Текст книги "Немертвые самураи (ЛП)"

Автор книги: Баптист Пинсон Ву

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Микиносукэ не знал ответа и покачал головой.

– Около трехсот лет назад? – спросил Тадатомо Ронина.

– Скорее, четырехсот, – подтвердил одинокий воин.

– Что там говорится об этом ключе? – затем самурай спросил мальчика.

– Что он был выкован после сотворения проклятия, – с несчастным видом ответил Микиносукэ.

– И, таким образом, ключ к Онидзиме может быть выкован снова, – сказал Тадатомо Хонда. При всем неверии Тадатомо в их миссию и всей его болтливости, мальчик вынужден был признать, что пьяница умеет думать. – Хотя, запомни мои слова, мы гоняемся за легендой. Тебе так не кажется, Ронин?

Одинокому воину, казалось, было не по себе, он застрял между практичными взглядами самурая на этот вопрос и страстью мальчика.

– Давайте просто скажем, что если есть дым, то, вероятно, есть и огонь, – наконец ответил он, ни на кого не глядя.

– Вот именно, – торжествующе произнес Микиносукэ. – Итак, давайте проследуем за дымом туда, куда он ведет.

– Что ж, учитывая, к чему это ведет прямо сейчас, я искренне надеюсь, что все это не зря, – ответил Тадатомо, прежде чем указать на горизонт, и как раз в тот момент, когда Микиносукэ обратил свое внимание в том направлении, за ближайшим холмом показался замок Гифу.

До него было еще довольно далеко, но они уже могли его разглядеть – черно-белый трехэтажный замок, расположенный на вершине крутой горы, известной как гора Кинка. Замок выглядел маленьким и одиноким, и был окружен густым лесом, все еще зеленым, несмотря на время года. Над замком нависло облако, из-за которого он казался еще выше, чем был на самом деле. Вероятно, сегодня они не поднимутся на гору, но Микиносукэ уже чувствовал усталость при одной мысли об этом. По сравнению с Кинкой, Дзёкодзи был легкой прогулкой.

Цуки рассказала им, что город Гифу, расположенный у подножия горы, был стерт с лица земли после убийства Нобунаги Оды, и некоторые утверждали, что его жена покончила с собой в замке, когда увидела, как пламя пожирает дома ее людей в долине. Говорили, что враги, в основном солдаты предателя Акэти Мицухидэ, отчаянно сражались с людьми Оды, чтобы добраться до замка, но оборона устояла, хотя и ценой больших человеческих жертв. Они еще ничего не могли разглядеть – и в любом случае сначала нужно было пересечь реку Нагара, – но замок даже на расстоянии вырисовывался на горе, как ворона, пожирающая трупы.

Микиносукэ заметил, что гора Кинка оказалась справа от них, когда дорога повернула налево, огибая ближайший холм, но что-то привлекло его внимание среди деревьев, растущих вдоль тропы. Ветка зашелестела на ветру. Он прищурился, чтобы получше разглядеть, думая, что, может быть, заметит птицу или белку. Вместо этого солнечный свет отразился от чего-то среди листьев. Его руки рефлекторно легли на рукояти мечей.

– Берегись! – крикнул он. Оба его меча уже покидали ножны, когда он услышал свист стрелы, летевшей с дерева. Внезапный порыв ветра коснулся его щеки сзади, затем вспышка. Стрела, летевшая прямо в него, переломилась пополам на расстоянии вытянутой руки от его глаз, рассеченная надвое катаной Ронина. Никогда со времени своей встречи с Мусаси мальчик не видел, чтобы меч наносил удары с такой скоростью.

И тут начался настоящий ад.

С обеих сторон дороги выскочили люди, с головы до ног закутанные в темное. Выйдя из-под прикрытия растительности, они приближались молча, не издавая ни единого крика, за исключением того момента, когда стрела вонзилась в то самое дерево и человек с криком упал. Микиносукэ позже поблагодарит Цуки за то, что теперь битва пошла его путем, и его мечи были обнажены.

Не позволяй врагу диктовать темп, много раз учил его Мусаси, поэтому мальчик бросился навстречу угрозе. На него вышли трое мужчин. Он понял, что это синоби, хотя ни один из них не был похож на Кибу. Они, как один, сняли с себя черные блузы. Под ними они носили что-то вроде лакированной ткани, которая блестела при движении, переливаясь от фиолетового до темно-синего в зависимости от угла падения света. Их движения были змеиными, а не прямолинейными, а из-за одежды они казались одновременно медленными и быстрыми, словно свет свечи, проходящий перед глазами. Все трое были вооружены короткими прямыми мечами ниндзято, но плавность их движений в сочетании с одеждой, похожей на камуфляж, мешала сосредоточиться на ком-либо из них. Микиносукэ моргнул, когда они скрестились в один, а затем снова появились втроем.

Смотри мимо врага. Отвлекающий маневр работает только при сосредоточенном взгляде, говорил ему учитель, поэтому мальчик посмотрел за спину синоби, позволив своему периферийному зрению и инстинкту управлять клинками. Он заметил разницу в росте между этими троими, интервал между их шагами, идеальную координацию и тот момент, когда один из них шагнул вперед, чтобы атаковать его в шею.

Мы используем два меча, чтобы атаковать и защищаться одновременно.

Микиносукэ шагнул вперед, чтобы оказаться в пределах досягаемости противника, затем поднял вакидзаси в левой руке, чтобы заблокировать клинок синоби прежде, чем тот сможет опуститься. В то же время он нанес удар катаной вверх, прямо в живот врага. Сквозь ткань, закрывавшую нижнюю часть лица мужчины, донесся короткий стон, и от Микиносукэ не ускользнуло выражение крайнего потрясения в глазах врага. Они считали его легкой добычей, и осознание этого заставило его внутренне вскипеть.

Он разрезал живот мужчины, чтобы вытащить клинок, обрызгав кровью товарища умирающего, когда тот отступил в сторону, чтобы продолжить атаку. Кровь заставила второго синоби поднять руку, чтобы прикрыть глаза. Микиносукэ выбросил левую руку вверх, перерубил запястье синоби и тем же движением разрубил лицо мужчины пополам. У того даже не было времени закричать от боли в разрубленной руке.

Двое мертвецов упали вместе, но третий синоби перепрыгнул через первого, мгновенно направив ниндзято вниз.

Ничто не пробивается мимо двух мечей.

Микиносукэ скрестил мечи над головой, принимая на себя всю силу вражеской атаки. Он опустился на одно колено и согнул руки, но ниндзято остановился задолго до его головы. Синоби поднял колено и ударил им мальчика в подбородок. Вспышки света взорвались в глазах Микиносукэ, когда он упал на спину. Он остался в сознании и быстро оперся на локти, как раз вовремя, чтобы увидеть, как синоби встал над ним, направив острие своего меча в горло мальчика. Затем синоби замер, и из его груди, рядом с сердцем, появилось изогнутое лезвие. Его руки опустились, когда он в замешательстве посмотрел, как лезвие прошло сквозь его грудь, затем взметнулось вверх, одним плавным движением рассекая шею и голову. Синоби упал, окутанный завесой крови, и сквозь нее мальчик увидел Кибу, клыкастого демона, который невозмутимо стоял, с его маски капала кровь.

– Спасибо, – сумел вымолвить мальчик. Демон кивнул ему в ответ, затем побежал к своей следующей жертве, его серп кусаригама вращался на конце цепи рядом с ним.

– Микиносукэ, с тобой все в порядке? – спросил Мусаси, опускаясь на колени рядом со своим учеником.

Фехтовальщик даже не обнажил свои клинки, и Микиносукэ стало стыдно, что Мусаси подумал о нем с такой тревогой, что подбежал к нему без меча в руке.

– Я в порядке, сэнсэй, – ответил мальчик, принимая руку своего учителя, чтобы встать.

Он стряхнул кровь со своих мечей и вспомнил, что нужно дышать.

– Мы должны помочь остальным, – крикнул мальчик.

– Правда? – самодовольно спросил Мусаси.

Беглого взгляда на дорогу было достаточно, чтобы понять, что помощь не нужна. Засада провалилась. Два тела лежали рядом с Ронином, и, когда он блокировал атаку третьего синоби, Тадатомо перерубил шею их противника ударом сзади, столь же совершенным, как и все, что видел мальчик. Три женщины, стоявшие позади, справились с боем не хуже. Икеда Юки оставила свою нагинату в груди какого-то здоровяка и теперь держала другого нападавшего за горло в двух футах от земли. Мушкетер приставила свой короткий пистолет к сердцу синоби и нажала на спусковой крючок, забрызгав его спину густой запекшейся кровью. Даже не потрудившись проверить двух женщин, Цуки выпустила стрелу в переднюю часть группы, и, проследив за направлением полета стрелы, Микиносукэ увидел, как синоби упал у ног Дзэнбо, стрела застряла у него в шее. Монах принял на себя основную тяжесть нападения, особенно после того, как Мусаси оставил его, и пять тел лежали в грязи вокруг него. Еще двое столкнулись с ним, но их жизни были на исходе. Они колебались, монах – нет. Его копье, казалось, полетело само по себе, вонзаясь в горло ближайшего противника. Второй решил воспользоваться этим шансом и взмахнул клинком, но едва он поднял руку, как цепь Кибы обвилась вокруг его запястья. Цепь натянулась, не давая фиолетовому синоби пошевелиться, и Дзэнбо просто освободил свое копье и тем же движением пронзил шею последнего противника. На этом все кончилось.

Когда девятеро собрались вместе, монах почтительно поклонился мертвым, а демон-синоби снял цепь с запястья своей последней жертвы. Микиносукэ все еще не мог восстановить контроль над своим дыханием и сердцебиением.

– Дзэнбо, приношу свои извинения за то, что оставил тебя одного, – сказал Мусаси слепому монаху с оттенком смущения.

– В помощи не было необходимости, – ответил монах, на его лысине не было ни капли пота. – Я рад, что твой ученик остался невредим.

Микиносукэ опустил голову от стыда.

– Кто они были и какого черта им было нужно? – спросил Тадатомо, после того как выпил немного своего драгоценного саке.

– Синоби, – сказал Киба.

– Ни хрена себе, – ответил самурай.

– Из какого клана? – спросила Цуки. Она попыталась вытащить стрелу из шеи своей жертвы, но только ее сестра смогла это сделать.

Киба опустился на колени перед последним мертвым и снял с него тканевую маску, закрывавшую лицо, затем капюшон, и, наконец, обыскал тунику мужчины. Микиносукэ заметил, что тот был молод. Самое большее, на пять лет старше его.

– Фума[10]10
  Относительно клана Фума (и их лидера Фума Котаро) советую статью https://vk.com/@shibudojo-fuma-kotaro-i-klan-nindzya-fuma


[Закрыть], – сказал Киба, показывая татуировку с изображением иероглифа ветра у основания шеи молодого синоби.

– Фума? – спросила Юки. – Никогда о таких не слышала.

– Когда-то они были простыми преступниками неподалеку от Эдо, – сказал ей Тадатомо, внезапно став серьезным.

– Самурай прав, – сказал Киба, вставая. – Они были маленькими и действовали против закона, но в последнее время быстро выросли.

– Так что ты можешь говорить предложениями, – пошутил Тадатомо.

– Их было немного, – продолжил синоби, игнорируя насмешку. – Я не думаю, что они должны были нападать, просто наблюдать. Если бы мальчик не заметил их, мы бы никогда их не увидели.

– Молодец, Микиносукэ, – сказал Мусаси, похлопав своего ученика по спине. Мальчик покраснел, но в глубине души подумал, что синоби намеренно преувеличил комплимент.

– Почему они наблюдали за нами? – спросила Юки.

– Тебе действительно нужно спрашивать? – вопросом на вопрос ответил Тадатомо. – Это значит, что кто-то охотится за нами или, по крайней мере, за нашей целью.

– Кто-то, у кого есть средства нанять синоби, – сказал Ронин.

– Похоже, – продолжил Тадатомо, – Ёсинао предали, и все для нас стало сложнее.

ГЛАВА 4. ТАДАТОМО ХОНДА

Осака, 1615 год

Грязь у него во рту была на вкус как мокрая медь. Брат несколько секунд удерживал его в луже, прежде чем вытащить за распущенные волосы. Тадатомо хватал ртом воздух. Если битва и не отрезвила его окончательно, лужа быстро сделала этот трюк.

– Поклонов в грязь лицом недостаточно! Как ты посмел показаться здесь? – процедил сквозь зубы Иэясу Токугава, бывший сёгун Японии.

– Я пришел, чтобы взять на себя ответственность за наши потери, – ответил Тадатомо, повторяя слова, вдолбленные в его пьяную голову старшим братом, когда он сопровождал его к их великому лидеру. Тадамаса связал Тадатомо руки за спиной, расплел ему волосы, даже намазал грязью его доспехи и бил его по лицу, делая все, чтобы заставить Тадатомо выглядеть еще более жалким, чем он был на самом деле. Все, чтобы вызвать хоть какое-то сочувствие. Но он потерпел неудачу в своей миссии; Иэясу не испытывал симпатии к сыну своего друга.

– Ответственность? – спросил истинный правитель Японии. – Не смеши меня, пес! Ты не знаешь значение этого слова. У тебя нет ни понимания этого слова, ни чувства чести. Ты… жалкое подобие сына!

– Генерал, – позвал Тадамаса, падая в грязь рядом со своим младшим братом. – Я умоляю…

– Замолчите! – рявкнул Иэясу.

Бывший[11]11
  В 1605 году Иэясу передал сыну должность сёгуна


[Закрыть] сёгун не славился громкостью своего голоса, обычно предпочитая обидные замечания увещеваниям. Но то утреннее сражение запятнало его имя и имя Хонда. Победа должна была достаться им легко. Они в три раза превосходили численностью Санаду, оборонявшего замок в Осаке, и трехступенчатое построение должно было оставить врага в окружении. Тадатомо была оказана честь командовать сражением, и ему был отдан прямой приказ держать центральную колонну немного позади, чтобы заманить врага.

Всю свою жизнь, став взрослым мужчиной, Тадатомо мечтал о том дне, когда он примет командование на поле боя. Наконец-то он покажет своему отцу, брату и Японии, что он достойный сын Тадакацу Хонды, «самурая среди самураев». Люди говорили, что Тадатомо унаследовал мастерство своего отца, а Тадамаса – непоколебимую душу, но в Осаке Тадатомо покажет им, что он не просто клинок и может одержать верх под давлением.

Затем, на рассвете, чувствуя на себе вес своего имени и осуждающий взгляд правителя на спине, Тадатомо выпил чашечку саке, чтобы успокоить нервы. Когда это не помогло, он выпил вторую, а затем и третью. Следующее, что он помнил, были крики его солдат, когда Санада и его багровые воины прорвались сквозь его войска. Покачнувшись в седле, он обнажил катану, намереваясь сплотить своих людей, но его самого стошнило, и когда он, наконец, взял себя в руки, готовый отдать приказ о контратаке, битва была практически проиграна.

– Пятьсот человек, – сказал Иэясу, трясясь от ярости. – Пятьсот храбрецов погибли из-за того, что их командир был пьян. Позор тебе, Тадатомо.

Пьяный самурай не находил слов, и его брат, дрожавший рядом с ним, не помогал. Тадатомо понимал, что упустил свой единственный шанс оставить свой след в истории нации. Или, по крайней мере, блестящий след. Теперь, если кто-то и вспомнит о Тадатомо Хонде, то только как о позорном пьянице. Годы упорных тренировок с мечом, луком, копьем и конем только что канули в дыру позора. Впервые в жизни Тадатомо пожалел о том, что родился самураем. Если бы он родился крестьянином, никто бы не ждал от него многого, и жизнь была бы проще, если не легче.

– Твой отец, – продолжил Иэясу, когда понял, что побежденный самурай не ответит, – был моим величайшим слугой и другом. Он был на моей стороне более чем в пятидесяти битвах, не получив ни единого ранения, хотя каждый раз сражался в самой гуще боя. Если бы он мог увидеть тебя прямо сейчас, то умер бы от стыда.

Но великий самурай не мог видеть позора своего сына, потому что отсутствовал уже пять лет. Однажды, устыдившись своей болезни, самурай из самураев взял свое копье, доспехи и шлем, украшенный оленьими рогами, и ушел. С тех пор его никто не видел, и сыну стало еще труднее соответствовать ему в чем-либо.

– Мне следовало бы забить тебя до смерти, как собаку, – выплюнул Иэясу Токугава. – Но, во имя твоего отца, я даю тебе выбор. – С этими словами генерал взял с блюда, стоявшего рядом с ним, меч танто и бросил его в грязь к коленям Тадатомо. – Ты можешь покончить с собой, без посторонней помощи, чтобы вернуть себе ту малую честь, которая у тебя была, или уйти и прожить свою жизнь в позоре.

– Брат… – позвал Тадамаса, не прерывая свой низкий поклон. Тадатомо знал, о чем думает его брат: он должен принять просьбу правителя Токугавы и нанести себе удар в живот, хотя бы ради того, чтобы сохранить честь семьи.

– Дядя, – позвал Тадатомо, заставив всех мужчин из свиты правителя ахнуть от такой наглости. – Боюсь, я не могу совершить сэппуку, потому что еще не подготовил свое предсмертное стихотворение. Дай мне подумать, а потом я приму твое предложение.

Долгие годы эта рожа старого тануки и проклятия, лившиеся с губ Тадамасы, поддерживали Тадатомо в изгнании, грея ночами и позволяя хихикнуть, даже когда страх останавливал его ноги на краю многих утесов.

Тадатомо пыхтел и отдувался вскоре после того, как они вошли в зеленый лес на горе Кинка. Он говорил себе, что короткая ночь в развалинах деревни Гифу была причиной его нехватки дыхания или, может быть, отсутствие нормальной еды в начале дня, но правда причиняла ему еще бо́льшую боль. Он просто больше не был тем подтянутым молодым самураем, который сопровождал своего отца в походах, а эта гора была огромной и гнетущей.

Из девяти только он и онна-муша надели броню. На этот раз он не хотел, чтобы его застали врасплох, поэтому покинул руины, готовый к войне. Самурай облачился в нагрудные доспехи, дополненные квадратными пластинчатыми наплечными накладками, поножи и бронированные рукава, завершающие комплект, окрашенный в сочетание черного и синего цветов. В сумке, висевшей у Тадатомо за спиной, остался только шлем кабуто, и то только потому, что он чувствовал себя глупо, надевая его рядом со всеми своими спутниками, одетыми в кимоно, мантии и хакама. Он знал, что они правы, это только замедлит его продвижение вверх по горе, но стрелы и дротики будут отскакивать от него, и это стоило дополнительного пота.

– Подожди, – сказал он, окликая девушку Цуки, которая, идя впереди, казалось, немного отстала для его удобства. – Подожди секунду, пожалуйста. – Он оперся локтем о сосну, чтобы не упасть, но девушка, когда обернулась, выглядела свежей, как утренняя роса.

– Мы только начали восхождение, Хонда-сан, – сказала она. – Ты уверен, что хочешь носить все это?

– Это не гонка, – ответил Тадатомо, отталкиваясь от дерева, чтобы продолжить движение. – Знаешь, эта проклятая катана все еще будет там, даже если мы не будем торопиться.

– Ага! – усмехнулась старшая сестра. – Значит, ты признаешь, что она проклята.

– Да, за то, что заставила меня взобраться на еще одну гору, – ответил самурай.

– Не будь избалованным ребенком, – сказала она. – Она не такая крутая, и мы даже не так быстро идем.

Он уже собирался вытащить катану из ножен и использовать ее как трость, но образ отца, укоризненно качающего головой, помешал ему это сделать. Старый ублюдок никогда бы не позволил ему опозорить такой священный клинок.

– Избалованным ребенком, клянусь моей задницей, – сказал Тадатомо, кряхтя от усилий, чтобы перешагнуть через торчащий корень. – Тебе бы тоже пришлось нелегко, если бы… – Он хотел было списать все на свои доспехи, но доспехи онна-муши выглядели еще тяжелее.

– Если бы я тоже была старой? – ответила она, ухмыляясь, как дьявол, скрестив руки на внушительной груди. Мушкетер, стоявшая рядом с ней, рассмеялась в ответ на колкость, хотя ее хихиканье прозвучало не очень убедительно.

– Я не настолько стар, – сказал Тадатомо.

– Нет, ты старый, – ответил Микиносукэ, пробегая мимо него легкими прыжками, как горный козленок.

– Значит, как и твой учитель, – сказал самурай. Мусаси в этот момент шел рядом с ним, взбираясь на гору в своих высоких сандалиях-гэта с такой легкостью, словно прогуливался вокруг озера. – Подожди, сколько тебе лет, Мусаси?

– Я родился в одиннадцатом году эпохи Тэнсё[12]12
  Эпоха Тэнсё: 1573–1592. Т. е. Мусаси родился в 1584 г. и ему 41 год.


[Закрыть], – ответил воин.

– Ты на два года моложе меня? – Тадатомо усмехнулся с искренним удивлением. На его взгляд, Мусаси Миямото выглядел намного старше, но такова была награда за жизнь странствующего фехтовальщика. Великий мастер был худощав, крепок и загорел, как старая кожа, хотя всю свою жизнь ездил верхом, ел и пил больше, чем нужно. Тадатомо внезапно почувствовал слабость. И смущали его не только физические различия. Мусаси был близок с ним по возрасту, но их репутация не могла быть более разной. Один взлетел снизу, другой упал с высочайшей вершины.

– Ронин, – крикнул Тадатомо, – а как насчет тебя?

– Мне уже тридцать четыре, – ответил одинокий воин, прежде чем добавить непринужденно: – Старик.

Даже угрюмый Ронин смеется над ним, понял Тадатомо, когда остальные засмеялись.

– Не могу поверить, что я самый старший в этой группе, – сказал он, качая головой.

Киба спрыгнул с дерева, на которое Тадатомо собирался опереться, приземлившись как кошка и сразу выпрямившись. Тадатомо не мог видеть сквозь маску демона, но то, как синоби наклонил голову, заставило его поверить, что тот тоже осуждает его.

– Давай, – сказал Тадатомо, – скажи мне, что тебе чуть за двадцать, а я просто старая иссохшая черепаха.

– Мне шестьдесят пять, – ответил синоби.

– Ха-ха, – фальшиво рассмеялся Тадатомо. – Подожди, ты серьезно?

Демон-синоби не ответил. Вместо этого он сделал ненужное сальто назад и, подтянувшись на ближайшей ветке, исчез среди деревьев.

Самурай с трудом продолжил свой путь, глядя в спину своим товарищам, которые, казалось, не понимали, насколько круто поднимается гора. Он увидел лунообразный наконечник копья Дзэнбо, промелькнувший справа от него, и услышал, как под ногами монаха хрустят сухие листья. Монах тоже дышал легко и, казалось, был доволен собой.

– Что? – нервно рявкнул Тадатомо. – Ты собираешься сказать мне, что возраст – это иллюзия, а я всего лишь отражение своей испорченной души или что-то в этом роде?

Улыбка Дзэнбо от его слов стала только шире.

– Ты не старый, Хонда-сан, – ответил слепой монах. – Ты такой, каким видишь себя сам.

– Дай мне передохнуть. Я просто устал. Плохо спал в этой ужасной деревне.

– Ты никогда не был виноват, не так ли? – спросил монах, когда его добродушная улыбка исчезла.

Тадатомо внутренне вскипел. Кто он такой, чтобы отчитывать его, как ребенка?

– Я собираюсь надрать твою слепую задницу, ты знаешь об этом? – спросил самурай между двумя громкими вдохами.

– Сначала тебе придется меня поймать, – ответил монах, и не успел самурай опомниться, как Дзэнбо перехватил копье и использовал его тупой конец, чтобы проверить путь впереди. Его шаг увеличился как в длину, так и в скорости, и слепой монах, казалось, почти поплыл через лес, в то время как Тадатомо едва мог идти.

Он провел рукой по выбритой части головы и стряхнул с нее пот. Слова Дзэнбо почему-то не выходили у него из головы. Они вернулись и образовали петлю. Ты такой, каким себя видишь. Ты никогда не был виноват, не так ли? Что монах знал о жизни? Он рос в монастыре, каждый день следовал одним и тем же ритуалам, никогда не думал самостоятельно, и слепому монаху было легко по сравнению с ним. Тадатомо, с другой стороны, был сыном Тадакацу Хонды, самурая из самураев, и каждая прожитая минута была борьбой с тенью отца. Давление, которое оказывает на него фамилия, постоянные рассказы о славе его предков; он с детства жил с ними, висящими над головой. Он заслужил немного сочувствия, и он устал, черт возьми! К черту этого монаха, сказал себе Тадатомо, и к черту их всех!

Он поднял голову, чтобы выругать своих попутчиков, но поблизости никого не было. Они ушли вперед, и, хотя Тадатомо молча сосредоточился, он не услышал ни единого звука шагов. Он посмотрел вверх, пытаясь разглядеть синоби, но не увидел ничего. Нахмурившись, он немного прибавил шагу, выбирая путь, чтобы избежать корней и поваленных деревьев.

Его икры были словно из мрамора, а огонь в легких вызывал во рту привкус меди, но он продолжал двигаться. Тишина леса заставляла его нервничать, и, когда он замедлял шаг, чтобы найти своих товарищей, то слышал только вой ветра и стук собственного сердца в висках. От земли поднялся туман – признак того, что он приблизился к низко висящему облаку, кружащему над горой. Внезапно почувствовав холод, он натянул шлем на голову, чтобы хоть немного согреться. Вскоре от добавочного веса у него заболела шея, а струйка пота, стекавшая по спине, остыла, и он почувствовал себя еще более неуютно. И к черту эту гору тоже, подумал Тадатомо. Дурацкая гора, дурацкий Ёсинао и дурацкий меч. И все это из-за того, что старик испачкал свое смертное ложе выдуманными воспоминаниями…

Его размышления прервал резкий звук, похожий на столкновение двух мечей, но более мягкий. Звук эхом разнесся между деревьями, так что Тадатомо не смог определить его источник. Он несколько раз оборачивался, щурясь, чтобы разглядеть что-нибудь сквозь туман и растительность, но лес оставался таким же пустым, как и раньше, а он – таким же одиноким.

Всего за несколько шагов туман поднялся ему до колен, и самурай споткнулся о пень сломанного дерева. Он выругался, сплюнул, затем пнул мертвый кусок дерева, причинив себе еще большую боль. Затем по лесу разнесся тот же звук, что и раньше, и на этот раз он узнал его – барабан.

Его грудь, казалось, сжалась сама по себе, сердце забилось быстрее. Тадатомо все еще потел, но теперь это был холодный пот. Коцудзуми; он только что услышал коцудзуми. Как и утверждал Ёсинао. Сначала на них напали какие-то синоби фума, теперь барабан. Руки затряслись, и он оглядел окрестности более внимательно.

– Успокойся, – сказал себе Тадатомо, медленно дыша через губы. – Успокойся. Они просто разыгрывают тебя. Очень смешно! – закричал он. Они дразнили его за то, что он так громко говорил о проклятии. Он был зол на них, но знал, что, если бы они поменялись ролями, он бы тоже по-детски посмеялся над ними.

– Ну же, друзья, вы высказали свою точку зрения, – продолжил он.

В ответ он услышал нечто среднее между вздохом и ворчанием, и его кровь застыла в жилах. Стон эхом разнесся вокруг него, затем затих вдали. Тадатомо сглотнул горькую слюну, застрявшую у него во рту, и медленно двинулся сквозь туман.

– Эй! – крикнул он, с громким стуком вытаскивая свою катану. – Мне это серьезно не нравится. Покажитесь, или я уйду. Я Хонда, и мне не нужны деньги. Я могу просто вернуться к своему народу и жить в комфорте.

В ответ о услышал то же ворчание. На этот раз с близкого расстояния. Его внутренности медленно скрутились, угрожая самураю грядущим приступом поноса.

– Вы, ребята, тупые, вы знаете это? Мне это не нужно! Пошли вы все, и пошел Ёсинао со своими сказками! – закричал Тадатомо во всю мощь своих легких, прежде чем развернуться, готовый спуститься с Горы Кинка и направиться обратно в любой замок, который примет его с распростертыми объятиями. Но в нескольких шагах от него кто-то стоял. Силуэт был окутан туманом, лицо скрывала тень густого лесного покрова.

– Черт, ты меня напугал, – со вздохом произнес Тадатомо, прижимая правую руку к своему колотящемуся сердцу. – Ладно, я признаю это, – продолжил он, крутанув бедрами, чтобы вложить меч обратно в ножны. – Ты здорово меня напугал, но теперь должен мне чистое фундоси. – Самураю удалось вложить кончик меча в ножны, несмотря на трясущиеся руки, но что-то помешало ему продолжить.

Силуэт двинулся к нему, но его движения были неверными. Это был человек, передвигавшийся на двух ногах, хотя они, казалось, едва держали его, и человек выглядел так, что вот-вот упадет. Поначалу он едва мог передвигать ноги и с шумом волочил их по опавшей листве. В руке у него висел меч. Тадатомо не был уверен, но ему показалось, что катана короткая, возможно, сломанная. Насколько он помнил, ни у кого из его товарищей не было сломанного клинка. И если клинок был слишком коротким, то рука, на которой он висел, была слишком длинной, так что его ладонь почти доставала до колен. Тадатомо невольно отступил на шаг, отбросив мысль о том, чтобы убрать катану в ножны.

Мужчина, приближавшийся к нему, зашагал увереннее и что-то проворчал. Его шаги ускорились, хотя, казалось, он шел боком.

– Кто ты? – крикнул Тадатомо, поднимая меч навстречу угрозе. – Отвечай, черт тебя возьми.

Мужчина ускорил шаг, его доспехи, которые теперь более отчетливо проступали сквозь туман, гремели при каждом шаге. Ворчание перешло в стоны. Тадатомо оглянулся, но он был так глубоко в облаке, что даже земли не видел. Человек со сломанным мечом был всего в дюжине шагов от него.

– Уходи, или я выпотрошу тебя, – сказал самурай. Дыхание его стало прерывистым, пот под шлемом стекал по шее крупными каплями, и Тадатомо с каждой секундой все сильнее и сильнее хотелось срать. Пять шагов между ними.

– Последнее предупреждение!

Мужчина проигнорировал его слова и замахнулся на самурая своим клинком с хриплым криком, от которого волосы на руках Тадатомо встали дыбом. Он сделал шаг назад, на этот раз намеренно, и перерубил вытянутую руку мужчины, позволив ей отскочить от тела вместе со сломанным лезвием. Но человек не остановился, не замедлил шага, не закричал и не истек кровью. Обе его руки взметнулись вперед, одна здоровая появилась из тумана всего в нескольких дюймах от глаз Тадатомо, а затем появилось и лицо монстра. Самурай закричал так, как никогда раньше.

Тадатомо прикрылся левой рукой и, по счастливой случайности, сунул ее в пасть чудовища, когда оба они упали. Он приземлился на спину и ударился затылком о пень поваленного ветром дерева. Его ни на секунду не волновала боль, все его паническое внимание было приковано к монстру, и в глубине души Тадатомо понял, что Ёсинао сказал правду.

Если это и был мужчина, то давным-давно. От мертвого солдата остался только гниющий труп, пахнущий разлагающимся сырым мясом, разорванная кожа, похожая на старый лодочный парус, окрашенная в оттенки от коричневого до серого, и дыры, кишащие личинками, извивающимися сквозь полотно из связок, высохших вен и костей.

– Помогите! – закричал самурай Тадатомо Хонда, когда отрубленная рука мертвеца продолжала замахиваться на него.

При падении Тадатомо просунул левое колено между ними, но давление было таким сильным, что ему показалось, что его бедро вот-вот взорвется. Чудовищу было наплевать, что его жертва лежит на земле, оно продолжало давить всем своим весом, используя последнюю руку, чтобы вцепиться в лицо Тадатомо. Самурай поймал его за запястье правой рукой, катана выпала из его руки, когда он приземлился на спину, в то время как его закованная в броню левая рука застряла в челюстях монстра.

Тадатомо вспомнил слова Ёсинао, все до единого. Он не хотел становиться одним из них. Это было самое уродливое, грязное, извращенное существо, которое он когда-либо видел. Зубы кёнси ломались о бронированный рукав, но оно не сдавалось. Челюсти чудовища вцепились в его руку и работали, как у бешеного пса. Тадатомо услышал, как пластины брони хрустнули между зубами, и почувствовал, как усилилось давление на руку. Еще несколько секунд и чудовище прогрызет броню и оторвет ему руку, кусочек за кусочком.

– Помогите! – снова позвал Тадатомо, не решаясь выпустить чудовище из виду.