признается?

– Особенно если признается. Признание не делает ваши руки крепче.

Он отстегнул цепь от браслета, но сам браслет оставил на левом запястье. Потом вышел в коридор. Дверь закрылась не до конца.

Руфина приехала ровно в четыре.

Ни камеристки, ни семейного юриста с ней не было. Только кучер остался у экипажа. Княгиня вошла в зал, сняла чёрные перчатки и положила их на покрытый пылью постамент. Это маленькое нарушение собственного порядка подействовало сильнее резкого жеста.

– Вы пришли, – сказала она.

– Под стражей трудно выбирать маршрут прогулки.

– Но легко отказаться.

– Вы рассчитывали на любопытство.

– На здравый смысл.

Она оглядела чехлы. Под одним угадывался большой макет мануфактуры: труба, три корпуса, железнодорожная ветка. Когда-то Руфина показывала здесь процветание семейного дела. Теперь макет выглядел как вещь, которую забыли убрать после похорон.

– Вы нашли квитанцию, – произнесла она.

– Значит, источник в комиссии работает быстро.

– В Ладограде быстро работает только страх. Всё остальное опаздывает.

– Феликс тоже опоздал?

Она посмотрела на меня прямо.

– Я предлагаю говорить о вашей судьбе.

– Вы назначили встречу. Выбирайте тему.

Руфина прошла к центральному постаменту. От решётки её отделяло два шага. Я встала напротив так, чтобы не заслонять голос.

– Особая комиссия получит книгу закрытых договоров, – сказала она. – Там указано, какие корпуса изготавливала Эвлалия, кто передавал ей чертежи и когда она отказалась от дальнейшей работы. Записи подтвердят: взрыв на празднике не был её заказом.

– И где книга находилась все эти годы?

– В надёжном месте.

– Настолько надёжном, что невиновную женщину отправили на каторгу.

– Эвлалия не была невиновна.

– В незаконных тайниках. Не во взрыве.

– Суд редко разделяет одну грязь на оттенки.

– Поэтому вы решили не давать ему возможности.

Руфина не стала спорить.

– После оправдания вы получите мастерскую в Старых рядах без долгов и печатей. Благотворительное общество учредит должность специалиста по учебным и восстановительным механизмам. Жалованье позволит вам не зависеть ни от моего сына, ни от Яровца.

Фаддей не ошибся. На цену моей свободы ей потребовалось меньше минуты.

– Что взамен?

– Вы покинете Ладоград. Через месяц, не раньше, чтобы отъезд не выглядел бегством. Можете выбрать столицу, Варшаву, Гельсингфорс. Не станете публично связывать частные контракты общества со смертью Феликса. Не будете требовать новых обысков в семейном архиве.

– А Арсений?

Впервые её лицо дрогнуло. Не от удивления. От досады, что я спросила не о мастерской.

– Мой сын переживёт несчастную привязанность.

– Вы уже однажды решили, что он переживёт смерть брата.

– Не сравнивайте.

– Почему? Масштаб неудобен?

Она взяла перчатки, но не надела.

– Я знала, что вы не прежняя Эвлалия, ещё до того, как Арсений позволил вам войти в детскую. Та женщина торговалась бы за жалованье. Вы торгуетесь за других.

– Вы смеётесь, потому что боитесь.

– Конечно боюсь. У меня приговор, браслет и женщина напротив, способная покупать чиновников быстрее, чем я успеваю читать квитанции. Страх не обязывает соглашаться.

Руфина медленно надела одну перчатку.

– Я спасла мануфактуру после смерти мужа. Вы знаете, что такое долги мастерской. Умножьте их на три тысячи семей. Государство задерживало оплату, банки требовали залог, склады стояли. Закрытые военные заказы дали нам два года. Потом ещё один. Я принимала контракты без разрешения совета и проводила грузы через благотворительные партии.

– В ящиках для школ лежали взрыватели.

– Детали, не собранные устройства.

– Расписание императорского вагона тоже было учебным пособием?

– Это работа Всеслава. Он расширил сеть без моего согласия.

– Но сеть построили вы.

– Я построила способ платить людям зимой.

Голос её оставался ровным. Именно этим она была страшна. Не потому, что ничего не чувствовала. Потому что каждое чувство уже умела переводить в столбец расходов.

– Милолика едва не потеряла руку из-за вашей системы, – сказала я.

Вторая перчатка осталась у неё в пальцах.

– Я не приказывала причинять вред ребёнку.

– Вы приказали остановить Феликса?

– Да.

Одно слово прозвучало тише длинных оправданий.

– Как?

– Убрать документы. Прекратить перевозки, которые он мог проследить. Убедить его уехать. Всеслав отвечал за исполнение.

– Вы знали о подмене голоса?

– После праздника. Тогда уже требовалось удержать мануфактуру от обыска и Арсения от безумного решения закрыть все цеха.

– Поэтому Эвлалия получила приговор.

– Эвлалия брала деньги за опасные механизмы. Я не выбирала её случайно.

Я почувствовала, как левая ладонь под повязкой стала горячей. Тело реагировало быстрее мысли. Хотелось подойти ближе, заставить Руфину хотя бы отступить. Но фонографу нужен был голос, а не мой жест.

– Вы сказали «после праздника». Феликс жил ещё семь часов.

Она замолчала.

Из-за стены едва слышно шелестел регулятор фонографа. За окнами проехала телега, стекло отозвалось дрожью.

– Он получил смертельные ранения, – произнесла Руфина.

– Но приходил в сознание.

– Ненадолго.

– И звал Арсения.

– Арсений был с Милоликой. Врач боролся за её руку.

– Можно было послать человека.

– Чтобы мой старший сын оставил дочь на операционном столе и прибежал слушать обвинения младшего? Нет.

– Вы решили за него.

– Я сохранила ему возможность остаться отцом.

– Что сказал Феликс?

Руфина посмотрела на накрытый макет мануфактуры.

– Назвал партии. Потребовал передать книги комиссии. Сказал, что утром подпишет показания, если доживёт.

– И тогда вы позвали врача?

– Врач уже был там.

– Что вы сделали?

Она сжала перчатку. Тонкая кожа скрипнула.

– Феликс стонал. Лекарство перестало помогать. Дежурный сказал, что следующую дозу морфия нельзя давать раньше полуночи. Сердце могло не выдержать.

У меня пересохло во рту.

– Который был час?

– Одиннадцать двадцать.

– Вы велели ждать?

– Я спросила врача, что изменят сорок минут.

– Он ответил?

– Сорок минут боли.

– И риск, что Феликс снова заговорит.

Руфина перевела взгляд на меня.

– Его слова могли закрыть мануфактуру утром. Три тысячи семей остались бы без заработка посреди зимы. Военные контракты забрали бы другие люди, не более честные. Феликс умирал. Я не могла позволить умирающему разрушить живых.

– Вы дали лекарство раньше.

– Врач дал.

– По вашему приказу.

– По моей подписи как распорядительницы лечебницы.

– Он предупредил о сердце.

– Да.

– Феликс проснулся после дозы?

Руфина ответила не сразу.

– Нет.

Вот и вся арифметика. Сорок минут, одна подпись, три тысячи семей. В её расчёте не было строки для сына, который мог прожить до полуночи и успеть назвать убийцу.

– А утром вы заменили страницу журнала.

– Я убрала сведения, которые уже никого не могли спасти.

– Они могли спасти Эвлалию.

– Вы всё ещё говорите о ней как о другой женщине.

Я услышала, как фонографический регулятор начал постукивать чуть реже. Время заканчивалось.

– Да, – сказала я. – Потому что я не Эвлалия.

Руфина не отшатнулась. Не перекрестилась. Только чуть наклонила голову, будто получила последнюю цифру в отчёте.

– Кто вы?

– Женщина, которой достались её руки и последствия ваших решений.

– Арсений верит в это?

– Он верит мне. Это не одно и то же.

– И вы его любите.

Это прозвучало без вопроса.

– Люблю.

– Тогда тем более уезжайте. Рядом с вами он уничтожит всё, что строил. Ради вас откажется от фамилии, состояния, должности. Через год начнёт считать потери.

– Вы судите по себе.

– Я сужу по цене. Любовь не отменяет счета.

– Нет. Она не позволяет вписывать в него чужую жизнь без согласия.

Руфина посмотрела мимо меня.

Сначала я решила, что она увидела Демьяна в щели двери. Потом поняла: её взгляд остановился ниже, на резной отопительной решётке.

Регулятор постукивал всё медленнее.

– Двадцать две минуты, – произнесла княгиня.

Я шагнула к решётке.

Она оказалась ближе. Откинула деревянную панель и увидела вращающийся цилиндр. На лице не появилось ни гнева, ни страха. Только усталое подтверждение своей правоты.

– Яровец, – сказала она. – Он всегда любил красивый механизм больше осторожности.

Я схватилась за край панели правой рукой.

– Не трогайте запись.

– Позовите охранника.

Если бы я закричала, Демьян вошёл бы сразу. Но до его шага Руфине хватило бы секунды, чтобы разбить воск о край стола. Я удерживала панель и пыталась другой рукой дотянуться до цилиндра. Браслет скользнул по повязке, обожжённая ладонь отозвалась болью.

Руфина не стала бороться. Она просто сняла валик со шпинделя и подняла над каменным полом.

– Разожмёте пальцы, – сказала я, – и признаетесь лучше любой записи.

– А если не разожму?

Она опустила цилиндр в металлический футляр для веера. Крышка защёлкнулась.

Я позвала Демьяна и шагнула к ней. Руфина отступила не к главному входу, а к узкой двери за макетом мануфактуры. Повернула скрытую в раме ручку.

– Вы выбрали павильон из-за второго выхода.

– Я выбираю помещения, которые знаю.

За дверью оказался служебный коридор. Руфина вошла туда и оставила створку между нами. Я успела ухватиться за край правой рукой, но тяжёлая пружина тянула её обратно.

– Верните цилиндр.

– Получите постановление на обыск. Если успеете.

Шаги Демьяна уже звучали в зале. Руфина не торопилась. Ей оставалось сказать последнее.

– Передайте Арсению: книга ещё может спасти имя Эвлалии. Условие остаётся до утра.

– Моё решение тоже.

– Тогда займитесь Милоликой.

Я почувствовала страх раньше, чем поняла слова.

– Что с ней?

– Пока ничего. Но она Дымарская. Мы имеем дурную привычку искать правду самостоятельно, когда взрослые запрещают.

– Говорите прямо.

– Вчера Милолика расспрашивала старого лифтёра об архивной галерее и рисовала служебные ходы. Я велела не пускать её на мануфактуру. Не уверена, что она послушает человека, которому больше не доверяет.

– Почему вы сообщаете мне?

Руфина подняла футляр.

– Я не приказывала причинять вред ребёнку.

Та же фраза. Только теперь это было не оправдание прошлого, а предупреждение о будущем.

Она отпустила дверь. Створка захлопнулась, скрытый замок щёлкнул. Когда Демьян подбежал, из служебного двора уже донёсся стук копыт.