Текст книги "Пародия"

Автор книги: авторов Коллектив

Интербабушка

 
Вот, потрясая мирозданье,
под улюлюканье и свист
спешит бабуля на свиданье
вблизи отеля «Интурист».
– Попутал старую лукавый. —
рыдает дед, седой сатир. —
Тебя застукает легавый,
тебя ограбит рэкетир!
Эй, шлюха! – вслед орет гортанно,
вздымая кулаки, старик. —
Дешевка дряхлая! Путана!
 
 
Но ей до фени этот крик.
В колготках черных. в юбке мини.
с фирмовой сумкой на боку.
она, исполнена гордыни.
так отвечает старику:
– При этих ценах окаянных
ты, дурень, просишь пить и есть.
Что проку в наших «деревянных»?
Хочу валюту приобресть.
Мы будем сытно жить и вольно.
И, тряский позабыв трамвай,
на лимузине марки «Вольво»
с тобою въедем прямо в рай!
 
 
…Пошла вихляющей походкой
осуществлять благую цель.
Держитесь, юные кокотки!
Идет старуха на панель!
 

Извращенец

– А не знаешь, шо у вас тут, в этой Москве, можно достать лифчики и колготки или нема? – произнесла женщина в кошачьей маске, и мои глаза, притерпевшись к полумраку, отчетливей нащупали ее силуэт. Она стояла между первым и вторым этажом дома с нехорошей квартирой. Сколько я уже видел их, этих жлобских баб, набегавших в столицу еще в те полузабытые времена, когда они стояли в очередях – словно за хрустальными башмачками – за импортными сапогами, не рискуя налететь при этом на выстрелы из соседней подворотни. Это была какая-то ведьмовская комбинация Золушки и Мачехи одновременно.

Да и сам я, пожалуй, соединял в себе несовместимые черты полусумасшедшего Короля и обанкротившегося Принца.

– Ты где работаешь? – поинтересовалась она.

– В газете! – буркнул я.

– А, гонорарщик? – Неожиданно она выхватила у меня из рук «калашникова» и направила ствол мне прямо в лоб: – Давай, «зеленые», сука, или хотя бы «деревянные», журналист хренов! Это, блин, из-за таких гнид, как ты, все и началось! Сталин вам был плохой. Брежнев – плохой, Андропов, Черненко – все плохие. Один Горбачев вам был хороший. Убью интеллигента московского! Мы в Киеве к едрене фене зашиваемся с этими, блин, купонами да гривнами!

Мне почему-то вспомнились строки: «не потряхиваешь гривной, не грызешь своих удил…» Обезоруженный незнакомкой, я уже готов был вытащить ив кармана руку с тощим кошельком, когда в дальнем конце Патриарших раздался рев моторов. Мы вместе упали плашмя на каменный пол.

В подъезд, озираясь, забежал старослужащий в камуфляжной форме, таща за собой какой-то ящик со складской пломбой. «Дезертир, расхититель военного имущества». – сообразил я.

– Отец, – обратился я к нему шепотом, чтобы женщина не слышала, – лишнего «калашникова» или «Макарова» у тебя нет случайно?

– «Калашника» нет, загнал уже… И «макарки» нет… А бэтээр не возьмешь? Хороший, из образцовых выпусков. Я его по дембелю своим ходом с полигона угнал… Прячу тут, в гараже на Арбате… – И добавил тревожно: – Надо уходить поскорей, минут через десять тут будет Комиссия народной безопасности, начнут шмонать подъезды и чердаки… всем полный абзац…

Куранты пробили двенадцать, и, крикнув мне «Прости, Христа ради!», полу-Золушка в кошачьей маске под улюлюканье «свиты Сатаны» вместе со своими злосчастными гривнами растворилась в темноте.

А я, опрометчиво выглянув из подъезда, мигом оказался окруженным черноподцевочниками из Союза Мишки-Архангела. Всех схваченных мужиков выстроили по ранжиру и заставили расстегнуть брюки – шла проверка расовой чистоты, напоминавшая гадание на ромашке: обрезанный, необрезанный… обрезанный, не-обрезанный…

– Русский? – подозрительно спросил у меня атаман.

– Православный! – ответил я.

– Читай «Отче наш…»

Я прочел молитву без запинки, потом еще фрагмент из «Слова о полку Игореве» – и только это спасло меня от гибели.

Я торопливо шел по Тверской. Посреди улицы лежал опрокинутый набок троллейбус. Черные руины Зала Чайковского были давно уже обжиты подмосковными бандитскими группировками. Среди развалин висела выцветшая тряпка с надписью: «Да здравствует Солнцево, долой Москву!» По улице промчался легкий десантный танк, следом – бээмпэ и грузовик. Под брезентом везли дыбу для установки на Лобном месте. Вслед за техникой по мостовой застучали кованые подошвы бравых молодчиков с нарукавными повязками «Воробышки Жириновского». На углу Садовой, возле редакции журнала «Зрелость перестройки», гулко митинговали национал-порнушники во главе с Эдичкой Лимоновым. Здесь же в толпе распространяли газетенку «Кислый лимонад», а также боевой листок клерикал-фашистов с фотографией Адольфа Алоисовича и поэтическим эпиграфом: «Выхожу один я на дорогу. Ночь тиха. В руке моей топор… Говорят, жидов у нас не много. Только я уверен – перебор!»

Сторонники Мавроди несли большой портрет Лени Голубкова, а противники финансовых пирамид забрасывали их камнями и бутылками с зажигательной смесью типа «Зверобой». Гвардия анпиловцев растянула через всю улицу красно-коричневый плакат «Нет на вас Сталина!» Тут же, возле электронной рекламы тампаксов, смешанная группа валютных и вокзальных проституток крикливо требовала легализации своего ремесла, угрожая всероссийской забастовкой под лозунгом: «Умрем, но не дадим!»

О век-извращенец, где все понятия опрокинуты вниз головой! Я хотел спрятаться, нырнуть в дверь метрополитена, как вдруг увидел, что памятник Маяковскому свален с постамента.

– Кто это сделал? – опросил я длинноволосого юношу.

– Люберецкие анархопофигисты!

– А за что?

– Крутой совок был. Совдепию славил. Аморалку развел. Да еще с этими евреями, как их… Бриками тусовался!

Я спустился вниз по эскалатору и собрался вскочить в вагон метро, как заметил, что в кабине головного вагона стоит парень в мятой шляпе и круглых непроницаемочерных очках, держа у скулы машиниста пистолет:

– Гони в Стокгольм, падла!

В вагонном репродукторе загудел взволнованный голос машиниста:

– Осторожно, двери закрываются… Следующая станция – Стокгольм!

Оглушенный впечатлениями, я устало присел на скамью и включил транзистор. «Дорогие русские друзья! – хрипло вещала европейская «Свобода». – Популярный бестселлер «Заведомо правдивые показания» давно завоевал любовь читателей планеты. Автор его – известный сочинитель сногсшибательных социально-психологических детективов, властитель дум мировой интеллигенции, зубастый «газетный волк» Александр Кабаков. Новый роман знаменитого писателя, остросюжетный политико-эротический триллер «Извращенец» выдвинут на соискание Нобелевской премии… Вслед за Пастернаком, Солженицыным и Бродским…»

Я вскочил, не дослушав, и хотел было закричать от радости. Но в этот момент ко мне решительной походкой подошел некто в сером пальто и меховой шапке, надвинутой на глаза. Пряча бесноватый взгляд, он сунул мне под нос удостоверение:

– Майор Воландов из Комиссии народной безопасности. Гражданин Кабаков, следуйте за мной!

Леонид Карабчиевский
(р. 1934)

Поэма о елке

 
Не чикагочка, не дюймовочка,
Не хипповочка за пять су
На полянке родилась елочка,
Словно свечка зажглась в лесу!
А вокруг бушевало хвойное
Море зелени в тыщу га!
Вырастала елочка стройная,
Как танцовщица у Дега!
 
 
Как мадонна, как статуэточка,
Как тростиночка, как лоза,
Словно синие мотоциклеточки
По лицу проносились глаза!
Дед Мороз гнал зверей: «Эй, топайте!
Ель, смотри не влюбись, держись!»
 
 
А метель – Пугачевой в Сопоте
Пела ей про Любовь и Жизнь!
 
 
И бежали звери за водками.
И срывали с Лис бигуди.
И гонялись Зайцы за Волками,
И орали: «Ну… погоди!»
 
 
Я влюбился. Я стал меланхоликом.
То стихи бормотал, как Фет,
То зубами скрипел, как Раскольников,
А она отвечала: «Нет!»
 
 
Я прикинулся бедным Йориком,
Я пошел на последний риск.
И подкравшись, чиркнул топориком,
Словно бритвочкой террорист.
 
 
А она, сделав лебедя веточкой,
Прошептала печально: «Ну, вот…»
Окрававленной Ангуанеточкой
Повалилась на эшафот!
 
 
Спохватился. Что же наделал я?
Хиросимою страх обуял!
Как антенна дрожал над телом я!
Как Отелло, шатаясь, стоял.
 
 
Я забуду стихов алхимию!
Я куплю у попа псалтырь!
Наложу на себя эпитимию,
Управдомом уйду в монастырь!
 
 
Сам себя подстригу под нулевочку
И отправлюсь в суровую даль
В мотонартах в командировочку
По маршругу Монмарт – Пигаль.
 
 
Там гуляют, как елочки, девочки,
Предлагают цветочки вам.
Все печали наши от Евочки…
Доннер веттер. Шерше ля фам!
 

Сон

Дельвиг… Лень… Младая дева.

 
Пушкин. Лета. Лорелея.
Дельвиг. Дева. Сладкий сон.
Дон Кихот и Дульсинея,
Цезарь, Брут, Наполеон.
 
 
Бал! Верченье ножек, ручек.
Адюльтер. Вольтер. Парни.
Пей, кури, пари, поручик.
Но злодея в бок пырни!
 
 
Мне приснился запах гари,
Череп, лысый Дон-Жуан,
Гуманоиды, их хари,
Шестикрылый струфиан!
 
 
Воланд смотрит как-то странно,
Маргарита. Ночь. Метла.
Аннушка, точнее – Анна
Снова масло пролила!
 
 
А покуда ждали чуда,
Ножик точит Каин-брат,
Судит Мастера Пилат,
Ухмыляется Иуда,
Получая свой оклад.
 
 
Что поэзия, что проза?
Звезды. Вечность. Пустота.
Рельсы, вопли Берлиоза,
Хохот черного кота.
 
 
И, услышав хохот адский,
Я проснулся и с тоской
С площади побрел Сенатской
К монументу на Тверской.
 
 
Пушкин, милый, дай мне руку,
Освети надежды путь!
Своему седому внуку
Помоги хоть чем-нибудь.
 
 
И дозволь, любовь лелея,
Спеть с Поэтом в унисон:
Пушкин, Лета, Лорелея…
О Россия! Страшный сон.
 

В деревне

 
Я вновь в деревне. Пенье птах,
О звуки рая!
В беленых дедовских портах
Сижу в сарае!
Корову с песнями дою,
Ее ласкаю,
И снежно-белую струю
В ведро пускаю!
Я в душном городе болел,
Душа болела,
Свеча горела на столе,
Свеча горела!
И женщины, как мотыльки,
На свет летели,
А я уехал в пастухи
На две недели!
И стало на душе легко,
Как в церкви. тихо.
О голубое молоко!
О запах жмыха!
Корова, солнышко мое!
Люблю, ревную!
И вымя желтое твое,
Взасос целую!
И всем. кого люблю, о ком
Слагаю строчки,
Шлю телеграмму – молоком,
Грузите бочки!
 

Любите коров

 
Друзья, я прошу вас, любите коров!
Пусть с виду они и суровы,
Немало бесценных и добрых даров
Несут нам коровы, коровы!
 
 
Когда мы измучены вдрызг суетой,
Когда настроенье дурное,
Как нас согревает своей теплотой
Парное, парное!
 
 
Поэту так трудно попасть на Парнас
(Там жизни законы суровы!).
И если бросают вдруг женщины нас,
То нас подбирают коровы!
 
 
Они защищают от суеты,
Они нас целуют ночами,
Как много, представьте себе, доброты
В мычанье, в мычанье!
 
 
Принц Гамлет задумчивый в Дании жил,
Страдая хандрой и хворобой,
С безумной Офелией долго дружил.
А лучше б – с коровой, с коровой!
 

Иосиф Липкин
(1934–1995)

Репка

 
Когда раздвинут почвы верхний слой
Тугой осенней плотью корнеплода.
А дальний лес покрыт цветной золой
Того самосожжения природы.
 
 
Которым каждой осенью себя
Она терзает с постоянством редким.
Простуженными легкими сипя,
Выходит дедка. чтоб заняться репкой.
 
 
Склонясь над грядкой воспаленным лбом,
Он судорожно взмахивает тяпкой,
И надо быть бесчувственным столбом,
Чтоб не помочь ему…
Выходит бабка.
 
 
Та, что с постели поднята едва
Загадочною силой аспирина…
За ней с температурой сорок два
Выходит внучка. У нее ангина.
 
 
По одному, как в рай! Всяк, кто живет
Под тяжестью и жестью этой крыши,
В конце концов выходит в огород
Вплоть до последней кашляющей мыши,
 
 
Чья жизнь в подполье явно нелегка
И тем лишь фактом сдобрена немножко,
Что, выпив с содой блюдце молока,
Не хочет есть простуженная кошка.
 

Кинематограф

Жизнь моя – кинематограф…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я был в юности – вылитый Лермонтов.

Из стихов Ю. Левитанскоео

…вышел зайчик погулять.

Из пародий Ю. Левитанскоео

 
Жизнь моя – кинематограф,
Я вхожу в тебя опять.
О, сплошной мультфильм о том, как
Вышел зайчик погулять.
 
 
Как в часы экранных бедствий
Он ушами разводил;
На Козьму Пруткова в детстве
Этот заяц походил.
 
 
И, с охотником-нахалом
Повстречавшись под кустом,
Иронически махал он
Саркастическим хвостом.
 
 
Но расхлябанной походкой
Подойдя с ружьем в руках.
Сделал «пиф» в него охотник
И в него же сделал «паф».
 
 
Потому что в этой сказке,
Что крутилась в том кино.
Понимание сарказма
Было многим не дано.
 

Пока что…

 
Пока что я деревней не забытый,
Еще стоит на мне ее печать.
Я краснотал покамест от ракиты
Без промаха умею отличать.
 
 
Еще пока метровская запарка
Не стерла с рук тепло родимых кляч.
Еще б я мог в Московском зоопарке
Кобылу Пржевальского запрячь.
 
 
Еще пока мои ладони грубы:
Погладишь девку – ссадины на ней.
Еще пока не все мне девки любы,
А только те, что видом поплотней.
 
 
Еще пока я напрочь не отпетый
Прощальным криком наших петухов.
Еще печать родного сельсовета
Стоит на каждом из моих стихов.
 

Записка

 
Присылают записку из публики.
Записка полна злопыхательства:
Мол,
не тратьте пафос на бублики.
Эдак не хватит, пафоса.
И подпись:
Студент филологического.
Наглотался мальчик иронии.
Что ж,
отвечу ему логично,
почти как математик попробую.
– Уважаемый филолог (будущий),
вы сквозь муть скептической дымки
не заметили,
что колобок – не бублик,
поскольку
в нем
нету
дырки!
Хорошо тут в наглаженной рубашке
обольщать эрудицией девочек!
А заметьте,
он ушел от бабушки
и автоматически – от дедушки.
Можно сыпать словами бессчетными,
за слова здесь,
конечно, не побьют.
Только волк —
он мужчина черствый.
Докажи ему,
что ты не верблюд!
Занимайтесь-ка лучше грамматикой,
уважаемый филолог (будущий)!
Что ж до пафоса,
то мне его хватит
на все московские булочные!
 

Семейное счастье

 
Я подхожу к своей подруге
И тонкий делаю намек:
– Давай обрадуем друг друга!
Ты испеки мне колобок.
 
 
Да я и сам ведь не бездельник,
В тебе товарища я чту.
Давай-ка мне, подруга, веник,
Я по сусекам помету.
 
 
Глядишь, без шума и без драки
Сидим и чай вприкуску пьем.
Согласно кодексу о браке,
Вот так с подругой мы живем.
 

Гризли

 
Это был грозный гризли,
Это был грузный гризли,
Это был грязный гризли —
Любого загрызть он мог.
 
 
А колобок был сдобным,
А колобок был добрым,
А колобок был бодрым,
И песни пел колобок,
 
 
Я, говорит, от бабки,
Я, говорит, от дедки,
Я, говорит, от зайца
Ушел от них на виду.
 
 
А ты, тупой и убогий,
Лежал бы в своей берлоге,
Я от тебя, кривоногий,
И подавно уйду.
 
 
Был медведь опорочен,
Был медведь огорошен,
Был медведь ошарашен.
Не смел поглядеть он вниз.
 
 
И вот, хоть он был могучий,
Сходный с дремучей тучей,
Он тут же, на всякий случай,
Сам себя и загрыз)
 

Колобок

 
Этот мальчик не был лишен стремления к идеалу,
А жизнью у деда с бабкой он был пресыщен вполне,
Он взял быка за рога, то есть взялся за руль
«Индиана»
И убежал однажды по вертикальной стене.
Он не рассматривал это как приобщенье к элите,
Он просто впустил в свои уши спасительной скорости свист.
Ему встретился заяц серый, которого из цилиндра
Сорок лет доставал на манеже пьяный иллюзионист.
Потом он встретил медведя, которого выгнал
Филатов,
Потом неизвестно откуда попалась ему лиса.
Когда ему минуло тридцать, мальчик подумал:
«Хватит!»
Мотоцикл подарил соседям и решил, что пора писать.
У него оказался твердый, своеобразный почерк.
От избитой общей тематики удержался он в стороне,
Потому что писал о том, что писать он совсем
не хочет.
А, напротив, хочет кататься по вертикальной стене.
 

Колобок

 
Близ речки
Вори
снежок
глубок!
Из печки
на волю
утек
Колобок!
Заслонкой шваркнул —
И был таков!
Питать боярство —
Ищи дураков.
 
 
Прожорлив до икоты.
Боярин Богдан.
Рот-то у него-то —
Точь-в-точь чемодан.
 
 
Боярыня прекрасна,
Как маков цвет.
А тож зубами клацнет —
Полбока нет.
 
 
Боярышня умная,
Невинна на вид.
Из нутра изюмину
Достать норовит.
 
 
Настроили палаты,
Все жрать бы да пить,
Эксплуататоры —
Волчья сыть!
 
 
На медной сковородке
Лишь сала шматок.
Подался в скоморохи
Смерд Колобок.
 

Новелла Матвеева
(р. 1934)

Давид САМОЙЛОВ

Да ну их!..

Я люблю этих бедных пиитов.

Что угрюмые вирши плетут.

Тех, которые горький напиток

Непризнанья и бедности пьют.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ах, как свято они бесталанны…

 
Я поэтов люблю неизвестных.
Им любовь моя, правда, не впрок;
Что за тени там корчатся в безднах?
Это все, кому я не помог.
 
 
Кто беззвестен – ручаюсь анчуткой, —
Тот бездарен. (Вот, кстати, пример:
Поражает бездарностью жуткой
Неизвестный при жизни Бодлер!)
 
 
Гордость бедных? Она несерьезна.
Я над ними люблю подтрунить;
В нос тому подымить грациозно,
На другого кирпич уронить…
 
 
Я люблю неизвестных! Признаться,
За восторг: не считать их людьми.
С неизвестными легче справляться,
Чем с известными, шут их возьми!
 
 
Разумеется, это бесчестно:
Трогать тех, кто безвестен и слаб!
Но, с другой стороны… неизвестно,
Что известность их мне принесла б!..
 

Алексей Пьянов
(р. 1934)

Ода ямбу

 
Не паситесь в офсайде
В тени у чужого крыльца.
Старый ямб не бросайте.
Несите свой крест до конца.
 
 
Он не следует модам,
Но это – наш главный калибр.
Для беседы с народом
Не годится холеный верлибр.
 
 
Ямб – мужская одежда.
Он, как тельник, спасет на ветрах.
Бриз любви и надежды
В упругих его кливерах.
 
 
Не юлите, не лгите —
Не прощает предательства он.
Старый ямб берегите.
Для себя.
Как последний патрон.
 

Будем скромными!

 
Нехорошо быть очень знаменитым,
Хоть ты и по заслугам знаменит,
Поскольку знаменитость – заменитель
Того, что невозможно заменить.
 
 
Позорно чувство самоуважения
И глаженье себя по животу.
Искусство – это самоунижение.
Дарующее духа высоту.
 
 
Заразен этот комплекс пьедестальности.
Лишающий защитности стыда.
Большой поэт всегда в самоопальности,
Во внутреннем Михайловском всегда.
 
 
Сейчас, когда идет борьба за качество,
И я всем сердцем солидарен с ней! —
Снобистское словесное трюкачество
Житейского ловкачества страшней.
 
 
Обложенный, как ватой, именитостью,
Ты к страждущим преступно глуховат.
В тебе растет рефлекс опасной сытости.
Что несвареньем совести чреват.
 
 
Я знаю, что при всей моей огромности,
Глобальности содеянного мной,
Погибну не от громкости – от скромности.
И мне не надо почести иной!
 

Оплошали мужики

Бесконечными веками —

Есть на то причина —

Разговаривал руками

Любящий мужчина.

 
Раньше было с мужиками
Все легко и ясно:
Скажет пару слов руками
Так, что кости хряснут.
 
 
Это значит – крепко любит.
Это каждой лестно.
Не считали люди грубым
Разговор телесный.
 
 
А сейчас – умрешь со скуки.
Посудите сами:
Сядет, сунет руки в брюки.
Треплется часами.
 
 
В общем, как на совещаньях.
Время пропадает.
А в насмешку на прощанье
К ручке припадает.
 
 
Что случилось, братцы, с вами?
Не любовь, а муки:
Все словами да словами,
А на что ж вам руки?!
 

Сон в новогоднюю ночь

 
Ах, этот ставший песенкой стишок,
Под Новый год звучащий без умолку,
О том, как мужичок, напав на елку.
Срубил ее под самый корешок.
 
 
Я видела такого мужичка —
Его деянья темные подсудны!
В тигровых мышцах горечи подспудной
Поведает о нем моя строка.
 
 
Он неслучайно оказался тут —
Всех автоматов баловень надменный —
С бензопилою суперсовременной.
Ее – о боже! – «Дружбою» зовут.
 
 
Я понимала – это не игра,
И взгляд на взгляд мы с ним не обменяем.
Был дровосек почти что невменяем,
Когда изрек:
– Пора, мой друг, пора…
 
 
Я закричала:
– Это грех и стыд —
Осиротить зверей разнообразных! —
Дохнул портвейном:
– Завтра, Белла, праздник
И елки на базаре – дефицит.
 
 
…Проснулась я. Подушек белизна.
На простыне – зеленые иголки.
Горит свеча на новогодней елке,
И песенка знакомая слышна…
Остановить прогресс я не вольна.
 

Виталий Резников
(р. 1934)

Неплохо в хороший зимний морозный денек сыграть на фортепиано с оркестром. Спросите у всякого, и он вам пояснит, что от игры на фортепиано с оркестром исполнитель, как правило, получает громадное удовлетворение. По степени положительного эмоционального воздействия только хорошая парилка считается чуть получше игры на фортепиано с оркестром, а все остальное гораздо хуже. Фортепиано появились в России во второй половине XVIII века, когда царил просвещенный абсолютизм. Оркестры же появились раньше. По давности появления оркестры занимают место между картофелем и чаем, а по значимости они приравниваются к табаку.

Итак, вы садитесь за фортепиано, или, как говорят в народе, рояль. Оркестр должен занять свое место на две-три минуты раньше. Перед тем как сделать первый аккорд, убедитесь, все ли клавиши на месте. Их должно быть 88 штук – черных и белых. Положите руки на клавиши: левую – слева, а правую – справа.

Начинает пусть оркестр. Для этого незаметно моргните дирижеру, что означает «пошел!» – и с этой минуты внимательно следите за его действиями. Сейчас он повернет в вашу сторону свое вдохновенное лицо и даст знак палочкой, что будет означать «давай!». Начинайте игру с правого бока влево – музыка будет звучать лучше (см. Первый концерт Чайковского и Пятый концерт Бетховена, если вы разбираетесь в нотах), а то получится похоронный марш вместо концерта для фортепиано с оркестром. После игры встаньте, подойдите к дирижеру, крепко пожмите ему руку, затем повернитесь налево и приблизьтесь к первой скрипке, то есть к концертмейстеру, улыбнитесь ему и по-простому также пожмите ему руку. А потом вернитесь к роялю, закройте крышку и отодвиньте инструмент куда-нибудь в угол. Теперь вы свободны.