Текст книги "Пародия"

Автор книги: авторов Коллектив

Так мы живем

В тот день с самого утра Жвачкин словно бы занемог. То ли его сквозняком прохватило, то ли он выпил лишний стаканчик абсенту, большую партию которого намедни завезли в сельпо. Других причин для болезни вроде не было, если не считать, что вчера его, сонного, в борозде переехал трактор.

Пришел Тимофей Грыжа, фельдшер, покопался в Жвачкине и сказал, как отрезал:

– Почки у тебя сносились, Дементий.

– Как это, то есть, почки? – обиделся Жвачкин. – Сколько же их у меня, по-твоему?

– Сколько положено, столько и есть, – дал Грыжа уклончивый ответ. И, подумав, добавил: – Должно, две…

– Тупущий ты, Тимоша, – сочувственно вздохнул Жвачкин. – Подумал бы своей головой. Как же может быть две, когда у коровы две. А у ей сколько ног?

– Четыре, – неуверенно сказал Грыжа, еще не догадываясь, куда клонит Жвачкин.

– Ну вот. А у меня ног вдвое меньше. Так, стало быть, сколько у меня почек?

– По науке – две, – бездоказательно буркнул фельдшер. Но более убедительного довода не нашел…

Поспорили на поллитру мездрового клея…

Спор этот, начавшийся так неожиданно, длился уже, наверное, лет пятнадцать. А недавно председатель колхоза Афонарелли послал Грыжу в район получить на руки рентгеновский снимок. На нем были сфотографированы почки Жвачкина.

Грыжа дважды пересчитал их. Почек было две.

«Сейчас приеду, – размечтался он, – и перво-наперво: «Беги, Дементий, за мездровым клеем*. А он: «С какой это радости мне эа мездровым клеем бечь?» А я ему: «Сколько у тебя почек?» А он мне, как обыкновенно: «Одна». А я ему…

И тут Тимофей остановился. «Поллитру мездрового клею я и сам могу выпить. Не окосею. А разговаривать про чего будем?»

Он зашел в чайную, заказал два по сто пятьдесят абсенту, выпил и задумчиво сжевал рентгеновский снимок.

Жизнь Грыжи и Жвачкина вновь обретала смысл.

Пыль в глаза

Толик сел за столик.

Дирижер взмахнул палочкой. Оркестр грянул: «К нам приехал наш любимый…» Официанты выстроились в две шеренги. Подскочил метрдотель, чем-то смахивающий на Джона Дос-Пассоса.

– Толик, физкультприветик! Тут у меня народу поднабежало, я их сейчас пораскидаю.

Зал опустел. В ресторане остались только свои: Николь Курсель и Марсо Марсель.

За окном Москва жила своей обычной жизнью. Продавались «Огонек» и «Советский экран» с портретами Толика. В «Юности» печатался роман из его жизни. Его имя звучало по радио. Во всех дворах мальчишки играли в Толика.

Ничего удивительного.

За девятнадцать лет своей вполне сознательной жизни Толик успел:

1. ПРОЧЕСТЬ:

а) одну книгу – «Гиперболоид инженера ГЬрина»;

б) 14 153 номера еженедельника «Водное поло».

2. ОН УЖЕ НАУЧИЛСЯ:

а) хилять;

б) пилять;

в) шмалять.

3. ОН ЕЩЕ НЕ НАУЧИЛСЯ:

а) писать.

Липовые аллеи

Перепали дожди и заосеняло.

Размокли дороги; улетели грачи; лес обнажился; поля опустели. Только темнеет полоска одна и торчит в белесом тумане электроветряк.

В эту осеннюю непогодь опять загулял заведующий клубом Афанасий Апраксин – крепкий колченогий мужик с давно не мытой бурой шеей, до самых глаз заросший густой щетиной. Накануне выпил Афанасий стопку перед обедом. И сразу почувствовал, как все в нем вдруг переменилось, как кончилась, отошла одна жизнь и наступила для него другая, резко отличная от прежней, – мутная, глухая, таинственная.

– Ты, студент, не видел еще кабиасов, – говорит он мне низким, сиплым, всегда трогающим меня до слез голосом, и лицо его становится жестоко-вещим. – С рожками. Маленькие. Черные. Которые с зеленцой. Копытцами чечетку выбивают… А как поют. Соберутся ночью на погосте и песни заиграют. Я из них капеллу собью, в район на смотр самодеятельности махнем. Вот бьюсь – с контрапунктом пока у нас не ладится.

И стало мне невмоготу. Как в белом сне, увидел я город, огни, метро, красивых официанток в накрахмаленных передничках и наколках. И вспомнил я, как всегда, своего дорогого дедушку, Ивана Алексеевича, к которому обращаюсь во всех случаях жизни. И другого дедушку, которому я тоже очень многим обязан.

Милый дедушка, Антон Павлович, Христом Богом тебя молю, возьми меня отсюда…

Неопубликованное письмо Пушкина

Я не смею утверждать, что был близок с Александром Сергеевичем. У нас было всего несколько мимолетных встреч.

Даже когда он был молод и малоизвестен, меня поражала его независимость, его всегдашнее стремление показать, что он не нуждается в моем покровительстве. Может быть, именно поэтому в моей «Чукоккале» нет ни одной записи, сделанной его рукой. Когда-нибудь я еще расскажу всю историю наших отношений. А сейчас я хочу вспомнить только об одной краткой и случайной нашей размолвке.

Вечером 16 ноября 18… года на большом рауте у графа Финкельмана, австрийского посланника, ко мне подошла Екатерина Ивановна Загряжская, которую я знал еще барышней, и не без ехидства заметила, что в стихотворении Пушкина «Жил на свете рыцарь бедный, молчаливый и простой» речь идет обо мне. Александр Сергеевич, при этом присутствовавший, ни словом не возразил говорившей.

Сперва я не придал этому никакого значения, но, воротившись домой, перечитал стихи и, дойдя до строк «С виду сумрачный и бледный, духом смелый и прямой», почувствовал себя горько обиженным.

Если Пушкин не станет отрицать, что он имел в виду меня, нашим добрым отношениям конец. В тот же вечер я послал ему письмо и вскоре получил ответ:

«Милостивый государь Корней Иванович!

Никому, кроме Господа Бога и Его Императорского Величества, отчета в поступках моих давать не намерен. Впрочем, остаюсь всегда готовый к услугам Вашим.

А. Пушкин»

Как замечательна эта пылкая энергия, с какой Александр Сергеевич отрицает самое предположение, будто он может давать кому-нибудь отчет в своих поступках! Сколько такта в заключительной фразе. И как особенно понятен нам сегодня этот намек на августейшего цензора, необходимость отчитываться перед которым была так мучительна для свободолюбивой натуры поэта.

Странно: когда я впервые читал это короткое письмо, я чувствовал себя оскорбленным. И в самом деле, по тону оно могло показаться холодным и даже вызывающе резким. Но теперь, спустя много лет, вновь перечитывая его, я вижу, что оно только кажется высокомерным, а в действительности в нем нет ничего, кроме застенчивой нежности, доброжелательства и самого искреннего, сердечного расположения к автору этих строк.

Борис Козлов
(1928–1991)

Особое задание

Коля Северцев, советский разведчик, получивший особое задание, вошел в приемную шефа рейхсканцелярии. Адъютант изумленно поднял брови:

– Колька? Друг! Ты как здесь оказался? – и стиснул Северцева в объятиях.

Друзья уселись на диван и, перебивая друг друга, рассказали о последних новостях там, в центре, и здесь, в логове.

– А я, Миша, – сказал Северцев, допив восьмую чашку эрзац-кофе, – прибыл к тебе по делу. Мне легализоваться надо. Помоги, брат.

Адъютант вздохнул и тоскливо уставился в окно на серые готические крыши.

– Трудная задача, – произнес он. – Куда же тебя пристрою? Все места уже заполнены, а новых штатов вермахт не дает. Ставили вопрос, писали, но пока безрезультатно. Просто не знаю, что и предпринять… Разве к Олегу Петровичу попробовать? Ты помнишь Олега Петровича? На восьмом этаже сидел у нас? Теперь он в министерстве авиации руководит… – Адъютант снял трубку телефона, вызвал нужный номер и попросил оберштурмбаннфюрера Брюннера.

– Алло, Брюннер? – спросил адъютант в прижатую ладонью трубку. – Это ты, Олег? Это я звоню, привет. Вот какое дело, Олег Петрович. Тут Северцева прислали в командировку, помоги парню устроиться. Найди ему какую-нибудь должностишку у себя, а то уже всюду переполненно… Тоже некуда? Жаль. Поговори с Герингом, он тебе не откажет. Ну, поимей в виду, если что…

Адъютант посмотрел на приунывшего Северцева и стал звонить в генштаб генералу Аксельштоку, которого близкие называли просто Аксеновым. Адъютант долго объяснял ему важность задачи, ссылался на указание центра, но Аксельшток был неумолим и, со своей стороны, ссылался на переполненные штаты. Адъютант пригрозил генералу строгачом по возвращении и в сердцах бросил трубку.

– Куда мне тебя сунуть? – спросил он Северцева. – Ну скажи, куда? В столице все забито нашими ребятами. Вынуждены освобождать некоторые места для противника, а то просто неловко получается. На прошлой неделе Шмидт (помнишь Кузнецова?) достал секретный план наступления, а вышел скандал. Оказывается, его наши приготовили для дезинформации. Работать стало очень трудно, Коля.

– Как же быть? – вздохнул Северцев. – Ведь у меня командировка.

– Понимаю. Но посуди сам: я у себя недавно пятерых уволил по сокращению штатов. Куда же мне тебя пристроить? Впрочем!.. – Адъютант радостно хлопнул коллегу по плечу. – Мы вот что сделаем с тобой: подавайся ты, брат, на фронт, а? Там посвободней.

Северцев согласился, и друзья взялись разрабатывать конкретный план действий.

– Тут дело простое, – сказал адъютант. – Завтра наши ребята должны утверждать в ихней ставке план их летнего наступления. Копию повезет на фронт фельдъегерь Васька Гришин. Помнишь? Так вот, он заболел. У него катар верхних дыхательных путей. Будь другом, возьми пакет и свези его в дивизию, где начштаба Фогельман. Это Соловьев, ты его знаешь. Ему и передашь.

На следующее утро Северцев уже летел на Восточный фронт с пакетом в портфеле. В центр ушла шифровка с сообщением, что агент номер 01366/5274 приступил к работе. А повеселевший адъютант Миша сел выписывать одному фельдмаршалу командировку в далекий город Винницу, где должна была состояться его встреча с фюрером.

Павел Хмара
(р. 1929)

И вот стою я, Колька Букин,

У Букингемского дворца.

.

Ты дорога, страна Шекспира,

Но не хочу, да и не спец,

Свою московскую квартиру

Менять на лондонский дворец.

 
По Пикадилли вы ходили?
А я так из последних сил
По этой самой Пикадилли.
Как по Кропоткинской, ходил.
Глядел направо и налево,
Все подмечал, все изучал…
Я там живую королеву
собственноручно повстречал!
И королева, между прочим,
Сказала мне, хоть я не спец,
Что за московскую жилплощадь
Она отдаст любой дворец.
А мне зачем такие штуки?
Но любопытству нет конца!
И вот стою я, Колька Букин,
У Букингемского дворца.
Район хороший: сад, ограда.
Гвардейцы отдают вам честь!..
Здесь все, что человеку надо
И даже что не надо, есть!
Хотел уж было согласиться,
Да совесть начала терзать:
Ведь я приехал за границу.
Чтоб по Арбату поскучать!
Прости-прощай, страна Шекспира,
Не надо Букину дворца:
Нам, москвичам нужна квартира
Внутри Садового кольца!
 

Бровада

А только вижу бровей разлет.

Как взмах топора пред убийством быка.

.

…бровь, как нож…

.

Все молнии в бровях моих воскресли…

.

Рыбацкий нож, моя кривая бровь!»

.

Я раб бровей, их крутокрылой прихоти…

 
Пусть обвинят меня в субъективизме
Я повторяться: буду вновь и вновь:
Нет органа важнее в организме,
Чем полукругом выгнутая бровь!
Нужны мне брови не для украшенья:,
Без них писатель – как без рук, без ног.
Я без бровей не только что лишенья: —
И радости бы вынести не смог.
Мне бровь нужнее, чем рога корове!
Она мой меч в «Невидимых боях»!
Мне плохо – я заламываю брови,
А выпью – приползаю на бровях!
Бровями я: люблю, смеюсь, рыдаю.
И многими замечено не раз,
Что, целясь в глаз, я: часто попадаю
Скорее в бровь противнику, чем в глаз,
Когда я счастлив – бровь держу подковкой,
Когда сержусь – ножом или стрелой.
Киногерой товарищ Ваня: Бровкин —
Мой самый почитаемый герой.
А в тот момент, когда пишу стихами,
Я сам себя: порой на том ловлю,
Что поначалу шевелю бровями.
А уж потом – мозгами шевелю!
 

Расставание

Закрой себя руками – ненавижу!

Вот Бог, а вот Россия – уходи!

.

Как будто душу прищемили дверью.

.

Собакам брошу письма растерзать!

.

Я вырву губы, чтоб всю жизнь смеяться

Над тем, что говорил тебе «люблю.

.

Я пил из черепа отца.

 
Сгинь. Пропади. Проваливай, пролаза!
О пораженье собственном трубя.
Я залеплю замазкой оба глаза,
Чтоб только не глядели на тебя!
Мне руки обломать себе не жалко,
Чтоб никогда тебя не обнимать!
Нос отломлю и выброшу на свалку,
Чтоб духу твоего не обонять.
Твой голос был – как музыка для слуха,
Но чтоб не слышать твой любовный бред.
Я лучше вырву с корнем оба уха
И выброшу собакам на обед!
И как тебя, змею, земля носила?
Ползи в болото сердца своего!
Когда б тебя гадюка укусила,
То сдохла бы от яда твоего.
Сядь на метлу и – к черту, как из пушки!
Иначе мы сочтемся до конца:
Пить из твоей безмозглой черепушки
Не хуже, чем из черепа отца!
Я проклинаю встречи нашей дату!..
Покинь мою жилплощадь сей же час!
И не забудь внести за май квартплату.
А я внесу за воду и за газ.
 

* * *

Я так живу, что долго буду

еще ворочаться в гробу!

.

И по утрам аэродромы,

как дети, плачут без меня

 
Порою мне не верят даже,
Я верю сам себе едва.
Но я родился в фюзеляже
в петлю входящего «У-2».
Я в самом детстве обнаружил
Всю радость летного труда:
Иной ребенок падал в лужу.
А я пикировал туда.
Я вырос на аэродроме
И был им так заворожен.
Что спал на голом элероне,
А накрывался виражом.
Мне щи варили в бензобаке,
Едва узнав мои шаги,
Хвостами, что твои собаки
Виляли дружно «ишаки»[30]30
  Ишак – шутливое название самолета «И-16».


[Закрыть]
И я впитал в себя весь этот
Пилотской жизни пух и прах.
Чтоб после, сделавшись поэтом.
Запечатлеть его в стихах.
Мой стих и мертвого пробудит.
И он, благодаря судьбу.
Прочтет, помрет и долго будет
Еще ворочаться в гробу!
 

Юрий Шанин
(р. 1930)

Одуховидец

 
Ну до чего же опустилась Штора!
Буфет брюзжит посудой постоянно.
Дверь по ночам страдает от Запора,
А Пианино вдребезги пиано.
 
 
Ком Теста разбивается в лепешку.
Чтоб лечь Лепешкой оною на Блюде
В процессе сотворенья понемножку
Все кривинские Вещи вышли в Люди.
 

Воспоминания о зайце и охотнике

Поскольку литературные пародии Юрия Левитанского на бессмертный сюжет «Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять» снискали заслуженную популярность, вполне естествен вопрос: а как бы решил заячье-охотничью проблему сам автор приданными ему поэтическими средствами? Итак:

 
Я знаю давно,
что. когда умирают зайцы,
в угасании тихом отринув и грусть, и корысть,
равнодушны невиданно,
часто другие зайцы
не сомлеют и даже
не бросят морковку грызть.
За бессердечие как вы их ни корите —
прямо рядом с усопшим,
невинно топорща усы, озорная зайчиха
будет в хрупком корыте
как ни в чем не бывало
стирать, извините, трусы.
Безразлично заезжей зайчихе —
что мыло, что пена!
Почившего в бозе
похоронивши едва,
распевает она беззаботно сонаты Шопена
или вдруг дробно-дробно
исполнит Этюд № 2.
От двустволок спасаясь
и в киноэкраны врезаясь,
гибли толпами зайцы
различных долгот и широт,
но однажды родился
такой иронический заяц,
который решил не погибнуть, а – наоборот!
Время вовремя вычислив,
с шерстки повычистив вычески,
иронический заяц, доверием облечен.
разъяснил популярно охотнику,
что исторически
да и фактически
охотник
как класс
обречен.
 
 
И,
оставив свою беззащитную жертву в покое,
вдруг охотник прозрел
и забросил ружье под кровать.
Потому что, товарищи,
время сейчас не такое,
чтобы зайцев задиристых запросто убивать!
 

Феликс Ефимов (р. 1931)

Из цикла «Курица или яйцо?»

Дуэт на птицеферме

 
– Что посмотрели на ферме?
– Да трудно сказать.
– Вытянем план, как считаете?
– Право, не знаю.
Вдруг не сужу. Книгу жизни прилежно листаю.
– Может быть, вам поквартальный отчет показать?
 
 
– Все – суета. В этом мире лишь Екклизиаст светит во мгле, хоть и скепсис его не в фаворе.
– Верная мысль! Без дежурных электриков – горе.
Мудрый совет коллективу силенок придаст.
 
 
– Что ж, целомудрию куриц поможем спастись.
Я бы убрал петуха. Гривуазная птица!
– Вы полагаете, курицы будут носиться?
– Я полагаю, что курицы будут нестись.
 
 
– Лучше вы нас рассудите. Заспорили вновь
наши наладчики, снова гудит общежитье:
«Яйца! Нет, куры!» Товарищ писатель, скажите
как гражданин – что сначала-то было?
– Любовь!
 
 
– Не до любви. На работе трещит голова:
бройлер-дай-бойлер-дай-трейлер. А с премией —
глухо.
– Ласки лилей мне милее, чем слов оплеуха.
Лилию знаете?
– Лильку-то? Как дважды два!
– Ах, дважды два? Сколько это? Забыл, хоть умри.
Магия цифр! Кабалистика! Я цепенею.
В школе считал до пяти, а теперь лишь умею:
и – раз-два-три,
раз-два-три,
раз-два-три,
раз-два-три.
 

Необъяснимо!

 
О Ефросинья! Необъяснимо!
Цыпленок – синий! Молчит, как мимы.
А в синем пламени керосинки
не апельсины – желток на синем.
 
 
Непостижимо – что было позже.
Непостижимо – что было раньше.
Но сокровенные из подкожных
за эту синьку отдал я башли.
 
 
А так хотелось яйцо в мешочек
не за наличные – за спасибо.
Но нет мессии! И рядом корчится,
едва проснешься, цыпленок синий.
 
 
А небо сине на белом свете,
и васильки безмятежно сини,
и лен синеет. Вы не посмеете
их, как цыпленка! Вы их спасите!..
 
 
Я в ностальгии по лососине
гляжу на чудища магазинные,
необъяснимые Ефросинье.
Но Ефросиньею объяснимые.
 

Сотона

Луна не поднимала головы, но было светло. Звезды высыпали, как ярыжки на дармовое, и ошалело мигали. Тяжелый туман полз на карачках от сельпо, цепляясь за прясла отходящих ко сну дворов. Сирень изошла слезой, словно девочка, хватившая сурового зелья вместо кваску, и затаилась. Пьяный ветер спутался с кривой березой и присмирел. Кондовую тишину захмелевшей ночи разорвал дикий вопль:

– Алкоголик несчастный! Иди в баню!

Иван круто отвалил от избы и побрел в курятник.

– Петя! Петушок! Заспался, парень, заспался. Вставай работу работать. У тебя выпить нечего? У-у, санапал малохольный! – не пьешь, не куришь. Зато по дамской части даешь дрозда. Женского персоналу развел, ровно турецкий прынц. Раскулачивать пора.

 
Дроля я да дроля ты.
Дроля – маковы цветы.
Дроля, я в тебя вчирикался.
Вчирикалась ли ты?
 

Но путевых курей у тебя, Петр, нетути. Путевая баба по деревне пройдет, что твой пароход «Леваневский». Сурьезная баба в грязь лицом не ударит. А ты, Петя, топчешь всех кряду, и народ к тебе с уваженьем. А меня, к примеру, Шурка спать не пускает. Я ёйный дареный кисет пропил. Приспичит, Петя, и душу заложишь.

 
Моё залетку величать
Ляксандра Николаева.
Под ручку с ягодкой прошел —
Она меня облаяла.
 

Присоветуй лучше, как деньгами разжиться. Вспомни-ко, парень, от каких таких кровей ты взялся? От курей аль от еец? Я те стакан пшена скормлю. Сказывай, дак я в Мурманской подамся, ученым людям доложу: мол, так и так. Тоды за подсобленье наукам мне грамотешку пожалуют. Настоящая дадена Ивану Васильеву, как он есть передовой отряд за производительность качества и водку пьет с пониманьем, за что положены ему отрез сукна на юбку – отдать Шурке – и красненькая для сугрева души. Я ведь, Петя, и печник справный, и плотник подходящий, но пропоец я – отменный. Довелись схлестнуться с ерманцем, с хренцузом аль с меринканцем – миску диколону ихного ложкой схлебать – не осрамлюсь. Не подкачаю! За это меня бригадир ценит, писателя мне потрафляют, Петя, а может, завалялось где, может, поднесешь? Не держишь белоглавку-то? Пошто эдак? У-у, блудня инкубаторской! Небось, все курям спаивать? Погоди, я те шороху наведу. На Восьмой март живого ощиплю! Сотона!

Владимир Войнович
(р. 1932)

Баллада о холодильнике

Дружеская пародия на Беллу Ахмадулину,

посвященная ей же

Воспоминаний полая вода

Сошла и ломкий берег полустерла…

Нальем в стаканы виски безо льда.

Ополоснем сухую полость горла.

И обожжем полуоткрытый рот,

И помянем, мой друг и собутыльник,

Давнишний год, метро Аэропорт.

Шестой этаж и белый холодильник.

Который так заманчиво журчал

И, как Сезам, порою открывался.

И открывал нам то. что заключал

В холодных недрах своего пространства.

Пусть будет он во все века воспет

За то, что в повседневности враждебной

Он был для нас как верный терапевт

С простым запасом жидкости целебной.

Была его сильна над нами власть.

Была его к нам бесконечна милость…

К нему, к нему душа твоя влеклась,

Да и моя к нему же волочилась.

А на дворе стоял тогда застой,

А на дворе стоял топтун ущербный.

А мы с тобой садилися за стол -

И холодильник открывался щедрый.

1988

Аркадий Арканов (р.1933),
Григорий Горин (1940–2000)

Тринадцатая программа

Пародийное обозрение

Вряд ли стоит еще раз говорить о том, что телевидение прочно вошло в нашу жизнь. Об этом, вероятно, уже все читали. А если кто и не читал, то только потому, что он целыми днями проводит свое время у телевизора и ему просто некогда взять в руки газету. Ежедневно по четырем программам нам показывают передачи – отличные, хорошие, посредственные и плохие.

Честно говоря, нас всегда возмущала такая мешанина. Неужели по четырем действующим программам нельзя показывать передачи только отличные и хорошие?!. А если уж так необходимо выпускать иногда и плохие передачи, то давайте откроем для них специальный канал – скажем, тринадцатую программу. Пусть по тринадцатой программе показываются все штампы, которые бытуют на нашем телевидении. Это будет поучительно и смешно.

Как образец мы и предлагаем свое пародийное обозрение. Итак, переключайте телевизоры на тринадцатый канал…

Есть еще хорошие люди…

На экране – обстановка телестудии. За столом сидят трое «хороших людей»: птичница, работник пуговичной артели и гигиенист. В центре за столом – телекомментатор.

Телекомментатор(в микрофон). Дорогие товарищи! Начинаем нашу еженедельную передачу из серии «Есть еще хорошие люди!». Сегодня мы пригласили к нам на студию людей различных специальностей, для того чтобы они в непринужденной беседе рассказали о своей работе и жизни. Вот передо мной известная птичница (клина Сергеева. Она приехала к нам на студию прямо из инкубатора… Прежде всего, Галя, все телезрители, которые смотрят сейчас нашу передачу, просили передать вам горячий привет…

Сергеева. Спасибо большое… Вам также…

Телекомментатор. Скажите, Галя, как вам удалось получить по двенадцать цыплят от одной курицы-несушки?

Сергеева. Ну, если говорить…

Телекомментатор. Тсс!.. (Подсовывает ей текст.)

Сергеева(читает). «Я долго боролась за увеличение процента яйценоскости, но процент яйценоскости зависит от процента яйцекладкости. А яйцекладкость, в свою очередь, зависит от насиживаемости, а насиживаемость зависит от высиживаемости. И вот, увеличив время насиживаемости-высиживаемости, я повысила яйценоскость-яйцекладкость за счет увеличения общего процента вылупляемости. Точка».

Телекомментатор. Спасибо, Галя! Вы так образно рассказали о своей работе, что хочется пожелать вам больших успехов…

Галя. Спасибо!..

Телекомментатор. Тсс!.. (Подсовывает бумажку.)

Галя (читает). «Большое вам спасибо, но цыплят по осени считают. Смех»

Телекомментатор. А вот главный технолог артели «Красная пуговица» Николай Петрович Ширяев… Прежде всего, Николай Петрович, все телезрители, которые смотрят сейчас нашу передачу, просили передать вам горячий привет…

Ширяев. Спасибо… Не ожидал…

Телекомментатор. Товарищ Ширяев, расскажите о вашей повседневной работе над пуговицами…

Ширяев. Дело в том…

Телекомментатор. Тсс!.. (Подсовывает бумажку.)

Ширяев (читает). «Наша основная задача – замедлить одеваемость в зимний период и ускорить раздеваемость в летний период… А это в свою очередь зависит от расстегиваемости-застегиваемости, что обусловлено пришиваемостью-отрываемостью. И в этом мы добились серьезных успехов. В настоящее время раздеваемость нашего населения в зимний период в четырнадцать раз быстрее, чем раздеваемость африканского населения в летний период… Многоточие».

Телекомментатор. Очень приятно. Скажите свое мнение с точки зрения пуговицы – четыре дырки лучше, чем две?

Ширяев(читает). «Народная пословица гласит: одна дырка – хорошо, а две – лучше. Переход к третьему участнику…»

Телекомментатор(вырывает бумажку). Да, дорогие товарищи, у нас еще присутствует третий участник, врач-гигиенист Семен Поморин… Скажите, товарищ Поморин…

Поморин. А мне привет?..

Телекомментатор. Да-да, дорогой товарищ Поморин! И вам тоже телезрители просили передать горячий привет… Так расскажите, товарищ Поморин, что-нибудь про гигиену…

Поморин(сам берет текст). С удовольствием. «Тема воспитаемости школьника – важная тема. Неправильно думать, что воспитаемость есть только наказаемость и прощаемость… Нет, воспитаемость – это и высыпаемость, и гуляемость, и, конечно, наедаемость. Потому что от голодаемости появляется известная огрызаемость ребенка с учителем… Отсюда неприятности – огорчаемость мамы, выпиваемость папы и умираемость бабушки… Что, в свою очередь, может повести к сиротаемости ребенка и его огрубаемости, а именно: к хулигаемости, к ругаемости и к плеваемости на улицах… Вот почему так важна недопущаемость подобной распущаемости».

Телекомментатор. Спасибо, дорогие товарищи, но у нас истекаемость времени. Дорогие телезрители, досвидаемость! Напишите, как вам понравилась наша выступ-ляемость. На следующей неделе будет продолжаемость.

Совершенно случайно

Звучит веселая музыка. На экране появляется диктор.

Диктор. Продолжаем наши телевизионные передачи. Сейчас вы увидите репортаж из серии «С телекамерой – в душу человека!». Сегодня мы вам покажем, как отдыхают наши москвичи… Для этого мы пройдем по одному из московских скверов и побеседуем с первым попавшимся отдыхающим… Итак, в путь! (Делает два шага по направлению к скамейке на которой сидит пожилой мужчина в черном креповом костюме и белой манишке).

Диктор. Нам. кажется, повезло. Вот сидит один из отдыхающих, очевидно часто бывающий в этом скверике… Простите, товарищ, как ваша фамилия?

Мужчина(тихо). Это вы мне?

Диктор(тихо). Вам, вам, товарищ Серегин… попрошу к микрофону…

Серегин(в микрофон). Моя фамилия – Серегин Степан Васильевич. Я раньше работал на одном из московских заводов, теперь я пенсионер.

Диктор. Очень приятно… Скажите, пожалуйста, Степан Васильевич, вы часто отдыхаете в этом скверике?

Серегин(громко, казенно). Да! Я часто отдыхаю в этом сквере… Люблю, знаете ли, подышать свежим воздухом на сон грядущий… (Громко смеется.)

Диктор. Это очень хорошо… А скажите, пожалуйста, как вы вообще проводите свое свободное время?

Серегин. В свободное время я люблю играть на скрипке!

Диктор. Ах вот оно что! Вы увлекаетесь музыкой? Замечательно! Простите, вы случайно не взяли с собой скрипку?

Серегин. Да! Я случайно взял с собой скрипку! Я исполню вам на ней «Полонез» Огинского! (Достает скрипку, играет.)

Диктор. Превосходно! Браво! Вы, оказывается, талант!

Серегин. Да!.. А еще я играю на пианино. Здесь как раз в кустах случайно стоит рояль, я могу сыграть… Я исполню вам «Полонез» Огинского.

Диктор. Благодарим вас, Степан Васильевич, к сожалению, мы ограничены временем… Скажите, пожалуйста, – а как отдыхает ваша семья?

Серегин. Моя жена все больше отдыхает по хозяйству. А сын работает на Дальнем Востоке… А! Вот и он приехал. (Поднимается навстречу сыну.)

Диктор. Какая приятная неожиданность… Дорогие товарищи телезрители, мы с вами стали случайными свидетелями волнующей встречи отца и сына после долгой разлуки.

Серегин(казенно). Здравствуй, Василий!

Василий(так же). Здравствуй, отец!

Серегин. Ну-ка, повернись, сынку, экий ты смешной стал!

Отец и сын долго и нервно смеются.

Ну рассказывай – как доехал?

Василий(в микрофон). Доехал я хорошо! Ехал в цельнометаллическом вагоне… Места красивые… Как ни взглянешь в окно – кругом необъятные просторы!

Серегин. Ну молодец! Пойди обрадуй старушку мать и приходи отдыхать в этот скверик… Посидеть часок на скамейке скверика – это лучший отдых в выходной день!..

Василий. Спасибо, отец! Спасибо за ласку! Непременно приду! (Уходит.)

Диктор. Ну, мы, к сожалению, должны расстаться… Большое вам спасибо, товарищ Серегин, за вашу беседу… Не хотите ли вы что-нибудь сказать на прощание нашим телезрителям?

Серегин(в микрофон). Я хочу вам сказать, дорогие друзья, – чаще отдыхайте в сквериках… Это улучшает здоровье. И еще добавлю, что те, кто не посмотрел эту передачу сегодня, могут увидеть ее в следующее воскресенье… Я опять случайно буду здесь…