Текст книги "Пародия"

Автор книги: авторов Коллектив

Геннадий Попов
(р. 1951)

Николай ГОГОЛЬ

Человек из Миргорода

Так и хочется взять да и рассказать вам что-нибудь этакое. Чтобы запомнилось на всю жизнь. Только вот знать бы, что именно. А если я и сам толком не знаю, что бы вам такое рассказать, то вам-то, любезные читатели, и подавно знать неоткуда. Вы, верно, думаете, что я прикидываюсь, что мне нечего вам рассказывать. А куда там прикидываться, когда еще минуту назад и не думал даже рассказывать вам что бы то ни было…

А вот возьму да и расскажу вам о Фоме Петровиче Крутотрыщенко. Вы его не знаете, да и откуда вам его знать. Разве у вас хватило бы сил запрячь коня. Оставить дома полногрудую жинку и ехать сколько потребуется до самого Миргорода. А ехать вам пришлось бы верст тридцать, не меньше. По дороге, сплошь покрытой народом, спешащим по разным делам, а все больше на ярмарку.

Эх! Что за чудо эта ярмарка! Вся окрестность опутана яркими цветастыми узорами из пестрой людской толпы, телег, до краев наполненных товаром, испуганно орущего или лениво жующего домашнего скота. И все это расположено под изумительно голубым океаном, поднявшимся над землей и застывшим так. Облака уплыли куда-то далеко, чувствуя здесь свою неуместность.

Вот рядом с полотняными лотками, под которыми развешены красные ленты, серьги, оловянные и медные кресты и дукаты, обнимаются парубки с дивчинами.

Вот торгуются не на жизнь, а на смерть немолодой хозяин с чуприной и черноголовый подвижный цыган.

А мелодия ярмарки! Крик, гогот, брань, шум, мычание, блеяние, рев – все сливается в один нестройный мотив.

Что это я вам рассказываю о ярмарке? Будто вы и без меня о ней не знаете. Вот о ком вы действительно ничего не знаете, так это о Фоме Петровиче Крутотрыщенко. Кто же теперь – при нынешних ценах! – поедет в Миргород, чтобы узнать о Фоме Петровиче. Если даже я, хоть и не всегда жалуюсь на свою память, забыл, с чего это я решил рассказывать вам про Фому Петровича. Но коли уж решил, то деваться некуда – надо рассказывать.

В Миргороде Фому Петровича каждый знает. Останови любого сорванца и спроси его – он вам все про Фому Петровича расскажет. Так вам же наверняка недосуг ехать в Миргород и останавливать пробегающего мимо сорванца. Вам лишь бы ко мне приставать с расспросами о Крутотрыщенко.

Фома Петрович всегда, сколько я его помню, имел лет около пятидесяти. Женат он никогда не был. Впрочем, сколько мне помнится, никто и не соглашался выйти за него замуж. «Нашел дуру», – говорили невесты.

Фома Петрович, сколько я его помню, роста был исполинского и силу имел соразмерную. Он сам катался на лодке, гребя при этом веслом искуснее гребца, стрелял дичь не хуже любого охотника и неотлучно следил за косарями, знал наперечет число гарбузов и кавунов на баштане, брал пошлину по пяти копеек с воза, проезжающего через его греблю, без посторонней помощи влезал на дерево и трусил груши, бил ленивых своею страшною рукой и ей же подносил стопку горилки. Почти одновременно он бранился, красил пряжу, бегал на кухню делать квас, варил медовое варенье и хлопотал весь день и весь день поспевал.

Если бы вы хоть раз увидели Фому Петровича, вы бы сразу его узнали. Он бы еще и рта раскрыть не успел. Только взглянули бы – и сразу бы поняли: Фома Петрович. Красные, как жар, шаровары, синий жупан, яркий цветочный пояс, при боку сабля и люлька с медною цепочкою по самые пяты – запорожец, да и только!

А какой плясун был Фома Петрович! Ай какой плясун! Станет, вытянется, поведет рукою молодецкие усы, брякнет подковами – и пустится! Да ведь как пустится: ноги отплясывают, словно веретено в бабьих руках; что вихорь, дернет рукою по всем струнам бандуры и тут же, подпершися в боки, несется вприсядку; зальется песней – душа гуляет.

К тому же он горячо любил своего племянника, которого никогда не видел и видеть не хотел, и тщательно собирал для него деньги, которые не упускал случая спустить все до копейки.

У меня сохранилось письмо, которое Фома Петрович отправил племяннику в Великороссию с полком из Могилевской области.

«Любезный племянник!

Посылаю тебе пять пар нитяных карпеток, что это такое, представления не имею, и это не имеет никакого значения, поскольку они давно пришли в негодность. К тому же хотел отправить тебе четыре рубашки из тонкого холста, но в последний момент передумал.

Я уже в годах, и поскольку все прошедшие года имел удовольствие тебя не видеть, то не хотел бы лишать себя этого удовольствия и в дальнейшем.

Многолюбящий тебя

дядька Фома Петрович.

Чудесная в огороде у меня выросла репа: больше похожа на картошку, чем на репу».

Что вы еще хотите, чтобы я вам рассказал про Фому Петровича? Любил он, чего греха таить, потешить прибауткой. Пуще всего его донимали дивчины и молодицы: покажись он им только на глаза – «Фома Петрович! Фома Петрович! Фома Петрович! А нуте яку-нибудь страховинну казочку! А нуте, нуте!..» – тара-та-та, та-та-та, и пойдут, и пойдут!

И рассказывает Фома Петрович о чертях, ведьмах, о всяческой нечисти, утопленницах, летающих гробах и заколдованных местах. Так рассказывает, что оторопь берет и мурашки до пяток.

А какие друзья и знакомые были у Фомы Петровича! Один другого лучше, талантливей, богаче, известней. И не одного не обходил Фома Петрович своим вниманием.

Как-то поехал он в Петербург, в котором знал только Александра Сергеевича по фамилии Пушкин (Пушкин в то время в Петербурге жил), у него и остановился. А в знак признательности за два нелегких проведенных в гостях года подарил Александру Сергеевичу на память вот эти строки:

 
Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит —
Я не хочу печалить вас ничем.
 

А Александр Сергеевич, видимо предчувствуя, что не увидит какое-то время Фому Петровича у себя в гостях, подарил ему сюжет о мертвых душах. А Фома Петрович подарил этот сюжет мне, когда гостил у меня.

Вот рассказываю вам я о Фоме Петровиче и думаю: ну что за память у меня, невозможно сказать, что за дрянь. Хоть говори, хоть не говори – все одно. Ведь все, что я вам рассказал, не имеет к Фоме Петровичу Крутотрыщенко никакого отношения. Ведь я вам рассказывал об Иване Федоровиче Шпоньке. И к Фоме Петровичу это не имеет никакого отношения. Но если вы хотя бы это из всего мною тут рассказанного уразумеете, и то польза будет Не зря, значит, я тут перед вами распинался. А если бы не эта чертова память, так я бы вам точно рассказал о Фоме Петровиче Крутотрыщенко. Но тут уж, как говорится, делать нечего: о ком рассказано – о том рассказано. Значит, вам суждено знать об Иване Федоровиче Шпоньке, а не о Фоме Петровиче Крутотрыщенко. И большая к вам просьба: хоть вы-то ничего не перепутайте.

Андрей Яхонтов
(р. 1951)

Гумно

Кто в детстве не прохаживался по гумну?

Вряд ли сыщется такой. По гумну любили гулять Чехов и Вересаев, Достоевский и Куприн, Горький и Таривердиев. Известно, что на гумно ступала нога снежного, или так называемого доисторического, человека.

Ранним летним утром, когда восходящее солнце золотит верхушки деревьев, а на листьях подорожника горит крупными изумрудами роса, хорошо мелкой рысью проскакать по гумну… Вдали, похожие на украинские хаты, вздымаются стога, ласточки заводят в поднебесье свою неумолчную песнь, а ты идешь по гумну, и гумно раскрывает перед тобой свои секреты

Много прекрасных, вдохновенных строк посвящено русскому гумну. Но есть еще гумно французское и английское. Славится в мире также австралийское и новозеландское гумно.

Вспомним строки поэта: «Гумнистый цвет твоей губной помады…» А сколько преданий посвящено гумну! Однажды охотник, целый день бродивший по лесу в поисках добычи, прилег отдохнуть на гумне. Ему приснился сон. Он увидел, как по гумну прыгает заяц.

Бессчетное количество тайн хранит гумно. Тайну выпаса и тайну вклада.

Бескрайне и необъятно наше гумно. Редкая птица долетит до его середины. Выйдешь, бывало, крикнешь: «Чу, гумно! Дай ответ!» Молчит, не дает ответа.

Вот какое оно, наше отечественно гумно! Прав был поэт, воскликнув: «Гумно! Как много в этом звуке!»

Таким гумном можно гордиться. Сравниться с гумном по степени популярности среди населения может только жито.

Жито

Пришла осень, и внимание общественности привлекло жито. Словно могучие волны катятся по полю туда-сюда, если налетит хулиган ветер. То-то славно детишкам прятаться среди сочных, крепких стеблей.

Жито издревле почитаемо в народе. Ни хлеба, ни кваса, ни даже экспортного маргарина невозможно произвести без жита.

По степени калорийности жито превосходит разве что солод.

Солод

Уже само название говорит, что без солода невозможно обойтись при засолке помидоров и огурцов, а также лесного или выращенного в теплице гриба. В местах, где на полянах, желая понравиться красавицам тетеркам, токуют глухари, – тут и ищи крепкий, ядреный солод. Прежде чем отправиться в пивбар или просто на концерт, сорвите две-три веточки солода и вставьте в петлицу пиджака – это придаст вашему досугу неизъяснимое наслаждение.

Главный соперник солода в подобных культурных мероприятиях – лебеда.

Лебеда

Гляньте на уходящую вдаль проселочную дорогу… По обе стороны от нее разметало ветви причудливое растение. Но это не лебеда, а чертополох. Лебеда же укромно примостилась в тени мясистых листьев подорожника, заботливо ластится к его сильному стволу. Так юная невестушка жмется к завидному свату или свидетелю жениха.

В узорчатых листьях лебеды много питательных веществ, а из ее сока можно синтезировать искусственный каучук. Известны случаи, когда во время уборочной страды иглами шиповника или шипами кактуса бывали проколоты шины тракторов. Именно с помощью отвара, сдобренного настоем собственной слюны, трактористы задраивали пробоины в колесах и с честью выходили победителями в битве за урожай.

А уж для крохотных птичек колибри нет большего счастья, чем посвистать в раскидистой зелени лебеды.

В части наиболее эффективного использования в народном хозяйстве лебеду оттеснит на второй план, пожалуй, только мотыга.

Мотыга

Кто из влюбленных парубков или солидных, в летах, мужиков не называл свою ненаглядную избранницу «мотыгой»? А ненаглядные избранницы разве не называли своих коханых «мотыгальниками»? Так уж издавна повелось среди наших предков, в колхозах и совхозах, а теперь и на индивидуально-личностных фермерских хозяйствах.

Мотыга, злак из семейства пасленовых, была завезена к нам в середине прошлого века из Дании, куда в свою очередь попала из Америки, откуда ее доставил на своих парусниках Христофор Колумб. Культура эта хорошо приживается в средне-подзолистых почвах Подмосковья, может вызревать также на болотах, среди рисовых и лотосовых плантаций.

Широко известен исторический факт, когда повар хотел с помощью мотыги лишить жизни президента Соединенных Штатов, в услужении у которого работал, но покушение было вовремя предупреждено спецслужбами, и повар во время следующих попыток вынужден был прибегать к помощи оглобли.

Оглобля

Собственно, само растение носит название «гло», «о» – это междометие, которое, как правило, предшествует произнесению наименования растения вслух, последние же три буквы выражают наше к нему отношение. О-гло-бля произрастает исключительно на гумне. От побегов льна, гречихи и конопли о-гло-блю легко отличить хотя бы по характерному запаху, который во время цветения распространяется далеко за пределы гумна. Собственно, по запаху гумно и находят среди прочих угодий.

Также на гумне хорошо приживаются и идут в рост фикусы и березы, а китайские огурцы, пересаженные на его плодородную почву, поражают своими размерами.

Последнее время многие гумна переданы под строительство двух-, трех– и четырехэтажных коттеджей. Здесь теперь слышен визг пилы и стук топора. Поистине неисчислимы дары, которые несет людям гумно. Будем же еще бережней хранить наши гумна, жита, солода, мотыги и лебедушки – неиссякаемый источник наслаждения и бездонный кладезь благосостояния людей!

Вчитываемся в краткие суховатые строки. И с первой же погружаемся в мир интересного человека, чувствуем биение пульса сегодняшней жизни.

Взять хотя бы самое начало! Множество квитанций за телефонные переговоры с самыми различными городами и селами. Уже из этих показательных деталей видно, сколь основательна подготовительная работа, сколь широк круг интересов автора отчета. Он входит в контакт с мебельной фабрикой на Орловщине, консервным заводом в Кобулети, силосно-откормочной базой в далекой степи. Невольно задаешь себе вопрос: зачем ему все это? Тем более ни к мебели, ни к консервам, ни к силосу его служба не имеет ни малейшего отношения.

Столь интригующая завязка, безусловно, подстегивает интерес, заставляет читать отчет и дальше с неослабным вниманием.

Ждешь ответа на возникшие у тебя вопросы. Но дальше новая загадка: железнодорожный билет Москва– Минводы и авиационный – Минводы – Ашхабад (В то время как в командировочном удостоверении ясно указано: пункт назначения – Хабаровск.)

Сочными, яркими мазками рисует автор подробности пребывания в Ашхабаде, зримо воссоздает выпуклые образы официантов и администраторов гостиниц, таксистов и работников спецмедслужбы. Мы как бы переносимся на восточный базар, чувствуем колорит гостеприимного симпозиума дантистов-спелеологов, вдыхаем аромат шашлыков и дынь. И невольно закрадывается сомнение: а не дантист ли он? Не мебельщик ли краснодеревщик?

Да, богат и сложен внутренний мир нашего современника!

Из Ашхабада путь автора лежит через Каракумы – к Иссык-Кулю. Здешние впечатления не в пример беднее: квитанция за починку ботинка, этикетка с хлопчатобумажных носков, ценники на творог… К ним приложены билеты в зоопарк и комнату смеха. В подобном контексте своеобразно воспринимается квитанция за проезд зайцем на теплоходе «Шота Руставели». С неподдельным интересом следишь за все возрастающим к отчету документов именно такого характера.

После этого кажутся скучноватыми накладные на отгрузку и получение мандаринов, без которых, как выяснится позже, автору нечего было делать в Хабаровске. Рыба – за мандарины… Так в отчет властно врывается производственная тема, а заодно приоткрывается завеса над, казалось бы, необъяснимыми зигзагами прослеженного нами маршрута.

В кратких заметках трудно поведать обо всем, что встречаешь в этом глубоко личном свидетельстве очевидца и участника описываемых событий. И все же ясно видно: перед нами характер целеустремленный, сильный, не ведающий сомнений перед трудностями. Умение устроиться в гостинице в номере по рубль пятьдесят шесть за сутки говорит о несомненном и глубоком знании жизни, понимании ее скрытых от непосвященных глаз законов и закономерностей.

Автор не поучает, не подсказывает – и все же исподволь подводит нас к своему глубоко личному ответу на вечные вопросы. И вывод его сформулирован достаточно четко в итоговой сумме расходов.

Однако можем ли мы согласиться с таким итогом?

Вероятно, результат нуждается в существенной корректировке. А именно: с какой стати учреждение должно брать на себя расходы по содержанию стенографистки, в которой не было никакой нужды? В праве ли мы оплачивать беспересадочный перелет из Тюмени в Ялту и обратно (хотя и должны при этом выразить благодарность за неприложение авиабилета Ашхабад – Тюмень?)

Отсутствие в отчете талончиков на постельные принадлежности в поезде Махачкала – Свердловск свидетельствует о том, что не все сюжетные линии автор осмысливает в полной мере, доводит до логического завершения. Немотивированной выглядит и оплата аренды финской бани ценой семьдесят пять рублей за сутки.

И все же, отвлекаясь от подобных частностей, следует сказать: работа проделана большая и значимая. Весомость ее ощутима при попытке взять вес отчета толчком или рывком. Следует признать: это психологически верный документ, обобщивший обширный фактический материал и отмеченный живым аналитическим складом ума. Именно в связи с этим и во избежание распространения подобного рода мастерства и опыта представляется проблематичной передача дела в товарищеский суд.

В данном конкретном случае, на наш взгляд, лучше будет ограничиться административным взысканием, а также удержанием из зарплаты определенной суммы, размеры которой в настоящее время уточняются.

Михаил Казовский
(р. 1953)

Люди «Магнето»

Не спеша разломив папиросу, ОН набил табаком короткую трубку, закурил, медленно прошелся по ковру, еле слышно ступая мягкими сапогами без каблуков.

Как могло произойти, что проиграло «Магнето»? Ведь они же знали, что ОН – болельщик «Магнето». Мало того, от НЕГО исходило указание, чтобы выиграло именно «Магнето». Заговор? Прямой выпад? Дали понять, что в спорте побеждает сильнейший? Это позиция дезертиров. ОН всегда так считал. Спорт неотделим от политики. Разве то, что происходит на поле, главное? Собственно, игра – только результат закулисной борьбы, поединка влияний и воли сильных мира сего… Воли ЕМУ не занимать. Это все понимают. Иначе не смирились бы с тем, что тренеры остальных команд, кроме «Магнето», были обвинены в неспортивном поведении и расстреляны. «Тренера нет – и команды нет», – это ЕГО любимый афоризм. Однако проигрыш «Магнето» говорит о том, что враги засели внутри команды. Пропустить четыре мяча вместо намеченных двух – явный выпад. Кто рекомендовал ЕМУ нынешнего голкипера? Ах ну да, нуда, как ОН мог забыть… ОН ведь никогда ничего не забывает. И они скоро это почувствуют…

ОН подошел к столу и нажал на кнопку. Тут же открылась дверь, и вошел секретарь.

– Соедините меня с тренером «Магнето», – сказал ОН, неторопливо шагая вдоль стола.

– Тренер вчера осужден решением «тройки» на десять лет без права переписки, – доложил секретарь.

– Тогда с начальником команды.

– Он отправлен на поселение.

– Тогда соедините с голкиперам.

– Голкипер убит при попытке к бегству.

– Кто-нибудь там остался? – ОН сердито замер напротив секретаря.

– Нет, команда расформирована, майки изъяты, а трусы сданы на спецхранение.

ОН слегка поморщился:

– Кто распорядился?

– Народный комиссар вашей безопасности.

– Вечно он торопится… Мы с него еще спросим. Со всей революционной строгостью спросим. А пока отмените приговор относительно тренера как ошибочный, возвратите в Москву, пригласите ко мне и не забудьте извиниться перед человеком. Люди – это самое дорогое, что есть в нашем замечательном спорте. Я так считаю.

Сам-друг

Я очень умная. И всегда была умная, когда еще выступала: так по-умному проводила болевые приемы сопернице, что она тут же начинала пузыриться слюной и ладонью колошматить по татами – дескать, отпусти. Но потом я сглупила: выскочила замуж за Юджина, гениального фигуриста, которого я скрутила удушающим приемом слева, только он оказался бисексуалом и сбежал от меня к Валерке, а я осталась сам-друг с Викешей на руках, от четвертого брака. После я отдала Викешу в интернат для дебилов – он и есть дебил, потому что его отец, бывший теннисист, пил по-черному, – и еще выступала три сезона, пока не стала колоться, нюхать и колесить. Жить мне осталось всего ничего, так нагадала моя подруга Ариша, которую не пустили на первенство в Болгарию, и она с горя начала встречаться с Гаврюхой, которого выгнали из команды за допинг. Мы каждый вечер у нее собираемся сам-семь: Юджин с Валеркой, я, Гаврюха, Ариша, Пыльник – бобслеист, битый-перебитый, у которого то и дело отстегиваются протезы рук и ног, и его новая деваха Эльвира, конькобежка, славящаяся тем, что даже в постели не снимает коньков. И это всех мужиков дико возбуждает Мы поем, пьем и куролесим, пока не приходят соседи с милицией, но мы и их приглашаем к столу и к постелям, и они туг же остаются. Ничего, вырастет Викеша, я его заберу из дебильного интерната, выучу на боксерского рефери и тогда уже спокойно загнусь. Я же умная.

И у нас в компании все такие.

Дмитрий Храповицкий
(р. 1954)

Иосиф БРОДСКИЙ

Куда подальше

Пусть и вправду. Постум, курица не птица,

но с куриными мозгами хватишь горя.

Если выпало в Империи родиться,

лучше жить в глухой провинции у моря.

 
Позвонила мелкоязвенная баба.
Говорила о понятии «семь сорок».
Я сидел и выражался очень слабо.
Ненавижу дилетанток-режиссерок.
 
 
Наконец она ушла курить на кухню.
Телефон у них с супругом свято место.
Я решил, что уже скоро трубку бухну
(или трахну – это, правда, неизвестно).
 
 
Поступая в категорию бессмертных,
я давно хотел сказать своим знакомым:
не звоните мне, ведь я звонков ответных
не приемлю в понимании совковом!
 
 
Покрываюсь восхитительнейшим потом,
потому что где-то рядом бродит муза.
Я, конечно, сообщил ей: мекум порто[53]53
  Omnia mеa mеcum porto – «Все свое ношу с собой», сказал древнегреческий философ Биант.


[Закрыть],
но глупа она. как жидкая медуза.
 
 
Греет мысли мне товарищ из парткома,
говорит, что все стихи мои читает.
Это, братцы, 40 лет уж мне знакомо.
Интересно, где он их приобретает?
 
 
Пробегусь сейчас до Финского вокзала,
а потом еще в Европу до обеда…
Что? Семь сорок? Как меня ты напугала!
Я же даже в Абу-Даби не поеду.