Текст книги "Пародия"

Автор книги: авторов Коллектив

Я

 
Я – парус, море я в тумане голубом,
Я сам в себе
белею одиноко,
Я сам себя ищу в стране далекой
И кинул сам себя в краю родном.
Ах, я волна, играю я водою
И, изменяясь десять раз на дню,
Я ветер,
гнущий мачту над волною,
И мачта я,
и сам себя я гну.
Я разный, я такой многообразный,
И, расплываясь в разные края,
Я не бегу от счастья понапрасну,
Поскольку счастье – это тоже я!
Я разный: я струя светлей лазури,
Я солнце, я луч солнца золотой.
Я буря,
и прошу я только бури
Аплодисментов.
В этом мой покой!
 

За тех, кто в моде

 
Вон парус белеет!
Эй, шизик-очкарь,
Очки поскорей наденьте!
Белеет он уголочком платка
Над карманом пижона и денди.
Яхта? Вельбот? Шаланда?
Ах! Во дает! Шалава!
Прощаюсь я с морем, с волной,
С параболою залива.
Спасибо за парус твой.
За то, что белеет, спасибо!
Жужжит надо мной оса,
Улетела, не укусила.
За то, что от боли спасла,
Спасибо, оса, спасибо!
Спасибо тебе, сосна,
Сознательная древесина,
Ты станешь бумагой сама
Для книги моей, спасибо!
Спасибо за то, что я есть
И читают меня в жилмассивах!
Спасибо за то, что я весь —
Как парус – в тумане…
Спасибо
За то, что туман по стихам
Плывет фрегатом по рыбам.
А что за туманом там?
А ни фига там!
Спасибо
За то, что дозволено мне
Рифмовать караси с керосином —
Большое спасибо!
За то, что (а+в)² = а²+2ав+в²,
И значит, действительно, знание —
сила.
Большое, большое спасибо!
И за то, что страдаю
На всех континентах красиво.
Благодарю тебя, жизнь,
Сенк ю! Данке шен! Грацио!
Очень спасибо!
 

Ноктюрн

 
О, моря первозданный хаос,
О, пены кружевной узор!
Принадлежит сейчас мой взор
Тебе, мой одинокий парус.
Мой мальчик. мой удельный князь…
Играют волны, веселясь.
Я слышу в воздухе соленом
Тревожную взаимосвязь
Меж скрипом мачты и наклоном.
Пусть так! И все же я смеюсь,
Пусть слаб мой голос в странном хоре.
О. этот тройственный союз
Тумана, паруса и моря!
И я не утираю слез.
Да будет нам покой неведом,
А есть ли счастье —
суть не в этом!
Плыть иль не плыть – вот в чем вопрос!
 

В тихой гавани

 
Я питаюсь теперь
в диетической скромной столовой…
На стене там картина,
где парус в просторе морском.
Диетический суп
заедаю я кашей перловой,
А перловую кашу
заливаю потом молоком.
В море парус белеет.
Он молод и что-то он ищет.
Я нашел все, что нужно,
простое меню возлюбя.
О, такая простая
вегетарианская пища.
Как с тобой хорошо!
И как раньше я жил без тебя?
Ах, как дурно я жил,
забывая, что мясо – отрава!
Как неверно питался,
являлся домой на заре…
Здесь, над манною кашей,
я понял, что истина, право.
Не в вине – в винегрете
и не в буре покой, а в пюре!
О, сколь радостно жить
новой жизнью, простой
и здоровой,
Без излишних калорий
свободнее дышит душа!
Допиваю компот.
Покидаю пределы столовой.
Погруженный в раздумья,
к шашлычной бреду не спеша.
 

Мачта и зампом

Басня

 
Однажды я на яхте плавал в море.
Как хорошо мне было на просторе!
 Но видел я, как Мачта то и дело
Одновременно гнулась и скрипела.
В одной конторе тоже так ведется:
Зампом директора, который там
сидит,
Всегда перед начальством низко
гнется,
Зато на подчиненных зло скрипит.
Пора покончить с этим навсегда!
Да!
 

Воспоминания о Понте Эвксинском

 
Зачем, помилуйте, какой-то имярек
Нарек наш Понт Эвксинский Черным морем?
Нет, мы с самим названием не спорим,
Но прежде даже самый древний грек
Сказал бы вам, где Понт Эвксинский…
Ныне
И древних греков нет уже в помине,
И Понт, представьте, более не Понт…
– Остановись, мгновенье! – просит Фауст.
Ведь скроется, уйдя за горизонт,
Спустя минуту одинокий парус!
Но Мефистофель дремлет, и его
Подобная проблема не тревожит.
А мачта все скрипит и гнется оттого,
Что не скрипеть она не может.
 

Путешествия Гулливера

Глава…

Географическое положение и доходы королевства Бимбомдонг. Король Мамапапа милостиво принимает Автора. Расцвет изящных искусств в Бимбомдонге. Развитие наук и поощрение ученых.

Остров Допингпонг, на котором разместилось королевство Бимбомдонг, находился под 44 градусами 5 минутами северной широты и 182 градусами 6 минутами долготы. Допингпонг со всех сторон окружали грозные скалы и рифы.

Почти беспрерывно бушующие в этих широтах штормы и тайфуны загоняли прямо на рифы проходившие мимо корабли, и ничто не могло спасти несчастные, обреченные суда от верной гибели.

Сокровища разбивавшихся о скалы кораблей служили постоянным и весьма значительным доходом королевства. Если же в результате непредвиденных стихийных бедствий (как называли здесь прекращение штормов) число кораблекрушений на время уменьшалось – доходы королевства тоже уменьшались. Но в таких случаях бимбомдонгцы по приказу короля Мамапапы нагружали свои собственные корабли и сами топили их на тех же рифах. Благодаря этому доходы Бимбомдонга снова увеличивались, и королевство неизменно процветало.

На третий день после того, как судьба забросила меня в Бимбомдонг, я был милостиво принят королем Мамапа-пой. Внимательно выслушав рассказ о моих путешествиях, король стал расспрашивать меня об Англии. Особенно интересовало его, есть ли у мстя на родине изящная словесность. Дело в том, что Мамапапа, отличавшийся незаурядным умом и всеобъемлющими познаниями во всех науках, более всего увлекался искусством и почитался тонким ценителем изящной словесности. Каждый писатель мог рассчитывать на его высокое покровительство. И все виды изящной словесности всемерно поощрялись в Бимбомдонге. Немилость и запрет вызывало лишь то, что было неизящно.

Причем что именно является изящным, а что – неизящным, устанавливал сам король. Устанавливал он это научным методом, а именно в зависимости от времени года, расположения небесных светил и состояния собственного здоровья.

Но, увлекаясь искусством, Мамапапа не забывал и о развитии наук. Так, например, ученому, сделавшему какое-нибудь серьезное открытие, король жаловал сообразно с важностью открытия титул корифея или полукорифея и дарил особого покроя камзол.

Корифеи получали камзол, украшенный шестью золотыми полосами, полукорифеи – шестью серебряными. Полосы шли сверху вниз и имели два дюйма в ширину и три фута в длину.

Появление ученого в подобном камзоле вызывало в любом обществе преклонение и восторг. Любая знатная дама с удовольствием принимала ухаживания корифея или полукорифея.

Сначала титулы эти присваивались пожизненно. Но вскоре Мамапапа обнаружил, что, едва получив награду, ученые переставали заниматься наукой, предпочитая беспрерывно красоваться в своих вызывающих всеобщее восхищение камзолах.

И тогда мудрый король издал новый закон. Согласно этому закону звание корифея или полукорифея оставалось за ученым только до тех пор, пока данный ученый не изнашивал пожалованного ему вместе с титулом камзола. Штопать, латать, подновлять и перелицовывать его строго воспрещалось.

Король полагал, что теперь корифеи перестанут щеголять в камзолах и вернутся к занятиям наукой.

Но мудрое предвидение короля сбылось только отчасти. Корифеи действительно перестали гулять в камзолах, ибо каждая прогулка ускоряла их износ и, следовательно, приближала потерю титула.

Однако и к научным занятиям корифеи и полукорифеи также не вернулись, потому что все время тратили теперь на то, чтобы охранять свои драгоценные камзолы от пыли, моли, сырости, сухости и многих других неприятностей, способных преждевременно лишить высокоученых камзоловладельцев их почетных званий…

Никудырики

 
Каждый вечер, взявшись за руки
и прощальный
бросив взгляд.
с тихим смехом
никударики
к никомурикам
летят.
 
 
Ни в Европе,
ни в Америке
не найти их —
ведь живуг
никомурики в Нигдерике,
где ничторики
поют.
 
 
В реках там
есть ничемурики.
Где ж еще им гнезда вить?
Очень любят
никомурики
ничемуриков
ловить.
 
 
Потому-то,
взявшись за руки
и прощальный бросив взгляд.
с тихим смехом
юпсударики
к никомурикам
летят.
 
 
Я об этом с упоением
написал стихотворение.
Но понять его
никторики
несумеют
низачторики.
 

Владимир Волин
(1924–1998)

Соль в глаза

– Ох, исполохал ты меня.

Еще минутинка б – другая —

И свет изник бы изо дня».

.

Располагались огневкой сполохи

Из-под тучи с блескучей сумой.

Загорался сыр-бор от рассохи…

.

Я на звездочках не снула.

На рассвете не спала.

.

«Мне же вызлыдни – солью в глаза.

 
Над забавами поэта
С солью глаз я не сомкнул:
Всю-то ночку до рассвета
Ни минутинки не снул!
 
 
Располстились близи-дали.
Загорается сыр-бор,
Я в словарь толковый Даля
Утыкаю дикий взор.
 
 
В согре слетенью – вызлыдни
Над блескучею сумой,
Из-под туч изникли злыдни…
– Мама, я хочу домой!
 
 
Не сдержать мне тяжких вздохов,
Я шепчу, судьбу кляня:
– Ох, зачем ты исполохал,
Израссохал ты меня?!
 
 
От чрезмерной перегрузки
Ошалевший я сижу:
И с лысцовского на русский
До утра перевожу..
 

* * *

Ах. Пегас! Лошак ты мой соловый!

Тпру-y-y!

 
Во саду ли, в огороде
Репа с тыквою растут,
Я при всем честном народе
Воспеваю красоту.
 
 
Что за холка! Что за грива!
Что за бабки – в самый раз!
Жеребец ты мой ретивый,
Неуемный мой Пегас!
 
 
Брюква, свекла, бедра, груди —
Право, славный винегрет!
Пусть нас критики рассудят:
Где стихи, а где их нет.
 
 
Нам с конягою Пегасом
Огорчаться нет причин:
Рвутся пуговицы с мясом
То и дело у мужчин.
 
 
Рвутся кофты, майки, брюки —
На ходу и на бегу…
Я еще похлеще штуки
Для журналов берегу!
 
 
Есть огурчики в столовой,
Холодильник отопру…
– Будь здоров, лошак соловый!
– Тпру-у-у!!.
 

Лазарь Лазарев (р. 1924)
Бенедикт Сарнов (р. 1927)
Станислав Рассадин (р. 1935)

Суть

 
Я землю рыл.
Я поработал всласть.
Я с детства политически был развит.
На все вопросы отвечал я: «Ась?»
«Ну да!» «Угу». «Оно конечно». «Разве?»
 
 
Я рыл,
В карманы руки заложив.
Страдал: о как постичь тебя, планета?
Пусть не поймут меня, пока я жив!
Пусть сумасбродом прослыву за это!
 
 
Я рыл.
Копал.
И докопался я. До дна. До точки.
В муках. На пределе. Земля – кругла!
Вот истина моя.
Вы ж до сих пор банальностью владели.
 

Знание – сила

С иною книгой ночь провел без сна,

А через день забыл ее названье.

С такой

способен только на свиданье.

А с этой

жизнь семейная нужна.

 
Почему ж ты мне
не встретилась.
Умная,
Толстая,
Так бы мог прожить
в неведенье
Без тебя
Достал.
Ты об этом напомнила.
Моя че —
ты —
рех —
томная.
Разъяснила, что учение —
Это свет.
Проводил я раньше дни
свои
С тощими.
Глупыми—
Так всегда бываем
смолоду
Ветрены,
Глупы мы.
А теперь горько сетую;
Поздно встретился
с этою
И узнал, что неучение —
Это тьма.
 

Стрекоза на станции Зима

 
Быть может, муравьи
не зря тревожатся,
что,
по наклонной плоскости
скользя,
танцюркою
и модницей безбожною
ты станешь,
попрыгунья-стрекоза.
О, ты еще вчера была
личинкою,
но сбросила личину —
оля-ля!
Ты от меня
теперь
неотличимая —
сам не пойму,
где стрекоза,
где я.
А муравьи —
молчальники и пахари,
они землей
и мужеством
Им некогда
кружиться
про
пахли.
над поляною
в погоне
за дешевой популярностью.
Им твист и липси
не лабали
лабухи,
коктейлей им хлебать
не довелось, —
вотпочему
так бережно и ласково
они стрекоз
шугают на мороз.
Они на нас
боятся
но врет
понадеяться,
тысячелетняя молва!
О стрекоза,
будь маленькою девочкой!
Они правы,
но ведь и ты права!
Пусть мне твердят.
что только те
ктотягачей
и «МАЗов»
здоровей.
Вон стрекоза
танцует
романтики,
на пуантиках…
А в высшем смысле —
тоже муравей!
 

Ты не наша

От меня вечор Лейла

Равнодушно уходила.

Я сказал: – Постой, куда?..

А. С. ПУШКИН

Разлюбила? Бросаешь? Что же

Раньше думала ты?..

.

Не со мной расстаешься,

со всеми…

С. НАРОВЧАТОВ

 
От меня вечор Анфиса уходила прочь.
Царь-девица. дева-пава, девица-краса.
И смежить до самой зорьки было мне невмочь
Все видавшие на свете синие глаза.
 
 
Иль задаром я секирой, пикой, бердышом
С озорною татарвою бился бесперечь?
Иль задаром я Кучума гнал за Иртышом?
Матка Боска Ченстоховска, Пасполита Речь!
 
 
Я не аггел, я не ангел и не агнец тож.
Я ватажник. я дружинник и Отчизны сын.
От меня уйдя, иуда, ты навек уйдешь
От червленых наших стягов и родных осин,
 
 
От Крылова, Михалкова, Цезаря Кюи.
От безгрешной Ярославны и от чад ее…
Проклинаю, свет-Анфиса, рученьки твои!
Чужеземное, не наше, имечко твое!!!
 

Бабушка! Бояться нет причины

 
Сколько смелых, радостных поникло!
Как томилась мысль, бурля во мгле,
Чтоб в двадцатом веке мотоциклы
Бабушек давили на земле!
 
 
Люди! Люди! Как мы с вами скоры,
Даже на закате наших лет.
Сами расставляем светофоры,
А потом идем на красный свет!
 
 
Если так пойдет, не будет жизни!
Все исчезнем мы в последний час.
И восторжествуют механизмы
На земле, очищенной от нас…

Бабушка! Бояться нет причины!
Ты погибла. Что ж…
Но все равно
Нам дано придумывать машины.
Нас давить
машинам
не дано!
 

Открытое письмо

госпоже Эмме Бовари.

Ионвиль. Франция

 
Жалею
жалею
девочек.
Наших
невинных
девочек.
Жизнь свою
с Вас
делающих,
Не с Марфы Посадницы
делающих.
Работая
по-ударному,
Им быть
и в любви бы
первыми.
Вы ж маните их
будуарами.
Морочите
адюльтерами.
Имеются
разные
мненьица.
Новы
пораскиньте сами,
Чью Вы
крутите
мельницу
С Вашими
Мопассанами?
А впрочем, валяйте…
Пожалуйста!
Что с вас возьмешь – богема…
Только
потом не жалуйтесь.
Предупреждаем Вас,
Эмма.
 

Строгая любовь

 
Не ради наград пустяковых,
Не сытного ради житья.
Я очень люблю насекомых,
А пуще всего – муравья.
 
 
Засыпщик, прораб и затейник,
От пят до макушки земной.
Как Блюминг Любви,
муравейник
Стоит у него за спиной.
 
 
Живет он, до дела охочий,
В своем коммунальном дому.
Что служит столовкой рабочей
И цехом ударным ему.
 
 
Здесь нет суесловья и позы,
Здесь общее счастье куют.
Ни бабочки здесь, ни стрекозы
Не сыщут дешевый уют.
 
 
Мне лето, представьте, не в лето,
Лишь гляну, средь трудных работ
Солистки из кордебалета
Блудливый ведут хоровод.
 
 
Мне эти повадки знакомы.
Не клюну на бабочек я.
Терпеть не могу насекомых.
Люблю одного муравья.
 

Древесина

 
От елки
и в ельнике мало толку.
В гостиной
ей вовсе цена пятак.
Как
надо
использовать
елку?
Елку
надо
использовать
так.
 
 
Быль.
Ни замысла и ни вымысла.
Низко кланяюсь топору.
Родилась, а точнее – выросла,
а еще точнее – все вынесла
елка
в нестроевом бору.
Наконец-то до дела дожила:
в штабеля
по поленьям
сложена…
Всех потребностей удовлетворение,
всех – еды и одежи кроме!
Дровяное отопление,
паровое отопление.
Это – в мире опять
потепление,
в мире – стало быть, в доме.
Я сижу с квитанцией жакта.
Мне тепло.
Мне даже жарко.
Мне теперь ни валко ни колко,
а какого еще рожна!
Человеку нужна не елка.
Человеку палка нужна.
 

Пир во время войны

Пью за здравие Мери,

Милой Мери моей.

Тихо запер я двери

И один, без гостей.

Пью за здравие Мери…

А. С. ПУШКИН

 
Я пил за тебя в ресторанах Констанцы,
Я спаивал вдрызг эмигрантский Харбин
В кругу офицеров, забывших про танцы.
Усталых, часами небритых мужчин.
 
 
Едва ль ты оценишь, моя недотрога.
Мужское бездомное наше питье.
Кого б ни встречал на военных дорогах —
Всех пить заставлял за здоровье твое.
 
 
Шофер из Одессы, спецкор из газеты,
И юный корнет, и седой генерал
Трезвели мгновенно, едва из планшета
Твою фотографию я доставал.
 
 
Не знаю, поймешь ли… Но это по-русски,
И фронт – это все-таки фронт, а не тыл…
Прости же, что с каждым я, вместо закуски,
Тебя, как солдатскую пайку, делил.
 

Слыхали ль вы?

Мой голос для тебя и ласковый и томный.

Тревожит позднее молчанье ночи темной.

А. С. ПУШКИН

 
Композитор по имени Григ
И поэт по фамилии Фруг
Напевали: любовь – это рок,
То есть мрак и сплетение рук.
А известный бретер Бержерак,
Дуэлянт, выпивоха, игрок.
Утверждал, что любовь – это грог.
Преферанс, карамболь и трик-трак,
Пара шпаг и взведенный курок,
Секундант, возглашающий «брэк!»,
И соперник, что делает брык.
Так решил он. А некий дурак
Заявил, что любовь – просто трюк,
За которым последует брак,
Тихий брег и семейственный круг.
Но он был никудышный пророк!
Ведь любовь – не домашний порог,
Не пирог, и не сладкий урюк,
И не пара отглаженных брюк…
Львиный рык!
А не ламповый крюк![29]29
Это как заколдованный круг:Есть еще ведь и лефовец Брик.И художник по имени Брак,Режиссер, именуемый Брук,Бриг, что предками звался уструг.Древний грек, африканский царек.И старик, содержащий ларек.И хорек, осторожный зверек.Русла рек, перепутья дорог,И арык, и парик, и порок…Я всего перечислить не мог.

[Закрыть]
О глотатели книжного праха!
Обладатели нежного слуха!
Вам, привыкшим шушукаться тихо,
Сообщаю я тайну успеха.
Вы слыхали? Любовь – это крик.
Что в груди зарождается глухо
И, не слушая аха и оха.
Над вселенной разносится лихо.
И быть может, не так уж и плохо.
Если даже глухая старуха
Вдруг получит от громкого эха
Воспаление среднего уха…
Очевидно, такая эпоха.
 

Сударыня ты моя…

Я знаю: век уж мой измерен;

Но чтоб продлилась жизнь моя.

Я утром должен быть уверен.

Что с вами днем увижусь я…

A. С. ПУШКИН

Когда б любовь мне солнце с неба

стерла.

Чтоб были дни туманней и мрачней.

Хватило б силы взять ее за горло

И задушить. И не писать о ней.

B. СОЛОУХИН

 
Опять – любовь. Ну как не надоело?!
Из века в век долдонят нам одно:
«Любовь, любовь…» Как будто мало дела
И без нее эпохой нам дано.
Оно конечно – я не супротив
Народных празднеств бракосочетанья
(Я сам готов участье в них принять.
Я б наших смирных, мирных поселян
В веселые сгонял бы хороводы:
Пусть судари-сударыни попляшут.
Обильный свой используя досуг);
Я не противник и деторожденья
Готов признать, что и оно не вредно.
Но справедливо ли, что человек
(Вершина мирозданьяl) носит в чреве
Свой плод?
Онтогенез, филогенез,
Мутации, диплоид, хромосомы
И прочие нерусские понятья —
К чему нам это?
Ясно – ни к чему!
Сколь проще размножаться почкованьем
(По-нашему сказать – вегетативно).
Какой тогда получим мы прибыток,
Сколь много сил и денег сбережем!
«Любовь, любовь…»
Скажите-ка на милость!
Она ведь не основа бытия.
И чтоб как можно долее продлилась
Общественно активно жизнь моя,
Чтобы любовь, как пиво или водка,
Мне стать не смела поперек пути,
Я б взял ее, сударыню, за глотку
И – придушил.
Господь меня прости…
 

На полпути к редакции

Трамвай был сказочно красив. Он был без кондуктора. Вместо кондуктора была касса. Такая гигантская копилка, сверкающая никелем, с пломбой и плексигласовым щитком. Она сама сбрасывала внутрь себя медяки, словно проглатывала их. Сбоку было колесико, и если повернуть его, высовывался белый язычок билета. Шлакоблоченко еще не ездил в таких трамваях, и сейчас у него просто захватило дух от восхищения. Что он любил – это технику.

– Граждане, оплачивайте за проезд! – пропела в микрофон вагоновожатая…

«Тихо! Баба как баба», – успокоил себя Шлакоблоченко, глядя ей в спину.

Над кассой висела табличка: «Стоимость проезда – 3 копейки». А может, наоборот: «Билет ничего не стоит, можете не платить». Шлакоблоченко не умел читать.

– Вались отсюда! – добродушно сказал он интеллигентному старичку, снял с него очки и бросил их на заднюю площадку. Старичок, близоруко щурясь, по-пластунски пополз за очками. Шлакоблоченко сел на его место, не торопясь стащил с ноги валенок, размотал портянку, достал четвертной и сунул его в кассу.

– Не забудьте оторвать билет, – пропел тот же ласковый голос.

Шлакоблоченко обомлел.

У него и раньше бывали женщины. С одной он даже переписывался: дескать, фигли-мигли и прочие печки-лавочки. Но такой ласки он еще не знал.

Шлакоблоченко ездил в этом вагоне целый месяц, пока у него не кончился отпуск, и все глядел в спину вагоновожатой…

Я увидел его в тот момент когда он сунул в кассу последний четвертной, аккуратно оторвал билет и бережно спрятал его в валенок. «Какой странный парень», – подумал я. На следующей остановке мне надо было сходить: я вез в редакцию рассказ о Шлакоблоченке.

Хочу в детство

У нас в городе почему-то считалось, что наша крем-сода по газу стоит на втором месте в мире. Не знаю, кто входил в жюри этого конкурса, но и тогда, а теперь и подавно, я не сомневался, что без жульничества тут не обошлось. Я твердо знал, что лучше нашей крем-соды нет и не может быть нигде.

Впрочем, теперь такой крем-соды нет и в нашем городе.

Я рос над розовым морем, в городе моего детства, воздух которого был напоен смешанным запахом йода, тамариска, вяленой скумбрии и одеколона «Красная маска». До пятнадцати лет я ходил по городу в пионерском галстуке. Когда я вступил в комсомол, мама сказала мне: «Боря, ты уже большой, неудобно. Надевай плавки, когда выходишь в город». Насчет того, что неудобно, мама, по-моему, сильно преувеличивала. Она вообще любила одеваться. Даже в самую сильную жару она носила буденновский шлем, носки канареечного цвета и кожаную куртку, крест-накрест перепоясанную пулеметными лентами.

Мама была единственным человеком в нашем городе, которого мы уважали. Остальное население мы делили на курортников и жестянщиков. Курортников мы презирали, а жестянщиков ненавидели. Мы не читали Канта и Конта, но твердо знали, что они контра. Мы не сомневались в этом так же, как и в том, что наша крем-сода – лучшая в мире.

Сейчас я уже немолодой человек: мне восемьдесят четыре года. У меня радикулит и вставная челюсть. За свою жизнь я многое перенес. Вместо галстука я носил тяжелые солдатские штаны. Вместо крем-соды я стал употреблять одеколон «Красная маска», а когда его перестали выпускать, мне пришлось довольствоваться «Шипром». Это все в память о тебе, мой родной город…

Я бы мог родиться и в другом городе, но по теории вероятности родился в этом. Не все в городе моего детства было так лучезарно, но по теории относительности я помню только хорошее. Почему? Наверное, потому, что и за хорошее и за плохое я заплатил сполна по закону стоимости.