Текст книги "Пародия"

Автор книги: авторов Коллектив

А. С. Грибоедов. «Горе от ума»

Корабль, рассекая взмывавшиеся волны, медленно приближался к берегу. Вдали уже отчетливо виднелись очертания столицы. На палубе для пассажиров первого класса стоял Чацкий и жадно всматривался в силуэты дымящихся труб столичных предприятий и учреждений. Ему был сладок и приятен этот дым его отечества. Что ждет Чацкого на берегу? Чацкого на берегу ждал грандиозный бал, куда он попадает прямо с корабля, – так завязывается интрига. Чацкий умен, и в этом его горе. Это очень большое несчастье для человека – быть умнее тех, от кого он зависит, кто может дать ему работу или выйти за него замуж. Чацкий любит Софью, дочь Фамусова, считавшего Саратов, где жил Чернышевский, глушью. Чацкий понял высшее общество и гневно бросил ему: «А судьи кто?» В заключение Чацкий потребовал себе карету и уехал с бала обратно на корабль.

М. Ю. Лермонтов. «Герой нашего времени»

Будучи молодым, Лермонтов написал повесть о лишнем человеке. Печорин… Блестящий офицер в горах Северного Кавказа полюбил девушку Бэлу. Затем, спустившись с горы, Печорин влюбляет в себя другую девушку, Веру, в результате чего ему удается убить на дуэли своего лучшего друга – Грушницкого. Печорин интеллигентен, образован, культурен, блестящ, но он не находит применения этим своим дворянским качествам. Он герой своего времени – времени разгула царской реакции, аракчеевщины. Не случайно царь Николай стал личным цензором Пушкина. Лермонтову было трудно писать в таких условиях стихи, поэтому он написал повесть «Герой нашего времени», в которой удачно продолжил линию лишнего человека, начатую незадолго до него Пушкиным. Сейчас лишних людей уже нет, да они и не нужны.

Л. Н. Толстой. «Анна Каренина»

Героиня романа кончает жизнь самоубийством под колесами старого локомотива. Что случилось? Что толкнуло молодую интересную женщину под железные, неумолимые оси паровоза? Ее толкнула туда всепобеждающая любовь к жизни. Есть в романе и другая линия – линия Левина, служащая как бы фоном, на котором происходит развод Анны и Алексея Карениных. Анна уходит от мужа, у которого были большие уши. Любовь, семья, общественность – вот те проблемы, на которых зиждется роман. Анна очень любила Вронского, но общество не поняло молодую женщину-мать. Да и сам Вронский больше любил скачки на ипподроме, чем Анну. В наши дни ипподром – это всего лишь место культурного досуга любителей поспорить, какая лошадь пришла раньше. А во времена Толстого ипподром был злачным прибежищем нездоровых страстей. Надо ли удивляться, что на скачки ездили только богатые светские да князья? Против них-то и направлен роман «Анна Каренина», заставляющий читателя еще больше любить лошадей и людей.

Л. Н. Толстой. «Воскресение»

У писателя Куприна есть повесть «Яма». Яма – это публичный дом. В нем, как писал Куприн, жили и трудились жертвы общественного темперамента. Такой жертвой была и Екатерина Маслова. Молодой князь Нехлюдов жестоко надругался над девушкой и остался безнаказанным, а Катя попала в яму, то есть в публичный дом. Таков был удел простой деревенской девушки в эпоху правления династии Романовых. В наше время женщина имеет равные права с мужчиной. Она умело водит поезда и лайнеры, умело обращается со скальпелем и ломом. Не случайно день 8 Марта стал выходным днем. Катюша Маслова будет жить! А княжеский дар ей не нужен. Лучше уйти на каторгу, чем стать княгиней! И Катя морально воскресает, идя с толпой передовых каторжан в места лишения свободы.

М. Горький. «Жизнь Клима Самгина»

Клим Самгин – это человек, который много думает, много говорит, а практического толку от него никакого. Самгин мог, если бы захотел, стать полезным обществу человеком: грамоты у него хватало. Он был юристом. Есть еще в Климе что-то фрейдистское, чуждое, рафинированно интеллигентское, антинародное. Большое значение в своей жизни Самгин придает женщине. Их у него было, прямо скажем, немало. Самгин гибнет под ногами разгулявшейся удали народной. Он гибнет в волнах народного гнева: когда лес рубят – щепки летят. Не будь щепкой, хоть ты и с высшим образованием, – вот в чем главная мысль этой книги Горького. Роман имеет сюжет, события стремительны, стиль афористичный, язык выпукл, сжат, легко читаем. Читаешь этот роман – и невольно умнеешь…

Евгений Вербин
(р. 1935)

Юбиляру

Пародия на приветствие в стихах

 
Дорогой NN! В связи с грядущим
Рады Вас поздравить и пожать!
Беспризорник, выходец из гущи.
Вы в конце концов сумели стать.
На заре войдя в литературу
С Вашей первой повестью «Атас!»,
Принесли вы опыт и культуру.
Получив широкое у масс.
Ваш герой за всех и все в ответе.
Он в себя вобрал и отразил.
Горький вас немедленно заметил
И, смахнув слезу, благословил.
Вам по силам крупные проблемы.
В центре Ваших поисков – судьба.
Тонким знатоком рабочей темы
Вы предстали в повести «Труба».
Вы вписали яркие страницы,
Воссоздав типичные черты.
Вы раскрыли, сбросив груз традиций.
Творчески используя пласты.
С той поры, задачам отвечая,
Было Вами создано почти.
Оставаясь на переднем крае,
Вы всегда находитесь в пути.
Многогранны Ваши интересы.
Из глубин поднявшись до вершин,
Крупный вклад внесли вы также пьесой,
И она везде прошла с большим.
Как певец стоите Вы на страже.
Вы везде понятны и близки.
Вы снискали. И недаром Ваши
Переведены на языки.
Будучи, вы много отдаете,
Регулярно, не жалея сил.
Десять лет являетесь, ведете,
Но начало труд Ваш положил.
Ваш талант прекрасен, мудр и светел.
Ваше слово будет волновать.
Крупный мастер, Вы сейчас в расцвете.
От души позвольте пожелать!
 

Искусство… пародии

 
Когда брожу по лесу диким лосем,
Терзаясь продовольственным вопросом,
И вдруг передо мной, лаская глаз,
Появится какими-то судьбами
Огромный пень, усыпанный грибами, —
Я вспоминаю. пародисты, вас!
Вы с ними сходны многими чертами:
Где быть бы вам – там нет ни одного.
Где вас не ожидаешь – там навалом,
Способностью расти на чем попало,
Не разобрав, что живо, что мертво.
О, мне знакомо ваше естество!
Я сам бывал и чагой, и опенком,
И посему, как бывший сапрофит,
Авось и я своим советом тонким
Тебе полезен буду, неофит!
 
 
Когда настолько возраст твой прекрасен.
Что ты не склонен к сочиненью басен
(К ним, как известно, острый интерес
Приходит с обращением в собес),
А между тем на самоутвержденье
Тебя толкая, вводит в искушенье
И днем и ночью рифмоплетства бес;
Когда оригинальность попугая
Тебе милей, чем всякая другая
(Поскольку речь заемная легка);
Когда на поэтической корриде
Ты, чьей-то славы алый плащ завидя.
Воспламенишься яростью быка,
А между тем кишка твоя тонка,
Дабы сразить счастливчика героя
Серьезною критической статьею
(Потребны ум и бойкая рука), —
Тогда-то вот, пародию сварганя,
В сердцах запустишь ею во врага.
Из методов легального ляганья
Нет лучшего наверняка.
 
 
Что проще сочинений в этом роде?!
Хотя, уж если говорить точней,
Когда-то составителям пародий
Бывало несравненно тяжелей.
Избрав себя по доброй воле в судьи.
Они, за стол усевшись поплотней,
Не уклонялись от глубоких штудий
Всех излияний, каковыми свет
Уже успел обрадовать поэт.
Стыдились бы, когда б не уловили
Особенностей голоса и стиля,
Когда б читатель радости не знал
В пародии прозреть оригинал.
Необходимость в этом устарела!
Теперь не то. И судя по всему.
Сегодня до поэта нету дела
Ни пародисту – некогда ему! —
Ни публике – ей думать надоело.
Ей – только тешь ее бойцовский нрав:
Кто даст по шее, тот у ней и прав!
 
 
Так стоит ли потеть, и лезть из кожи,
И книги накупать до потолка
(Которые дороже и дороже)?!
Читай «ЛГ» или «Москву», положим,
Была бы цель, и каждая строка
Тогда тебе сгодится для пинка.
Отыщешь, умирая от восторга
(Разделаю, голубчик, под орех!),
Рискованную рифму, оговорку.
Какой-то стилистический огрех.
Какой-то образ, понятый буквально,
Или эпитет. выбранный формально.
Какую-то словесную игру.
Которая тебе не по нутру
Лишь потому, что твоему рассудку
Стократ роднее стертые слова
И простота, что хуже воровства.
В конце концов воспользуешься шуткой,
Ее всерьез принявши, как всегда.
По той причине, что поэт – балда.
Что юмора бесценнейшее чувство
Не свойственно ему, что пародист
На это чувство сам монополист!
Но если и теперь все так же пусто
В твоем аналитическом сачке,
То на любой остановись строке.
Ее в эпиграф ставь без промедленья,
Который для пародии – спасенье:
Без этих строчек – зубоскальства для
Она как инвалид без костыля!
 
 
Эпиграф есть – и дела половина!
Все остальное – только писанина:
Давай громи, развенчивай его!
Блажен, чей ум, не робкий и не хмурый.
Не заражен микробами культуры:
Ему легко. как будто до него
Предшественников – никого!
 
 
И ты, спеша к писанию пародий.
Себя образованьем не уродуй,
Очки не надевай, как эрудит:
Известно всем от мала до велика,
Что чтение сбивает с панталыку
И – что страшней – сомнения родит!
Смелее за работу, неофит!
Он будет где-нибудь опубликован,
Твой опус, как шедевр очередной:
Редактор – из добрейших. И подкован
(В объеме вышесказанного мной).
 

Анатолий Житницкий
(р. 1935)

Василий АКСЕНОВ

Едва Е-2

– Щенок – сказал Он, – суслик мордатый… Шалопай куцый!..

Тут меня пронзила нехорошая мысль: «Оштрафует. Как пить дать. Кокнет – и не пикнет. За переход улицы в неуказанном месте. А зачем такого тихого человека, как я. штрафовать?»

Я рванул когти.

– Не балуй, псих! – закричал Он в красивой фуражке. – По кумполу захотел?

– Нет. – сказал я. – Шерри-бренди, или «Мозельвейну», или «Камю», или «Баккарди», или кьянти, «Зубровочки» тоже захотел.

– Экскьюз ми, – вздохнул через нос Он. – Се ля ви. Данке шен.

Мы шли по «броду» в обнимку. Пижоны положили на нас глаз:

– Тю-тю-тю!.. «На палубе матросы курили, папиросы…» У-у-у. шкода! Ахиллесы! Гераклиты!

На фоне заката, на большой высоте трепетали между домами голубые дамские трусики. А на мне были плавки «Madе in Мопаkо» и галстук от Диора на «молнии», а в кармане – великолепная зажигалка «Zippo».

– Фамилиё? – спросил Он.

– А. Б. сказал я. Как у Антониони. Или Феллини. Или Саванароллы…

– А. Б.? сказал Он. Старик, ты гений, как Нильс Бор, как Кешка Смоктуновский, как Рей Мейер из университета Де Поль… Партию, а? Даю фору ладью, а? Проиграю – не штрафую, а?

Так. Играем. Хрен с ним. Королева давит пешек одним видом – красивая, высокая девица, вся на винте, правильный «кадр». Идет она без лишних слов, лишь юбка колыхается на бедрах – привет-привет, и только. На доске фигуры смешались в шарлатанские кабалистические знаки.

– Законно, геноссе, – сказал я. – Шахи-ахи. Как в Дакаре или в Мар-дель-Плата, как на Копакабане, как в Кисловодске. Ты на меня зуб держишь?

Красиво наступил мат черным. Я еле сдерживал внутренний рев. Оркестр заиграл «Каррамба, синьоре».

– Тип. – сказал Он. – А. Б., как играешь, ханурик? Е-2, е-2… Иди ты!..

Я ушел, унося в себе все обиды и раннюю язву желудка, кариозные зубы и здоровые, одну золотую коронку и нерастраченный темперамент. Ого!

– Люблю тебя, зануда! – сказал я.

– Какая луна нынче синяя… – вякнул Он вслед.

И не оштрафовал, и по шее не врезал. А почему?

Виктор Завадский
(р. 1935)

Мне тягостно видеть глаза хулигана…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я рад зайчонку, крошечным букашкам…

 
До слез я таракашке рад прохожей.
Старайся, насекомая, живи!
Любой козявке, даже нехорошей,
Готов признаться в дружбе и любви!
 
 
На лапки муравьев, букашек злейших,
Ни разу я не наступил в траве,
И комаров, как братьев наших меньших,
Я никогда не бил по голове.
 
 
Когда старушку муху два бандита
Свалили с ног и стали бить ее,
Я сделал шаг и посмотрел сердито:
Бить маленьких! Позор! Хулиганье!
 
 
Хулиганье зарделось от смущенья,
Потом, перевоспитанное мной.
Просить у мухи бросилось прощенья
И помогло добраться ей домой
 

Ну и знакомые!..

Среди знакомых ни одна

Не бросит в пламя денег пачку…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

…Не принесет, и слава богу,

Шестизарядный револьвер.

 
Среди знакомых ни одна
Не поступает так, как надо:
Не выпьет, скажем, кубок яда,
А если выпьет – не до дна.
Она не будет при луне
Бродить с улыбкой ошалелой
И дамой пиковой ко мне
В окно не глянет ночью белой…
 
 
Из них, знакомых, ни одна
Кинжала в сумочке не носит,
В измене уличив, не бросит
Чужого мужа. Из окна.
Или в огонь. Покой ценя.
Блюдут они такую меру
Во всем, что даже револьвера
Не могут разрядить в меня.
 
 
Решительно ничем они
И никого не поражают.
Готовят щи, детей рожают
Они без малого все дни.
 
 
Ну и знакомые! Ни в ком
Трагического! Рокового!
Не ожидал от них такого…
Подумаю – и в горле ком…
Мой бог, да с кем же я знаком!
 

Брысь!

Ты стояла над Окой

И любви моей просила…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И меня на всех не хватит

Помогите кто-нибудь!

 
Я вчера из бочки вылез,
Где сидел четыре дня, —
Девки, видно, сговорились
О любви просить меня!
 
 
То под печкою живу я,
То в овсах сижу дрожу!
Оборону круговую
Героически держу!
 
 
Я в осаде Мотек, Катек, Машек,
Пташек, Нюшек… Жуть!
И меня на всех не хватит —
Отступитесь кто-нибудь!
 
 
Вот крадется Нюшка: «Вить!
Можно я к тебе поближе?»
«Нет! – спешу я заявить. —
Мы, гражданка, не в Париже!»
 
 
Нет в деревне нашей моды,
Чтоб мужчину лапать. Брысь!
Я пойду на огороды
С Мотькой. Прочие – вернись!»
 
 
Боже, что тут с ними стало!
Нюшка в обморок упала!
Машка стала косы рвать!
Пташка в голос зарыдала!
Катька в ярости измяла
Деревянную кровать!
 

Можем отбодаться

 
Лежат они в сторонушке.
Бедовые головушки.
Я ревушек-коровушек:
– Вставайте-ко! – бужу.
Кажииной в ясли-гробушек
Сенушко трушу.
Кидаю: нате. нуте-ко,
Охапку свежих прутиков
С нашей ивушки.
Кушайте, милушки.
А вот вам, царевнушки.
Сухарики-гренушки
Из а ржаного хлебушка
Нонешнего легушка.
Ну-ко, подь ко мне, Пеструха.
Подою тебя, доюха,
Красавушка-донюшка!
И корова. слушая
Ласково-простое,
Молоко мне лучшее
Отдает: мол, стою
За свое радение
Я поощрения.
Стой, Пеструшка, не соли ты.
Дай обмыть тебе копыта.
Сделаю те педикюр.
И не бойся смеха кур:
Нам ли их бояться
Мы можем отбодаться!
 

Александр Иванов
(1936–1996)

Безумные груди

Я не знаю сам.

Что делаю…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ослепили груди белые.

До безумия красивые.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И, быть может,

Не по праву я

То целую эту, левую.

То целую эту, правую…

 
Я не знаю сам.
Что делаю.
Вы, надеюсь.
Мне поверите.
Ослепили груди белые,
Расположенные спереди.
 
 
Уж они такие
Смуглые,
До того ж они
Отличные!
До безумия округлые
И на диво симметричные.
По какому только
Праву я.
Сам не знаю.
Их обследую?
Та что справа грудь, та – правая,
Ну, а слева, значит, левая.
 
 
И о них слагаю
Гимны я,
Что ни строчка —
То признание.
До чего ж они интимные.
Что теряется сознание.
 
 
Грудь моя
Томленьем скована.
Поцелуи
Намечаются.
Но… писать уже рискованно,
На грудях стихи кончаются.
 

Али я не я?

Окати меня

Алым зноем губ.

Али я тебе

Да совсем не люб?

 
Как теперя я
Что-то сам не свой.
Хошь в носу ширяй,
Хошь в окошко вой.
 
 
Эх, печаль-тоска,
Нутряная боль!
Шебуршит мысля:
В деревеньку, что ль?
 
 
У меня Москва
Да в печенках вся.
И чего я в ней
Ошиваюся?..
 
 
Иссушила кровь
Маета моя.
И не тута я,
И не тама я…
 
 
Стал кумекать я:
Аль пойти в собес?
А недавно мне
Голос был с небес:
 
 
– Боря, свет ты наш.
Бог тебя спаси.
И на кой ты бес
Стилизуисси?..
 

Они студентами были

 
Они студентами были,
они друг друга любили
И очень счастливы были
в своем коммунальном раю.
Вместе ходили в булочную,
вместе посуду мыли,
И все любовались, глядя
на крепкую их семью.
Но вот однажды, вернувшись
домой в половине шестого
С набором конфет шоколадных,
красивым и дорогим,
Подругу свою застал он,
играющей в подкидного,
Представьте себе —
в подкидного играющую с другим!
– Любимый, – она сказала,
и влажно блеснули зубы, —
Я еще поиграю,
а ты пойди постирай.
Он побледнел, как наволочка,
сжал посиневшие губы
И глядя куда-то в сторону,
глухо сказал: «Играй!»
И больше ни слова. Ни слова!
Ни всхлипа, ни стона, ни вздоха,
И тут ее как ударило:
да ведь случилась беда!
Все было просто прекрасно —
и сразу стало так плохо…
Обул он белые тапочки
и ушел навсегда.
Мещане, конечно, скажут:
подумаешь, дело какое!
Да разве за это можно
жену молодую бросать?!
…Сейчас от лежит в больнице,
лечится от запоя,
А чем она занимается,
мне даже стыдно писать…
 

Спи, ласточка

Спи, ласточка. День шумный кончен. Спи!

И ничего, что ты со мной не рядом…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Мир в грохоте событий, в спешке дел,

Глаза воспалены, и плечи в мыле.

 
Спи, деточка. Спи, лапочка. Усни.
Закрой глаза, как закрывают пренья.
Головку на подушку урони,
А я сажусь писать стихотворенья.
 
 
Я не скрываю, что тебя люблю,
Но дряни на земле еще до черта!
Вот почему я никогда не сплю,
И взгляд стальной, и губы сжаты твердо.
 
 
Нет, девочки! Нет, мальчики! Шалишь!
Нет, стервецы,
что яму нам копают!
Я знаю, что они, пока ты спишь.
Черт знают что малюют и кропают!
 
 
Ты отдыхай.
А я иду на бой.
Вселенная моим призывам внемлет.
 Спи, кошечка. Спи, птичка. Я с тобой.
Запомни, дорогая: друг не дремлет!
 

Для того ли?!

Для того ль

Мичурину

усталость

не давала роздыха в пути,

чтобы ныне

вдруг такое сталось:

яблока в Тамбове не найти?!

 
Нету яблок!
Братцы, вот несчастье!
Мочи нету взять такое в толк.
Где-то слышал я,
что в одночасье
яблоки пожрал тамбовский волк.
 
 
Для того ль ловили наши уши
песню молодых горячих душ
«Расцветали яблони и груши»,
 если нет
ни яблок
и ни груш?!»
 
 
Для того ль
Мичурин,
сын России,
скрещивал плоды в родном краю,
чтобы
из Марокко апельсины оскорбляли
внутренность мою?!
 
 
Нету яблок!
Я вконец запутан,
разобраться не могу никак.
Ведь за что-то греб зарплату Ньютон,
он же, извиняюсь, Исаак!
 
 
И от всей души землепроходца
восклицаю:
«Надо ж понимать,
что-то нынче
яблочка мне хотца —
очередь
не хотца
занимать!»
 

Панибратская ГЭС

 
Быть может, я поверхностный поэт?
Быть может, мне не стоило рождаться?
Но кто б тогда сварганил винегрет
из битников, Хеопса и гражданства?!
 
 
…Мой Пушкин, самых честных правил,
когда я Братском занемог,
ты б замолчать меня заставил
и разнеможиться помог.
 
 
М. Лермонтов, прошу тебя,
дай силу жить, врагов губя,
Чтоб я в противника воткнул
и там два раза повернул
свое оружье… Враг завыл,
ругаясь из последних сил.
 
 
Назови мне такую обитель
благородных читательских душ.
где бы мой не стонал потребитель,
где оркестр не играл бы евТУШ!
 
 
Есенин. дай на счастье руку мне.
Пожми мою. Дружить с тобой желаю.
Давай с тобой полаем при луне.
Ты помолчи. Я за двоих полаю.
 
 
Пройду я с Блоком мимо столиков,
Туда, где скреперы ворчат
и женщины с глазами кроликов
«ln Женя vеrttas!» – кричат.
 
 
И вот теперь я обретаю вес,
как тот певец неведомый, но милый.
Творение мое о Братской ГЭС,
клянусь, не стало братскою могилой.
 

Ужин в колхозе

– Встречай, хозяйка! – крикнул Цыганов.

Поздравствовались. Сели.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В мгновенье ока юный огурец

Из миски глянул, словно лягушонок.

И помидор, покинувший бочонок.

Немедля выпить требовал, подлец.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

– Хозяйка, выпей! – крикнул Цыганов.

Он туговат был на ухо.

 
– Никак Самойлов! – крикнул Цыганов.
(Он был глухой.) – Ты вовремя, ей-богу!
 Хозяйка постаралась, стол готов.
Давай закусим, выпьем понемногу…
 
 
А стол ломился! Милосердный бог!
Как говорится, все отдай – и мало!
Цвели томаты, розовело сало!
Моченая антоновка, чеснок,
Баранья ножка, с яблоками утка,
Цыплята-табака (мне стало жутко),
В сметане караси, белужий бок.
Молочный поросенок, лук зеленый.
Квашенная капуста! Груздь соленый
Подмигивал как будто! Ветчина
Была ошеломляюще нежна!
 
 
Кровавый ростбиф, колбаса «салями»,
Телятина и рябчик с трюфелями,
И куропатка! Думаете, вру?
Лежали перепелки, как живые,
Копченый сиг, стерлядки паровые.
Внесли в бочонке красную икру!
Лежал осетр! А дальше – что я вижу! —
Гигант омар (намедни из Парижа!)
На блюдо свежих устриц вперил глаз…
А вальдшнепы, румяные, как бабы!
 Особый запах источали крабы,
Благоухал в шампанском ананас…
 
 
«Ну, наконец-то! – думал я. – Чичас!
Закусим, выпьем, эх, святое дело!»
(В графинчике проклятая белела!)
Лафитник выпить требовал тотчас!
Я сел к столу… Смотрела Цыганова,
Как подцепил я вилкой огурец,
Тут Иванов (что ждать от Иванова?!)
Пародией огрел меня, подлец!..
 

Мореплаватель

Лягу в жиже дорожной,

постою у плетня.

И не жаль, что, возможно,

не узнают меня.

 
Надоело на сушу
пялить сумрачный взор.
Просмоленную душу
манит водный простор.
 
 
Лягу в луже дорожной
среди белого дня.
И не жаль, что, возможно,
 не похвалят меня.
 
 
А когда я на берег выйду,
песней звеня,
мореплаватель Беринг
бросит якорь. В меня.
 

Высокий звон

Косматый облак надо мной кочует.

И ввысь уходят светлые стволы.

 
В худой котомк
поклав ржаное хлебо,
Я ухожу туда,
где птичья звон.
И вижу над собою
синий небо.
Косматый облак
и высокий крон.
Я дома здесь.
Я здесь пришел не в гости.
Снимаю кепк,
одетый набекрень.
Веселый птичк,
помахивая хвостик.
Высвистывает мой стихотворень.
Зеленый травк ложится под ногами,
И сам к бумаге тянется рука.
И я шепчу
дрожащие губами:
«Велик могучим русский языка!»