Текст книги "Немертвые самураи (ЛП)"

Автор книги: Баптист Пинсон Ву

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

– Мой учитель предупреждал меня об этом, – вздохнув, ответил Ронин. – И, отвечая на твой вопрос, нет, я ничего не нашел.

– Даже с этим? – спросил Дзенбо, указывая на клинок в руке Ронина. Монаху не потребовалось никаких ухищрений, чтобы почувствовать лезвие – оно причиняло боль. Самондзи вибрировал, вот как он это сформулировал. Злая, темная, отвратительная вибрация, от которой ему становилось не по себе. Ронин думал, что, возможно, клинок каким-то образом отреагирует на местоположение Онидзимы, являясь его ключом и все такое, но, похоже, это тоже не сработало.

– Я знаю, это звучит глупо, – ответил Ронин после тяжелого вздоха, – но я подумал, что он может магическим образом заставить дверь в Онидзиму появиться, если подойти достаточно близко.

– Попробовать стоило, – ответил Дзенбо, и они, естественно, направились обратно к костру. – Даже Киба сказал, что чувствует проклятие клинка.

– Ты можешь поверить, что мы так легко говорим о проклятиях и магии? – насмешливо спросил Ронин. – Еще несколько дней назад я думал, что гусеница, превращающаяся в бабочку, была ближе всего к этому, и даже это, как я знаю, не является магией.

– Когда видишь, как мертвые восстают под звуки барабана, это меняет точку зрения, так? – сказал воин-монах.

– Так оно и есть.

Разговоры у потрескивающего костра и запах рыбы сообщили Дзенбо все, что ему нужно было знать. Его спутники были голодны, но настроение у них было почти веселое.

– Прости, что прошу тебя об этом, – сказал Ронин, схватив Дзенбо за локоть, чтобы заставить его остановиться. – Но не мог бы ты, пожалуйста, взять на себя первую стражу? Многие из нас плохо спали после Гифу. И, позволь тебе заметить, мы не питались персиками. – Он говорил мягко, и Дзенбо поймал себя на том, что посмеивается вместе с одиноким воином.

– Ты хочешь доверить слепому монаху нести стражу? – спросил он, с любопытством склонив голову набок.

– Не любому слепому монаху, – ответил Ронин. – Я видел, как ты сражаешься. Без глаз ты держишься лучше, чем большинство воинов с двумя. Черт, даже если бы у меня было четыре, я бы не оценил высоко свои шансы против тебя. Так что, да, я тебе доверяю. К тому же я вымотан.

Дзенбо услышал улыбку одинокого воина. Ее не было, когда они покидали Дзёкодзи. Иногда, сказал себе монах, трудности делают людей лучше.

– Я польщен твоим доверием, Ронин. Я буду… наблюдать.

– Затем она засунула этот чертов мешочек за пазуху бедолаги, подложила туда горящую спичку, столкнула его со склона, и пять секунд спустя бум! – закричал Тадатомо, широко раскинув руки и чуть не упав навзничь. – Взрыв красного, запекшейся крови и кусочков кёнси, разлетающихся, как фейерверк во время танабаты. Красиво. И вот, свежая, как летний персик, она даже не удосужилась оторваться от своей работы, – продолжал Тадатомо, преувеличенно поводя плечами, – Амэ, ее волосы развеваются на ветру от взрыва, и она уже высматривает меня, бедного старика, указывая на подлый труп, который охотится за моей головой. Вот, – сказал он, поднимая свою тыкву. – За Амэ, величайшую мушкетер Японии.

– За Амэ, – ответили остальные.

Помимо самурая, ни у кого не было ничего, кроме воды, но все приняли тост и выпили за нее. Тадатомо причмокнул от удовольствия.

Амэ с трудом следила за разговором, который вел Тадатомо. Он говорил быстро, с энтузиазмом и не всегда смотрел в ее сторону, но она все равно краснела и улыбалась. Ей хотелось услышать, как ее новые друзья зовут ее по имени. Голоса были таким далеким воспоминанием. Она почти ничего не помнила, кроме голоса Юки, а поскольку они тогда были подростками, ее голос, должно быть, изменился.

Онна-муша смотрела на нее с явной любовью. Отблески огня плясали в ее больших черных глазах, и Амэ показалось, что она красивее, чем когда-либо. После Сэкигахары они едва обменялись парой слов, но мушкетер знала, что ее возлюбленная нервничает. Они все нервничали. Онидзима, если они доберутся до него, станет настоящим испытанием, и Юки будет бояться застыть, как в замке Гифу. Амэ положила голову на плечо Юки, когда Тадатомо жестом привлек ее внимание.

Неуклюже, но с жаром самурай заговорил с ней на языке жестов.

У тебя есть еще?… спросил он, его жесты были медленными, но такими же щедрыми, как и у него самого. Он заколебался со следующим, потом сдался и показал руками и ртом взрыв.

Бомба, сказала она, показывая ему знак, который они с Юки изобрели много лет назад.

Бомба, повторил он.

Только одна, ответила она, но большая.

– Большая? – крикнул Тадатомо в своей обычной манере. – Ты должна сохранить ее для алтаря. Здесь, я ставлю деньги на то, что Амэ уничтожит эту чертову штуку и станет спасителем Японии.

– Спасибо, Тадатомо, – заставила она себя произнести. Какое-то время после несчастного случая Амэ пыталась говорить, но растерянные лица собеседников заставили ее замолчать. Теперь, после многих лет, когда она не сказала ни слова никому, кроме Юки и Цуки, она разучилась говорить. Она знала, что ее слова звучат неправильно, и люди обычно смеялись над ней, когда она пыталась заговорить, но только не эти люди. Тадатомо выглядел так, словно ему дали пощечину, и не мог подобрать слов. Она заметила, что в его глазах появились слезы, и почувствовала, что ее глаза отреагировали так же.

– Черт, – сказал он, вытирая навернувшиеся слезы тыльной стороной ладони.

Ее внимание привлекла Юки, которая сжала ее руку, призывая к себе. Онна-муша встала без предупреждения и не отпустила ее руку.

– Пойдем со мной, – сказала она губами и жестом.

Амэ последовала за Юки прочь от группы, хотя, должно быть, кто-то что-то сказал, потому что она обернулась и показала непристойный жест. Затем они скрылись за разрушенной стеной старого особняка.

Они едва успели скрыться от остальных, как Юки обняла Амэ обеими руками. Амэ ожидала чего-то подобного, но, когда воин начала дрожать, Амэ поняла, что потребности ее возлюбленной были иными, чем она думала. Она нежно обняла Юки и погладила ее по спине. Воительнице просто нужно было, чтобы мушкетер была рядом с ней в этот момент. Когда прошло некоторое время, Амэ высвободилась из объятий, чтобы посмотреть своей возлюбленной в глаза. Они были красными и блестящими.

Что?

Завтра, ответила Юки, если мы найдем этот остров…

Завтра все будет хорошо, сказала Амэ, прервав жесты Юки. Я защищаю тебя, ты защищаешь меня, мы защищаем Цуки. Это было их обещание друг другу с того самого дня, как они покинули Инуяму, но, жестикулируя на этот раз, Амэ поняла, что использовала слово «мы», думая обо всей группе, а не только о них двоих.

Мы надерем задницу этому ублюдку-барабанщику, продолжала Амэ с большим воодушевлением, а потом вернемся домой и заживем своей жизнью вместе. Таков план.

– Таков план, – повторила Юки, наконец улыбнувшись.

Кроме того, сказала Амэ, поднимаясь на цыпочки, чтобы приблизиться к губам Юки, завтра – это завтра. Сегодня я с тобой. Ты со мной?

– Всегда, – ответила Юки, прежде чем поцеловать Амэ, сначала нежно, потом со страстью.

– Эй, парень, не смей смотреть в их сторону, – сказал Тадатомо, когда двое воинов покинули группу. – Я знаю, каково это – быть в твоем возрасте, но не смотри на них своими грязными глазами, ладно?

– Не все такие большие извращенцы, как ты, – ответил мальчик со своей выгодной позиции. Микиносукэ настоял на том, чтобы дежурить, пока остальные ели, и уселся на самый высокий камень от разрушенной стены, образующей их лагерь. Это никого не обмануло; мальчик предложил это только для того, чтобы держаться на некотором расстоянии от своего учителя. После Онидзимы, подумал Ронин, с этими двумя нужно будет что-то делать.

После Онидзимы, мысленно повторил он, удивляясь, почему это звучит так странно. Как и последнее мгновение, которое он разделил с Нобусигэ Санадой, будет до и после, он чувствовал это нутром.

– Мусаси, помоги мне, – попросил Тадатомо. – Ты был с мальчишкой много лет. Только не говори мне, что ты никогда его не ловил, ты знаешь… – Самурай сделал жест, напоминающий движение, когда вынимаешь из ножен катану.

– Эй! – рявкнул Микиносукэ. – Не смей отвечать, старик.

Это были его первые слова, обращенные к учителю после Сэкигахары, сказал себе Ронин, покачав головой. Иногда лучше ничего, чем что-то другое. Мусаси в ответ опустил голову. Такое «старик» в устах его любимого ученика должно было глубоко ранить.

– Мальчик, – сказал Киба, прерывая свое обычное молчание, голосом, похожим на удар кинжала, – у тебя проблемы с твоим учителем, это одно. Но не смей проявлять к нему неуважение, как ты только что сделал. – Настроение у костра радикально изменилось. Ронин посмотрел на Цуки, у которой отвисла челюсть, когда она собиралась впиться зубами в шашлык из жареной рыбы. Она выглядела ошеломленной тоном синоби.

– Тебя никто не спрашивал…

– Сколько тебе лет? – перебил его синоби.

– Четырнадцать, – гордо ответил Микиносукэ. – Я думаю.

– Четырнадцать, – повторил Киба, кивая. – Ты знаешь, что в этом возрасте твой учитель покинул свой дом, один, без кого-либо, кто мог бы научить его основам владения мечом? Два года спустя он сражался при Сэкигахаре и выжил, в отличие от многих других. Он сделал себе имя благодаря смелости и навыкам самоучки, уничтожая одно за другим древние, уважаемые додзё, показывая Японии, чего может достичь человек, вкладывающий в это всю душу.

– Это было до того, – ответил Микиносукэ, хотя Ронин уже слышал, как слабеет его непокорность.

– До того? – усмехнулся старый синоби. – До того, как он дюжины раз сражался насмерть с мастерами? Или до того, как он проверил свое кэндзюцу против старых, испытанных техник? Миямото-доно было тридцать, когда мужество покинуло его. Задумайся об этом на секунду, сопляк, он был более чем в два раза старше тебя, прежде чем страх, наконец, овладел им. Почему бы нам не поговорить об этом, когда тебе исполнится тридцать, Микиносукэ-кун?[18]18
  кун – именной суффикс в японском языке, который означает значительную близость, но, обычно, подразумевает отношение старших к младшим, особенно к юношам до 20 лет.


[Закрыть]

Тишина вокруг костра была оглушительной. Цуки медленно отправила шпажку в рот, и звук ее жевания заглушил все остальное. Дзенбо счастливо улыбнулся, но остальные, включая Ронина, остались ошеломленными.

– И не говори о таких вещах в присутствии молодой девушки, Тадатомо, – продолжил синоби.

– Все в порядке, – ответила Цуки, приходя на помощь самураю, который, вероятно, почувствовал, что настала его очередь получить взбучку. – Я путешествую с этими двумя уже пару лет. И они не отличаются сдержанностью. – И, как только она это сказала, из того места, куда она указала большим пальцем, донесся стон.

Ронин попытался подавить смешок, но, взгляд на Тадатомо, который тоже пытался это сделать, заставил их обоих засмеяться. Сдержанный смех вскоре перешел в хохот, и даже Дзенбо и Киба не смогли удержаться. Единственным, кто не оценил юмор ситуации, был Микиносукэ, который все время хмурился.

Ночь стала такой тихой, какой только может быть ночь в начале зимы. Насекомые не беспокоили, не было ни сильного ветра, ни дождя, и, поскольку поблизости никто не жил, было просто тихо. Даже ритмичный храп Юки или осторожная заточка Кибой своего многочисленного оружия, не должны были помешать Тадатомо заснуть. Нельзя было отрицать, что он не мог уснуть. И не только он. Он открыл так и не заснувшие глаза, услышав какой-то звук неподалеку, и увидел, что Мусаси сел. Воин уставился на угасающий огонь и вздохнул.

– Тоже не спится? – спросил Тадатомо, прекращая борьбу.

– Боюсь, что да, – ответил Мусаси. Даже в темноте Тадатомо мог прочесть страх, появившийся на лице воина.

– Знаешь, завтра может ничего не случиться, – сказал Тадатомо, развязывая шнурок на своей тыкве. – Нет никакой гарантии, что мы найдем вход в Онидзиму.

– Даже если мы не найдем вход, – ответил Мусаси, – рано или поздно нам придется столкнуться с Фума или кёнси.

Тадатомо одобрительно наклонил голову, когда тыква коснулась его губ. По какой-то причине его не волновало, что может их ожидать; его беспокоило только то, что стоит прямо перед ним. Отец учил его смотреть вперед и никогда не оглядываться назад, и на этот раз, возможно, это была мудрая идея, сказал он себе. Движение вперед было загадкой, выходом за пределы уверенности, и это выводило фехтовальщика из себя.

– Чем я могу тебе помочь, Миямото-доно? – с сочувствием спросил самурай.

– Если я не прошу слишком многого, – не задумываясь, ответил воин, – глоток этого может принести большую пользу.

– Сомневаюсь, – ответил Тадатомо, все еще держа в руке тыкву с саке. – Но мы никогда не узнаем, если не попробуем.

С этими словами он бросил бутылку воину, который выглядел так, словно не мог поверить в то, что только что произошло. Тадатомо усмехнулся, увидев, как знаменитый Мусаси Миямото уставился на простую тыквенную бутыль, словно монах на священную сутру. Пробка выскочила из горлышка, и Мусаси благоговейно поднес ее к губам, затем нахмурился.

– Хонда-доно, – позвал он, опуская тыквенную бутылку. – Она пуста. – Его голос прозвучал почти разочарованно.

– Боюсь, что так, – ответил Тадатомо. Фехтовальщик понял, что его печаль была искренней.

– Как давно это было? Она уже даже не пахнет саке.

– Восемь лет, – сказал Тадатомо.

– Восемь лет, – повторил Мусаси, восхищенно качая головой и возвращая пустую бутылку ее владельцу.

– Алкоголь разрушил мою жизнь и честь моей семьи, – продолжил Тадатомо. – Из-за этого я потерял уважение своего брата и то немногое, что у меня было для себя. Восемь лет назад я стоял у обрыва и вылил содержимое этой тыквы в море. Оставалось либо так, либо прыгать. – Самурай вспомнил шум разбивающихся о берег волн и смех пролетающих над ним чаек, призывавших его стать их следующим блюдом. Казалось, это было в другой жизни. – Сначала запаха было достаточно, чтобы утолить мою жажду, но, когда он тоже исчез, мне пришлось довольствоваться ощущением тыквы на губах. Думаю, скоро мне и это больше не понадобится.

– И тогда ты вернешься к своему брату? – спросил Мусаси. – Тадамаса – мой друг, – пояснил фехтовальщик в ответ на замешательство Тадатомо. – И он скучает по тебе.

– К сожалению, моему брату придется подождать, – сказал Тадатомо, и комок в горле сделал его голос немного хриплым. – Мне нужно кое-что найти, прежде чем я смогу показаться ему на глаза.

– Достаточно честно, – ответил Мусаси.

– Приношу свои извинения, – сказал Тадатомо, пытаясь сменить тему.

– В этом нет необходимости. Разговор с тобой, Хонда-доно, стоит бутылки хорошего вина.

– Вряд ли, – с усмешкой ответил Тадатомо. – Но, думаю, это все, что ты можешь получить сегодня вечером. И на твоем месте я бы не беспокоился о том, что завтра появятся враги.

– О? Почему? – спросил Мусаси.

– Потому что они вполне могут появиться сегодня ночью, – со всей серьезностью ответил самурай, прежде чем маска слетела с его лица, и он широко победоносно улыбнулся вслед за отчаянным вздохом Мусаси.

– Мне любопытно, – сказал Ронин, разглядывая дно того, что, должно быть, было небольшим прудом на заднем дворе особняка. Теперь это был всего лишь высохший участок земли, покрытый водорослями и рыбьими костями. – Что именно ты написал на обратной стороне своей эма?

Вопрос застал Микиносукэ врасплох. Он не вспоминал об эма со времен Дзёкодзи. С тех пор мир для мальчика сильно изменился. Мертвые могли возвращаться к жизни, он лучше знал свои возможности, а его учитель был трусом.

– Это больше не имеет значения, – ответил он.

Прошло два часа после восхода солнца, и они не нашли ничего, что могло бы сойти за врата на проклятый остров. Разделившись на группы по три человека, они пересекли руины Адзути, используя три дороги, ведущие к разрушенному замку и обратно. Если бы что-то случилось, они бы собрались там, но пока что их утро было сплошь покрыто руинами и сорняками.

– Если это не имеет значения, – сказал Дзенбо, – тогда нет ничего плохого в том, чтобы нам рассказать.

Микиносукэ не нашелся, что на это ответить. Дзенбо всегда обладал очаровательной, но раздражающей способностью оставлять за собой последнее слово. Монах неподвижно стоял посреди сада Дзен[19]19
  Сад Дзен, также сад камней, каменный сад, – культурно-эстетическое сооружение Японии, разновидность японского сада, появившаяся в период Муромати (1336–1573). В сухих садах Дзен присутствие растительности минимально, все сведено к сущности, не подверженной прихотям бытийных перемен.


[Закрыть], которым когда-то гордился владелец этого особняка, но Микиносукэ знал, что он активно ищет свой собственный путь.

– Я хотел, чтобы кэндзюцу Мусаси стало официальной школой могущественного клана, – сказал мальчик.

– Благородное желание, – ответил Дзенбо.

– Бесполезное желание, – сказал Микиносукэ. – Готов поспорить, что за эти годы у Мусаси было несколько отличных предложений, от которых он отказался, и теперь мы знаем почему.

За ночь гнев мальчика поутих. Киба сказал резкие слова, но Микиносукэ почувствовал себя виноватым, услышав их. Мусаси лгал ему долгие годы, но он также отдал ему все. С тех пор, как они встретились, мальчик ни разу не испытывал чувства голода или одиночества, и он получил технику Нитэн Ити-рю, что само по себе было бесценным даром. Возможно, его учитель больше не пользовался этим искусством, но будущее мальчика было предопределено его двумя клинками.

– Я просто хотел, чтобы его искусство жило вечно, – продолжил он, чувствуя, как стыд снова сжимает его сердце. – Несмотря ни на что, Нитэн Ити-рю заслуживает того, чтобы сиять. – Микиносукэ посмотрел на рукояти своих двух мечей с чем-то похожим на любовь. Его чувства к Мусаси, возможно, и стали противоречивыми, но его страсть к технике владения двумя мечами осталась неизменной, и, если уж на то пошло, он должен был поблагодарить своего учителя за обучение. Мусаси, в конце концов, никому другому не доверял дело своей жизни.

– Не обижайся, Ронин, – сказал мальчик с неожиданной энергией, – но Нитэн сокрушил бы твое баттодзюцу в каждом бою.

– О? Большие слова из маленького рта, – добродушно ответил Ронин. – Это что, вызов? – Одинокий воин оторвался от осмотра высохшего пруда и опустил левую руку за рукоять своей катаны, готовый выхватить ее.

– Как только мы спасем Японию, – ответил мальчик, – с удовольствием.

– Договорились, – ответил Ронин.

– А как насчет тебя? – спросил Ронин Дзенбо, который только что подошел на несколько шагов ближе.

– Боюсь, я обычно не принимаю вызовов, – ответил монах.

– Нет, я имел в виду твою эма. Что ты на ней написал? – спросил Ронин.

– То же самое, ради чего я жил с тех пор, как потерял зрение, – ответил Дзенбо, и на этот раз выражение его лица было нейтральным, почти печальным, как показалось Микиносукэ. – Я хочу, чтобы моя школа была восстановлена.

– Что с ней случилось? – спросил мальчик. – Если ты не возражаешь против моего вопроса.

– Вовсе нет, – ответил Дзенбо, снова сверкнув своей очаровательной улыбкой. – Как и многие другие школы сохэй, монахов-воинов, ходзоин-рю была запрещено Иэясу Токугавой, когда он получил контроль над всей Японией.

– Почему? – спросил Микиносукэ, озадаченный тем, что такой широкий жанр боевых искусств может быть закрыт сразу.

– На местном уровне некоторые группы сохэй обладали большей властью, чем самураи, а иногда даже большей, чем даймё провинции, – объяснил Дзенбо. – Большинство из моего рода были мирными и желали служить, но другие восстали и образовали мятежные группировки Икко-икки. Во время гражданской войны их использовал тот или иной военачальник, но, когда все закончилось, они стали представлять угрозу. Не желая рисковать хрупким миром в стране, сёгун просто запретил их существование, независимо от того, вынашивали ли они на самом деле мятежные мысли или нет.

– Ты действительно думаешь, что Ёсинао сможет что-то с этим сделать? – спросил Ронин. – Это указ сёгуна. Даже у Ёсинао может не хватить власти, чтобы отменить его.

– Я все равно должен попытаться, – ответил Дзенбо. – Я бы сделал все, чтобы воплотить мечту моего учителя в жизнь.

– Это звучит… чрезмерно, – сказал Микиносукэ, не найдя лучшего слова, чтобы описать решение сёгуна.

– Хотя я могу понять его рассуждения, – ответил Дзенбо, – я согласен с тобой. Мастер Ин'эй никогда не интересовался войной или политикой. Он хотел только одного – развивать свое искусство и учить людей защищаться с помощью копья. Он посвятил свою жизнь ходзоин-рю и увидел, как все это прекратилось по мановению руки. Он заслуживал лучшего.

Когда он это сказал, Микиносукэ догадался, что монах испытывает гнев. Он слегка приподнял копье и постучал концом древка по земле в саду Дзен. Это был единственный способ, которым он мог дать своим эмоциям говорить. Затем он сделал это снова, но на этот раз более осознанно. В третий раз он наклонил голову, затем опустился на колени и опустил ладонь на твердую землю.

– Что это? – спросил Ронин.

– Я не уверен, – ответил монах. – Там что-то есть.

Микиносукэ и Ронин обменялись ожидающими взглядами и опустились на колени рядом с монахом. Они начали копать руками. Не потребовалось много времени, чтобы почувствовать твердую древесину под своими грязными пальцами. Через несколько минут им удалось откопать сундук размером с ребенка.

– На мой взгляд, это не похоже на ворота, – сказал Микиносукэ.

– Что внутри? – спросил Дзенбо, когда Ронин взломал ржавый замок.

– Рис, – ответил Ронин со вздохом поражения. – Это просто рис.

– Зачем закапывать рис в саду Дзен? – спросил Микиносукэ.

– Незачем, – ответил Дзенбо, прежде чем запустить свободную руку в горку риса. Он перемешал зерна, затем снова наклонил голову, как лиса, нашедшая рыбу в дорожной сумке. Когда он вытащил руку из сундука, рассыпая во все стороны зерна белого риса, в его руке оказался меч. Катана в темных ножнах сая, прекраснее которой Микиносукэ еще не видел. Должно быть, владелец спрятал ее, когда армия Акэти уничтожила Адзути около сорока лет назад, и мальчик мог понять, почему владелец не хотел, чтобы такое сокровище попало в руки предателя.

– Она даже не заржавела, – сказал Ронин, когда Дзенбо вытащил клинок из ножен.

– Рис сохранил ее сухим, – объяснил монах. Затем он поднес меч к лицу и понюхал его. – И владелец использовал немного отличного масла, чтобы уберечь катану от ржавчины. Кто бы это ни был, он очень ценил этот меч.

– Она прекрасна, – невольно прошептал Микиносукэ.

Дзенбо, все еще стоя на коленях, протянул меч мальчику.

– Ты знаешь кого-нибудь, кому нужен меч?

– Это ни к чему не приведет, – наконец выплюнул Тадатомо. Он ворчал с самого рассвета, утверждая, что солнце лишило их столь необходимых минут сна. С каждым осмотренным зданием его настроение только ухудшалось. – Мы занимаемся этим все утро и до сих пор понятия не имеем, что мы ищем.

– Жаловаться бесполезно, – ответил Киба. Накануне вечером синоби поднялся на холм, надеясь, что его обостренные чувства каким-то образом обнаружат вход в Онидзиму. Из этого ничего не вышло, но тогда он был уставшим и все еще не оправился от яда. Хороший ночной сон сотворил чудеса, и теперь он облазил все возможные наблюдательные пункты, пока двое его спутников осматривали местность с земли. – В любом случае это нужно было сделать.

– Почему? – спросил Тадатомо, отпихивая ногой обломок камня со своего пути.

– Что ты имеешь в виду, говоря почему? – спросил Киба. Он спрыгнул с дерева, которое использовал для наблюдения, прямо перед Тадатомо. Без маски он казался менее угрожающим, с чем Тадатомо, похоже, был не согласен, судя по тому, что он отступил на шаг.

– Я имею в виду, Ёсинао сказал, что его агенты уже обыскали Адзути и ничего не нашли. Мы делаем не больше, чем они.

Синоби скрестил руки на груди, ожидая слова.

– К сожалению должен сказать, что полностью согласен с Хондой-доно, – сказал Мусаси, подходя к двум другим участникам. – У нас нет времени, чтобы повторять то, что сделали другие.

– Я присоедин… согласен, – ответил Киба, издав долгий горловой звук. – Есть какие-нибудь идеи?

– Мы должны быть умнее, – ответил Мусаси.

– Мы должны быть ленивее, – поправил Тадатомо. – Как мы можем обыскать весь этот холм быстрее и с меньшими усилиями? – Самурай говорил так, словно у него был ответ на свой вопрос, поэтому Киба кивком предложил ему продолжать. – Мы должны мыслить как создатель Адзути, – продолжил Тадатомо. – Нобунага Ода не стал бы просто так строить вход в Онидзиму. За всем этим должна быть логика. Даже если он действительно случайно выбрал это место, за этой случайностью должна стоять логика.

– Так или иначе, это тоже имеет смысл, – ответил Мусаси. – Но я не думаю, что кто-то из нас может мыслить как Дурак из Овари. В конце концов, он был знаменит своим уникальным, изощренным умом.

– Да, он был больным ублюдком, – сказал Киба, не подумав.

Обычно он воздерживался от того, чтобы высказывать свое мнение как таковое. Эмоции – это недостатки, которые следует исключить из арсенала синоби, как сказали бы его учителя. Но упоминание о Нобунаге обладало такой неукротимой силой, что заставило его внутренне вскипеть. И двое других ухватились за это.

– Киба, – сказал Мусаси, – ты говоришь так, словно знал этого человека.

– Я встречался с ним, – ответил Киба. – Я последний синоби из Ига, и я был там в тот день, когда Нобунага уничтожил мой народ. Мы пережили свое окончательное поражение и отобрали гораздо больше, чем потеряли, но я был последним из нас. Дурак обрек меня на позорную жизнь, которая закончится только тогда, когда я искупаюсь в крови демона. Тогда я думал, что он и есть тот демон, но он умер, и с тех пор я скитаюсь по Японии. До сих пор проклятие остается в силе.

– Мне жаль твоих людей, – сказал Мусаси.

– У нас еще будет время пожалеть об этом позже, – прервал его Тадатомо. – Что мы можем извлечь из твоей короткой встречи с Нобунагой? Может ли это нам помочь?

Киба опустил взгляд и продолжил вспоминать худший день в своей долгой жизни. Как это может быть полезно сейчас, сорок три года спустя? Какую подсказку оставил Дурак из Овари в летающем пепле Иги? Он снова почувствовал, как чья-то нога наступила ему на голову, как окровавленная грязь стекает по лицу, ощутил жар костра и услышал крики жителей деревни. Ему не требовалось сильно сосредотачиваться, эти детали никогда не покидали его. Улыбка Нобунаги запечатлелась в его сознании. Победная усмешка. Человек, наслаждающийся своей победой, несмотря на боль жертв. Киба копнул глубже. Золотой цветок на поножах военачальника, невероятная темнота его доспехов, ритмичный топот его жеребца. Должно же было что-то быть.

– Нашли что-нибудь? – молодой голос Микиносукэ отвлек внимание синоби.

– Ничего, – ответил Тадатомо. – Что это?

– Это… – Мальчик не закончил фразу и отвернулся, покраснев. – Дзенбо нашел катану, спрятанную за особняком. Он подумал, что она может понадобиться Мусаси, так как он потерял свою в Сэкигахаре.

– Это очень любезно с его стороны, – ответил Мусаси, подыгрывая лжи своего ученика. – Ты поблагодаришь его от меня?

– Да, – ответил мальчик.

Насколько Киба мог вспомнить с тех пор, как мальчик предложил мечнику покончить с собой, они впервые посмотрели друг на друга.

– Вообще-то, – сказал синоби, – мне нужно кое-что проверить. Почему бы тебе не побыть с этими двумя, пока меня не будет?

Если и был ответ, Киба не услышал его. Он сделал сальто назад, которое вернуло его на дерево, как и раньше, а затем направился к более высокой части холма, где был построен замок. Используя свои навыки синоби, он перепрыгивал от руин к руинам, оставляя проторенный путь тем, кто застрял на земле. Небо было его царством, и Киба взлетел до самой вершины, приземлившись, наконец, на южной крепостной стене Адзути.

Некогда великий город раскинулся перед ним, превратившись в сплошной ландшафт из камней и земли. Целую жизнь назад он овладел техникой соколиного глаза, которая позволяла наблюдать за обширной территорией, словно пролетая над ней. Это помогало заметить слабые места во вражеском лагере или найти путь для проникновения. Адзути был хорошо построен. Не столько для обороны, сколько для того, чтобы произвести впечатление, и при жизни город был настоящим чудом. Киба попытался представить его во всем его великолепии, с высокими зданиями и толпящимися вокруг людьми. Он видел патрули, подъезжающие и отъезжающие повозки, груженные зерном, и религиозные церемонии, проходящие вверх и вниз по холму.

Где Нобунага мог спрятать свои потайные ворота? О чем думал монстр?

Нет, подумал Киба, я не должен представлять своего старого врага монстром. Я должен думать о нем как о мужчине. Как о человеке с мечтами, друзьями и недостатками. В чем был его недостаток?

Солнце поднялось высоко. Тень Кибы почти полностью скрыла весь путь под ним. Он еще глубже погрузился в себя, позволяя виду Адзути затопить его спокойный разум. Отсюда он мог видеть, как Мусаси пристегивает свой новый меч к оби, и мог угадать улыбку своего друга. Микиносукэ тоже был здесь, из-за недостатка опыта общения он не поднимал головы. Дзенбо и Ронин шли по центральной дороге к замку, слепой монах постукивал копьем по каждому выступу земли. На другой стороне, еще ближе к нему, три женщины осматривали квадратное строение.

В часе езды к востоку он заметил облако пыли. Оно показалось ему слишком большим, чтобы быть Фума, но слишком маленьким и слишком быстрым, чтобы быть стаей кёнси. Он должен предупредить остальных, но не сейчас.

Это было где-то в глубине его сознания. Он чувствовал это. Что-то в Адзути ему не нравилось. Что-то было не так в его дизайне. Что-то, от чего Нобунага Ода не отказался бы просто так. Военачальник, несмотря на свое прозвище, не был дураком. Но он был игривым. Киба понимал, что ухмылка Нобунаги была вызвана не болью людей Иги, а просто признаком довольного собой человека. Он играл и выиграл.

Он так же ухмылялся, когда поднимался к своему замку? спросил себя Киба. Какую дорогу он бы выбрал? Центральную, конечно. Нет, не центральную. Почему не центральную? Потому что она не такая широкая. Почему? Центральные дороги всегда шире. А эта – нет. Как так вышло?

Киба открыл глаза. Он нашел изъян в Адзути и знал, где найти врата в Онидзиму.

– Здесь? – спросила Юки с сомнением в голосе.

– Да, – ответил синоби. – Это моя лучшая ставка.

– Ты можешь объяснить нам, почему? – спросила онна-муша.

Киба собирался сказать ей, что Мусаси, Тадатомо и Микиносукэ скоро будут здесь, и с объяснениями придется подождать, но как раз в этот момент они подошли к руинам ворот с восточной дороги.

– Эти ворота, – сказал он, опуская руку на ближайший камень фундамента сооружения, – были шире всех остальных.

– Ты уверен? – спросил Ронин.

– Да, – ответил Киба.

Дзенбо сделал несколько шагов, ведущих от одного конца основания ворот к другому.

– С трудом, но да, – сказал монах.

– И что? – спросила Юки.

– Нобунага никогда бы не оставил такой вопиющий изъян в очертаниях своего города, – объяснил синоби. – Это должно было быть сделано специально.

– Этого малость недостаточно, – сказал Тадатомо, проводя пальцем под шлемом, чтобы вытереть пот.